Глава тринадцатая

Марина приходит ближе к обеду, когда мы с Элей уже заканчиваем утреннюю прогулку. Я помню, что обещала Ане прийти и поиграть, но решаю сделать это после обеда. На поход в гости сейчас нет ни сил, ни желания. Тело немного ломит после произошедшего утром, но куда сильнее ноет душа.

Я не могу ненавидеть Сергея. Предательство брата сложно понять и осознать, а еще сложнее пережить снова. Костя намеренно использовал меня, чтобы ударить в самое больное место, и у него это отлично получилось. Ему плевать, что будет со мной, что почувствует его брат. Лишь бы дотянуться, уязвить. Не представляю, за что можно так ненавидеть близкого человека.

Эля, конечно, видит, в каком я настроении. Крутится рядом, ластится, волнуется. Пытаюсь улыбнуться ради нее, но улыбка выходит вымученной.

— Ты заболела? — спрашивает племяшка.

— Нет, не заболела. Просто грустно.

— Почему?

— Не знаю. Иногда бывает грустно без причины.

И тут это ангельское создание выдает:

— Ты влюбилась?

Я смеюсь.

— Где ты такое услышала? Нет, я не влюбилась. Просто взрослые иногда друг друга обижают и расстраиваются по пустякам. Скоро придет Марина, поиграете с ней, а я немного посплю и буду снова веселая, хорошо?

Марину привозит Рома, сюда не ходит общественный транспорт, а на въезде в поселок дежурит охрана. По виду подруги совершенно ясно, что масштабы жизни, к которой привык Сергей Серебров, она недооценила.

Мы заходим в дом, и я даже веселюсь, наблюдая за ее удивлением.

— Это точно дом?

— Точно. И в нем живут три человека, не считая нас с Элей. Сергей, его брат и экономка Рита.

— Нафига такой здоровый? Здесь может одновременно жить вся музыкалка!

Твоя музыкалка, Марина, намного счастливее всех здешних обитателей.

Пока Эля обедает, я показываю Марине стену с наброском. И, хотя я рассказывала, чем здесь занимаюсь, она, кажется, до сих пор мне не верила.

— Так ты реально занимаешься интерьером? — спрашивает она с подозрением.

Мне одновременно и смешно и обидно.

— За кого ты меня держишь?

— Что? Я думала, ты с ним спишь, а картина так… для прикрытия. Но с такой площадью времени на романы не остается.

И тут я заливаюсь краской, потому что вдруг понимаю, что если перевести все мои часы работы над стеной в часы чистого времени, едва ли наберется на полный рабочий день.

— Ну вообще все сложно, — вздыхаю.

— Расскажешь?

— Потом. У Эльки длинные уши. Она уже с утра заявила, что я влюбилась.

— Я бы сказала то же самое, если бы тебя не знала. Кстати, твой бывший приходил.

При упоминании Дениса я напрягаюсь. Зачем он приходит? Почему не оставит меня в покое? Наверное, стоит пожаловаться Сереброву. Или не стоит… страшно представить, что может сделать Сергей, сегодня я увидела, как выглядит его ревность и до сих пор чувствую себя так, словно меня пропустили через мясорубку.

Элька висит на Марине добрых десять минут, а потом я провожаю их в комнату с роялем. Даже суровую и скептически настроенную к Сереброву подругу пронимает музыкальный зал. Светлый, просторный, с отличной акустикой. Мне кажется, ей даже касаться дорогущего инструмента страшно. Первые ноты неуверенно растворяются в послеобеденных лучах солнца.

Пока Марина играет и Эля при ней, я иду к себе. Точнее, собираюсь идти к себе, чтобы поспать, а ноги сами приносят меня к двери комнаты Кости.

С минуту я колеблюсь. Мне не хочется быть такой, как Сергей, позволить злости заставить совершить глупость. Но как же осточертело быть правильной и разумной! Не делать то, что хочется, потому что нужно заботиться об Эле. Не говорить то, что думаешь, чтобы не навредить себе. Сколько же раз хотелось за себя постоять, наплевать на последствия и просто отплатить миру той же монетой.

Женя, будь сильной. Женя, думай об Элине. Женя, ты ее единственная надежда.

Мне даже оплакать родителей не дали. Приходилось цеплять идиотскую улыбку и забирать Эльку из садика, чтобы не нанести ей травму.

Надоело.

Я вхожу в комнату и Костя, сидящий за компьютером, оборачивается. Удивительно, но на его губах играет улыбка. Весело…

— Орал? — спрашивает он. — Братик не любит, когда трогают его игрушки…

— Что в тебе не так? Я смотрю и не могу понять. Зачем ты это сделал?

— Поцеловал тебя? Ты мне понравилась. Мне давно не нравились девушки, конечно, но я еще помню, что завоевывать их лучше с наглостью…

— Веронику ты тоже наглостью завоевывал?

— Женя, ты же сказала, между тобой и братом ничего нет… Что ты просто рисуешь.

Он выглядит действительно удивленным, но вот незадача — я ему не верю.

— Я сказала, что не сплю с ним. И не спала.

— Я подумал, ты свободна. Вот и все.

— Хорошо, тогда ты можешь абсолютно честно сказать, что поцеловал меня просто потому что захотел, а не потому что услышал шаги брата на лестнице.

Смотрю, ловлю признаки лжи, но на самом деле их даже ловить не надо: Костя угрюмо молчит.

— Вы всегда используете людей, как шарики для пинг-понга? Сначала ты используешь меня, распуская о брате слухи, потом целуешь у него на глазах. Тебя, конечно, не должно волновать, что будет со мной, но это не вяжется с теорией про "нравишься".

— Тебя вообще-то никто не заставлял верить слухам, и уж тем более интересоваться ими у Сереги. Проверила правдивость? Нормально стоит?

В голосе Кости отчетливо звучит "сама виновата", и меня накрывает обидой. Он говорит то, в чем упрекают меня многие. В Элином саду: я была виновата, что не могла сдать деньги на очередные занавески. В парке: виновата в том, что не нарисовала пожилую и полную заказчицу семнадцатилетней воздушной ланью. В том, что не умею быть матерью, что не даю отпор Сереброву, что не умею держать язык за зубами.

И разбираться в людях не умею.

— Ты прав. Меня никто не заставлял тебе верить.

Потом я буду поражаться тому, что у меня хватило духа. Я подхожу к стене, снимаю с нее свой рисунок, достаю из рамки и рву на мелкие кусочки. Костя выглядит ошеломленным, открыв рот, он смотрит на мои руки, на то, как от замка и драконов остаются лишь разрозненные клочья бумаги.

— Оставайся здесь один, Костя. Ты сделал для этого больше, чем требовалось.

Порывом ветра распахивается окно. Обрывки рисунка разлетаются по комнате. Я выхожу, переступив через клочок, на котором нарисован темный дракон на фоне неба.

Никогда еще мне не было так паршиво, как сейчас. Я должна чувствовать что-то иное… прокручивать в голове это утро или, возможно, корить себя за удовольствие, которое получила. А не обижаться на весь свет и жалеть себя по кругу, уже даже неясно, за что.

ПМС, что ли?

Меня накрывает вдруг дикой паникой, прямо у дверей комнаты. Сергей не предохранялся, я даже не вспомнила об этом! И если в его здоровье я уверена, то беременность… дрожащими руками я лезу в телефон, где храню календарь, и выдыхаю: это действительно ПМС. Значит, шансов забеременеть нет? Или есть… как мало я знаю о собственном организме.

Вместо сна я сижу в интернете, гуглю последствия незащищенного секса и, к концу часа, отведенного Марине, уже смиряюсь с тем, что они неизбежны и ужасны. Потом становится смешно: в интернете даже насморк ведет к смерти.

Марина сама приводит Элю в комнату. Или наоборот, ей дорогу показывает Эля… на самом деле я злюсь на себя за то, что не встретила их сама, потому что мне не хочется, чтобы подруга видела комнаты, в которых нас поселили.

— Э-э-э… — ее ожидаемо пугает обстановка. — У него есть дети?

— Нет.

— Откуда тогда детская?

Умная Маринка. Боевая, такая со всем справится.

— Не знаю. Может, купил готовый дом и она там была.

Моя ложь звучит настолько неубедительно, что мне за нее адски стыдно. Но ничего в голову не приходит, никакого объяснения.

— Жень, ты уверена, что все в порядке? — спрашивает Марина. — И что этот Серебров… ну-у-у… нормальный?

А я вспоминаю, как мы занимались любовью, и в животе начинают порхать бабочки — совсем не метафорическое выражение в моем случае. Это действительно похоже.

— Он своеобразный, но не злой человек. Эле здесь нравится.

— Да, я как раз об этом. Смотри, вечером у нас концерт в музыкалке и утренник, для детей, большое представление, всякие игры на свежем воздухе, призы. Я подумала, может, возьму Элю с собой? Пусть побегает, поиграет. Вас же уже выписали, так?

Врач сказал, что для Элины нет противопоказаний возвращаться в сад или кружки, но я все равно колеблюсь. Не столько из-за других детей, сколько от того, что мы с племяшкой еще ни разу не были друг от друга так далеко.

— Завтра утром я ее привезу… ну Женьк, ну я же тоже соскучилась!

— Эля, — я решаю спросить виновницу кипиша, — ты хочешь с тетей Мариной на праздник?

— Да! — прыгает и хлопает в ладоши. — Хочу!

Вздыхаю. Мне придется научиться отпускать ее. В гости, на утренники, в поездки, в школу.

— Ты что, мне не доверяешь? — с улыбкой спрашивает Марина, но глаза у нее серьезные.

— Я рассчитывала, что отпускать ее с ночевкой начну немного попозже. Лет так через десять минимум.

Мы смеемся, а Элька радостно бежит собираться. Я предлагаю ей взять игрушек, чтобы дома у Марины не было скучно, но из всего богатства Эля неизменно берет своего любимого кролика, купленного Серебровым.

Я настаиваю, чтобы Марина и Эля со мной пообедали, не хочу оставаться одна и уныло жевать морепродукты под аккомпанемент тоски. Потом провожаю их, долго машу машине у ворот.

Ну вот. Теперь и Элька меня бросила.

Пишу смску Ане, что сегодня мы прийти не сможем, а затем медленно бреду по лесу к дому. Так странно… порой меня накрывают мысли о том, что я не справлюсь с воспитанием Эли. Поначалу я была в шоке, я не хотела становиться матерью в двадцать, я хотела учиться, развлекаться, влюбляться и рисовать. Но существовало слово "надо", и, стиснув зубы, я впряглась в опеку, потому что больше попросту никого не осталось.

А сейчас, когда Элина уехала на денек, чувствую, что скучаю по племяшке. И что дом теперь кажется особенно пустым и холодным.

Рита уходит пораньше, к врачу, оставляя ужин. Костя вряд ли снова выйдет, а Сергей на работе, так что я совсем одна. Рисую, так много и долго, что затекают руки и ломит спину. Когда часы в гостиной бьют семь, я вдруг вспоминаю о том, что в восемь вернется Серебров, а я должна рисовать. Он ведь даже рубашку оставил…

Если не прервусь, то завтра не поднимусь с постели, так что час до возвращения Сергея валяюсь в постели и смотрю какой-то старый сериал. А без пяти переодеваюсь в рубашку и понимаю, что от волнения немного дрожу.

Это не работа, конечно, а одно название. Мне неудобно рисовать в той одежде, что просит Сергей. В девушке, облившейся с ног до головы черной краской мало эротичного. Так что я прорабатываю тонкой кистью мелкие элементы, меняю в некоторых местах эскиз, добавляя новые идеи. И жду, ладони леденеют в мучительном ожидании знакомых тяжелых шагов.

Когда я их все же слышу, даже не сразу понимаю, что это не воображение подкинуло мне иллюзию, а действительно Серебров вошел в зал.

И смотрит своим пронзительным изучающим взглядом. Он каждый раз смотрит так, что я начинаю чувствовать себя все той же девушкой, оказавшейся не в том месте, не в то время и влюбившейся не в того парня.

— Не думал, что ты спустишься.

— Я же у вас работаю.

Он вдруг достает из кармана и протягивает мне блистер с двумя небольшими белыми таблетками.

— Выпей.

— Что это?

Я невольно читаю название и вспыхиваю от макушки до пяток. Одновременно хочется двинуть Сереброву в челюсть и провалиться сквозь землю.

— Я не предохранялся. Это экстренная контрацепция.

— Не буду.

Мужчина выглядит удивленным.

— Прости?

— Я не буду это пить. Это сильное лекарство. У него есть побочки.

— А остаться одной с двумя детьми — недостаточно сильная побочка? Пей, я сказал.

Но я могу быть упрямой. Не могу сражаться, не могу отбиваться, но могу упереться рогом и уйти в глухую оборону. Что с успехом и делаю.

— Ты ведь понимаешь, что привязать меня ребенком не получится?

Я могу сказать, что риск забеременеть минимален, показать календарь, привести сотню аргументов, но Серебров сейчас меня так бесит! Поэтому молчу и смотрю в его глаза, тону во тьме.

— Я. Не буду. Это. Пить.

Сегодня я постоянно себя удивляю: хватаю блистер и швыряю в камин. Получается так метко, что сама себе поражаюсь и маска холодной решимости сменяется растерянностью.

Мы смотрим друг на друга, а в голове вертится один-единственный вопрос "Что мы творим?".

Потом Сергей меня целует. Хотя я бы слукавила, если бы стала утверждать, что целует меня он. Мы тянемся друг к другу одновременно и сложно сказать, кто отдает больше. Мне нравится чувствовать горячие твердые губы, нравится, как он сжимает мои волосы в ладони. Даже рука, спускающаяся по спине к краю рубашки вызывает приятную дрожь.

Не нравится только одно: убеждать себя, что в этой сделке нет ничего личного, кроме страстного желания обеспечить Элино счастливое будущее и платы за ее здоровье. Потому что с каждым днем личного все больше.

Звонок мобильника возвращает нас в реальность, медленно и неохотно. Не выпуская — Сереброву хватает усилия одной руки, чтобы крепко прижимать меня к себе — он отвечает.

— Что? Серьезно? Вызвали?

Я пытаюсь вслушаться в слабый звук голоса собеседника, но ровным счетом ничего не понимаю.

— Хорошо. Я еду. Без меня ничего не подписывать.

Он убирает мобильник обратно в карман.

— Жаль, — усмехается Сергей, — я надеялся, что раз ты сегодня без ребенка, у меня получится заняться тобой без постоянного опасения, что ты сорвешься вытирать сопли. Но, похоже, мне надо на работу. Дом твой. В моем кабинете, дверь рядом со студией, есть бар. Можешь пользоваться.

Сейчас очень хочется покусать Рому, который наверняка доложил хозяину, что отправил ребенка вместе с Мариной. Мог бы хоть предупредить. В больнице, когда он принес булочки с корицей, мне показалось, я ему нравлюсь. Мог бы и не сдавать, создать мне иллюзию частной жизни.

— Спасибо. Думаю, обойдусь чаем.

— Зря. Тебе не помешает выпить. Раз уж ты все-таки не залетела.

— Что… — Я снова краснею. — Как вы…

— Я же не дурак. У тебя на лице читаются все твои секреты, Женя.

Он задумчиво смотрит на стену, где готова уже четверть рисунка. Самая простая четверть, впереди еще очень много работы, но все же декор обретает очертания.

— Отдохни. Не хватало еще надышаться краской и начать ловить глюки.

Серебров нарочито заботливо поправляет мои волосы и уходит, оставляя после себя лишь горящие от поцелуев губы и совершенную растерянность. Я чувствую себя глупо, стоя посреди гостиной в одной рубашке.

А еще ощущаю досаду: с самого утра он ни разу не назвал меня Кисточкой.

Но в одном Сергей прав: надо отдохнуть. Пожалуй, стоит хотя бы на один вечер перестать стесняться и, раз уж судьба освободила меня от присутствия Эли и Сергея, посвятить время себе. На кухне я нахожу свежие ягоды и сыр, сервирую легкую закуску на ужин и отношу в комнату.

Затем иду в ванную и набираю воду. С пеной, ароматными гелями и масляными шариками, делающими кожу мягкой и нежной. Долго валяюсь, рассматривая рефлексы от ламп на глянцевых стенах и потолке. Так хорошо, спокойно. Даже несмотря на то, что совсем рядом комната Кости, я чувствую себя не так уж и паршиво.

Неужели для душевного равновесия мне не хватает редких выходных наедине с самой собой?

Когда возвращаюсь к себе вдруг вспоминаю о кабинете. И о баре. Иду туда ради любопытства, просто чтобы посмотреть на святая святых Сергея Сереброва: его рабочее место.

Впрочем, он наверняка все время проводит в офисе, потому что кабинет хоть и красивый, но необжитый. На моем столе, даже если я не рисую, всегда куча бумажек, стикеров, исписанные блокноты и пачка какого-нибудь печенья. Кабинет же Сергея роскошен, идеально чист и будто не имеет хозяина.

Я сажусь в глубокое кожаное кресло, провожу пальцем по идеально гладкой столешнице. Мне нравится здесь, возможно, я бы даже решилась попроситься сюда порисовать. Умиротворяющая и вдохновляющая атмосфера. А еще много книг. Бумажных, дорогих изданий. Даже по детской, которую он приготовил для Эли, видно, что к книгам Серебров неравнодушен. А здесь словно увеличенная копия Элиной комнаты в плане книг. Хочется рассмотреть их все, что я и делаю. Только доставать и даже трогать не решаюсь.

А вот бар, расположенный в высоком и узком шкафу, открываю.

— Вот это да-а-а, — вырывается у меня. — Если фирма разорится, то он смело может торговать элитным алкоголем.

Я и названий таких не знаю. На верхних полках крепкие напитки, на средней — вино и шампанское, а внизу очаровательная коллекция крошечных бутылочек, судя по этикеткам — со всех концов света. Интересно, он сам везде побывал, или это подарки?

Сначала думаю закрыть бар и уйти к себе, понимая, что лишку задержалась в чужой комнате, но потом все-таки прихватываю одну особенно красивую бутылку. В конце концов, я заслужила поощрение. Вкусное вино вполне за него сойдет.

Вернувшись в комнату, готовлю нехитрый ужин и понимаю, что почти счастлива. Я лежу в огромной мягкой постели, обложившись подушками, напротив висит здоровый телек, на котором я смотрю старый, вызывающий приятную ностальгию, сериал. Сыр и ягоды невероятно вкусные, шампанское легкое, игристое и сладкое. Мне давно не было так хорошо.

Телефон периодически мигает сообщениями. Сначала отчет о празднике от Марины и фотография довольной, но практически засыпающей в макароны, Эльки. В ответ я посылаю фото фруктов и бокала, на что подруга беззлобно поддевает:

"Смотрите-ка, жена олигарха. Не привыкни там, а то больно будет падать на грешную землю".

От такого сравнения мне смешно.

Второе сообщение с незнакомого номера. Впрочем, я быстро понимаю, от кого оно.

"Что ты делаешь?"

Удивительно, что Серебров знает мой номер и вот так легко пишет.

"Почти сплю и одним глазом смотрю сериал".

"О чем?"

"О Супермене".

"Любишь мальчиков в трусах поверх колготок?"

"На самом деле мне ближе Лекс Лутор".

"Как бар?"

"Разорила его на бутылку шампанского".

"Значит, ты пьяна?"

"Скорее обпилась газировки и теперь икаю".

"Я мог бы велеть Роме привезти тебя в офис".

"Чтобы я уснула на диване? В вашем кабинете есть диван?"

"О да, в моем кабинете есть стол, диван и еще парочка поверхностей, где я могу тебя трахнуть".

На это я не знаю, что ответить, поэтому молчу. Но следить за сюжетом уже не выходит. Даже на расстоянии я чувствую, словно Сергей находится рядом. И даже не знаю, уютно мне в такой компании или нет.

"Нарисуешь мне еще кое-что?"

"Две стены одновременно я не потяну".

"Нет. Картинку".

"Хорошо. Какую?"

"Угадаешь?"

Я знаю, что он хочет увидеть. И даже знаю, что могу нарисовать.

"Может, купите фотоаппарат? Он запечатлевает моменты быстрее и качественнее меня".

"Хочешь, чтобы я тебя поснимал?".

"Можно я порисую в вашем кабинете?".

Он так долго молчит, что я уже жалею о просьбе.

"Можно. К утру сделаешь?"

"Да".

Поспать не получится. Я не знаю, зачем согласилась, но пальцы уже горят, а в голове образ будущего рисунка. Понятия не имею, какой силой обладает Серебров, что одна его просьба вдохновляет меня рисовать то, о чем даже подумать страшно.

Спустя полчаса я уже сижу с чашкой кофе в его кабинете и делаю наброски. Чувствую себя по-глупому счастливой. Когда еще доведется посидеть в такой роскоши? Хотя я смотрюсь в большом кабинете не как хозяйка, а скорее как дочь хозяина, в отсутствие родителя забравшаяся похулиганить. Да, если бы Серебров вел чуть более разнузданный образ жизни, я могла бы быть его дочерью. Хотя в семнадцать лет — это все-таки очень разнузданный… хорошо, что его накрыло к тридцати семи.

Я хихикаю собственным мыслям: это все шампанское.

На этот раз эскиз рождается быстро, но, когда я заканчиваю последнюю линию, щеки уже горят. Слишком откровенной выходит картина, слишком личной. Мне удается сохранить баланс между эротичностью и пошлостью. Но это граница, дальше я не смогу играть по своим маленьким правилам.

Мне приятно и одновременно страшно, что рисунок того, как мы стоим под струями воды в тесной душевой, будет висеть в мастерской.

О Сереброве я не знаю ровным счетом ничего. Откуда у него столько денег? Как он начинал? Где учился? Я знаю лишь то, что у него есть бывшая жена Вероника, а еще что Денис пытался его обокрасть. Он обо мне знает почти все, а о себе ничего не рассказывает…

Может, книги помогут понять, что Сергей Серебров за человек?

Подхожу к шкафу и рассматриваю ряды корешков. Классика, коллекции фантастики, биографии. Шикарные издания. Интересно, если я попрошу на пару вечеров Булычева, откажет? В моем мире такая книжка стоит много, а в его вполне может валяться рядом с кроватью, забытая после ночной бессонницы.

Пальцем я касаюсь кожаной обложки, читаю названия и выбираю, что рассмотреть поближе. Наконец останавливаюсь на Гамильтоне. Я любила в детстве его фантастику и с удовольствием перечитала бы сейчас.

Сажусь обратно в кресло, осторожно, боясь повредить, открываю книгу. Внутри мелованные вклейки с иллюстрациями. Я уже смутно помню сюжет, а вот ностальгия накрывает незаметно. Все это: книги, рисунки, сборные модели — признаки человечности Сереброва. Он не зверь и не бог, а просто мужчина. В жизни которого была несчастливая любовь, неудачная семья и еще, похоже, кучка…

Я замираю, потому что между страниц нахожу свернутый вдвое листок. Интуиция подсказывает, что лучше бы мне поставить книгу на место, но пальцы сами разворачивают фотографию.

Это УЗИ. И если я хоть немного понимаю в подобных вещах, это УЗИ беременной… Вероники. Ее имя стоит наверху.

Вот это точно не мое дело. Но прежде, чем я успеваю захлопнуть книгу и убрать на место, слышу голос Сергея:

— Какого хрена ты делаешь?

В нем не просто холод, в нем ледяная сталь.

— Извините… я не хотела, я…

— Не хотела рыться в моих вещах?

— Я просто взяла книгу, немного почитать.

— Речь шла о рисовании, Женя. А не о чтении. Если тебе хочется почитать — попроси Рому свозить тебя в книжный.

— А если мне хочется свободы?

— Могу передать счета за лечение и катись.

Я вздрагиваю и поднимаюсь с кресла. Серебров смотрит, как на врага.

— Иди спать. Уже почти утро.

— Я действительно не хотела лезть. Этого больше не повторится.

— Не сомневаюсь.

Я прохожу мимо него, выхожу в коридор и слышу, как Сергей запирает дверь кабинета. Вместе с моими рисунками, которые так и остаются на столе. С открытой книгой, в мир которой меня не пустили. И с фотографией ребенка, судьбу которого я не знаю, но не сомневаюсь в ее печальности.

Человечность Сереброва — ключ ко многим бедам.