Глава 26

АНТОНИНА

Улыбка сходит с его лица. Он отходит от окна и направляется ко мне. Медленно, внимательно, будто боится спугнуть. А я слишком остро чувствую, какой он высокий, как мало между нами воздуха, как тесно становится в кабинете, хотя здесь полно места.

Он останавливается совсем близко. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо. Его взгляд скользит по мне, задерживается на виске, где все ещё виднеется синяк после сотрясения. И вдруг он осторожно касается меня, едва-едва, кончиками пальцев.

Я дёргаюсь и отстраняюсь раньше, чем успеваю подумать.

Его рука тут же замирает в воздухе.

— Что случилось, Антонина? — спрашивает он уже серьёзно, без своей мягкой усмешки.

Я смотрю на него несколько секунд. На его лицо, на эту внезапную заботу, на спокойствие, которое бесит меня ещё сильнее.

— Вы наняли новую секретаршу? — отвечаю я вопросом на вопрос.

Григорий Андреевич на секунду становится мрачнее тучи. Брови сходятся, во взгляде мелькает что-то тяжёлое, резкое. Но в следующее мгновение, это выражение вдруг уходит, будто солнце пробивается сквозь тучи. Уголки его губ поднимаются. Потом ещё выше. И вот он уже смотрит на меня почти откровенно весело.

— Антонина… — тянет он, и в голосе его слышится плохо скрываемое удовольствие. — Вы сейчас что, ревнуете?

Я вспыхиваю так резко, будто меня не словами, а кипятком ошпарили.

— Что? Нет! — выходит слишком быстро, слишком громко, слишком неправдоподобно.

Он хмыкает.

— Да?

— Нет, — повторяю я уже сквозь зубы. — Не выдумывайте.

Мне хочется провалиться сквозь пол. Или, ещё лучше, чтобы пол провалился под ним. Потому что он мгновенно угадал. Даже не угадал, а считал. Вытащил наружу то, чему я сама не хочу давать имя, ибо да. Я ревную его.

Молчи, Тоня. Просто молчи.

Не говори ничего.

Не усугубляй.

Он всё ещё твой начальник. Не твой парень. Не твой жених. Не твой мужчина, чтобы устраивать здесь сцены. Он твой директор. Директор, от которого зависит твоя работа, зарплата и, если уж на то пошло, весь порядок в твоей жизни.

Но, как назло, молчание тоже выдаёт меня с головой.

— Я задал обычный вопрос, — спокойно говорит он, и эта его спокойная интонация бесит меня ещё сильнее. — А вы вошли ко мне с таким лицом, будто я как минимум совершил предательство.

— У меня было обычное лицо.

— Нет, — мягко возражает он. — Совсем не обычное.

Я складываю руки на груди, будто это может помочь собрать рассыпавшееся самообладание.

— Я просто спросила, почему в приёмной сидит посторонняя женщина.

— Посторонняя? — Он приподнимает бровь. — Она работает здесь уже неделю.

— Вот именно. Уже неделю.

Он несколько секунд смотрит на меня, и в глазах у него всё ещё пляшут смешинки. Потом, видимо, решает всё-таки сжалиться надо мной и перестаёт развлекаться за мой счёт.

— Хорошо, Антонина. Давайте без драм. Я вам объясню.

Он отходит к столу, опирается ладонью о край, и голос его становится уже деловым и ровным.

— Во-первых, — говорит он, — если вы помните, ещё до вашего больничного я поручал вам заняться поиском помощницы.

Я открываю рот, чтобы возразить, и тут же закрываю. Потому что да. Было. Он действительно говорил. И не один раз. Но я думала, что он наказывал меня таким образом.

— Во-вторых, — продолжает он, — неделю без секретаря я не выдержал. У меня достаточно своих задач и ответственности. Когда приёмная остаётся без человека, всё начинает сыпаться. Звонки, документы, встречи, посетители, согласования — это не исчезает только потому, что вы на больничном.

— Я понимаю, — говорю я тихо, но он уже вошёл в тот тон, когда его лучше не перебивать.

— Нет, судя по вашему появлению, вы как раз не понимаете. Бизнес не может позволить себе простой без секретаря. Ни на неделю, ни тем более на больший срок. И мне, признаться, очень странно, что я вынужден объяснять вам такие очевидные вещи.

Слова звучат ровно, почти вежливо. Но меня они всё равно задевают.

Я медленно выпрямляюсь.

— То есть я ещё и виновата в том, что пошла на больничный? Но я же говорила, что могу выйти сразу…

Он устало вздыхает.

— Не передёргивайте. Я этого не говорил.

— Но прозвучало именно так.

— Прозвучало так только у вас в голове, — отвечает он жёстче. — И я готов списать это на ваше недавнее сотрясение. Так что, да, я прощаю вам ваше неуместное поведение.

Прощает.

Он меня прощает.

Я даже не сразу нахожу, чем дышать. Несколько секунд просто смотрю на него, не веря, что он это произнёс. Будто поставил меня на место одним движением. Будто я маленькая девочка, которая закатила истерику из-за чужой куклы.

— Благодарю за великодушие, Григорий Андреевич, — говорю я таким ровным голосом, что сама пугаюсь. — Разрешите идти?

Он чуть щурится. Кажется, понимает, что перегнул. Но отыгрывать назад уже поздно.

— Антонина…

— Вы же не можете позволить себе простой без секретаря, — напоминаю я. — Не смею мешать вашему бизнесу.

Я разворачиваюсь раньше, чем он успевает ответить, и вылетаю из кабинета так быстро, что дверь за моей спиной почти хлопает.

В приёмной воздух кажется прохладнее, но мне от этого не легче. Руки дрожат от злости и унижения. Я подхожу к своему столу, хватаю первую попавшуюся папку, вторую, какие-то распечатки, пытаюсь сделать вид, что у меня масса срочных дел. Хотя на самом деле перед глазами всё плывёт.

Спокойно. Только спокойно.

Одна папка выскальзывает из рук и с глухим шлепком падает на пол. За ней вторая. Листы веером разлетаются по плитке.

— Ой, — раздаётся рядом бодрый голос. — А я уж подумала, у нас землетрясение началось.

Я резко поднимаю голову.

Ольга — та самая новая секретарша — сидит за дополнительным столом и с вежливой улыбкой наблюдает за моим позором. Она моложе меня, очень ухоженная, со свежим маникюром и таким безупречным видом, будто с утра не работала, а снималась для рекламы офисной мебели.

— Ничего страшного, — добавляет она. — После больничного координация иногда подводит. Вам помочь?

Я приседаю за бумагами.

— Спасибо, я как-нибудь справлюсь.

— Да я вижу, — с готовностью отвечает она и всё-таки поднимается, чтобы подобрать пару листов. — Просто хотела помочь.

Она протягивает мне бумаги. Я беру их слишком резко.

— Благодарю.

— Не за что. — Она склоняет голову набок. — У вас здесь, похоже, очень… эмоциональная атмосфера.

Я застываю.

— Что, простите?

— Да ничего такого, — говорит она загадочным голосом. — Просто у директора лицо было интересное, когда вы вошли. А когда вышли — у вас. Сразу видно: работа кипит.

Я медленно распрямляюсь, прижимая папки к себе.

— Вам лучше заниматься звонками, Ольга.

Она улыбается ещё шире.

— Уже занимаюсь. Кстати, Григорий Андреевич просил до обеда подготовить ему документы на подпись. Я взяла на себя смелость разложить их по приоритету. Надеюсь, вы не против?

Вот ведь. Взяла на себя смелость.

— Если вас для этого наняли, значит, не против, — отвечаю я.

— Чудесно. Тогда мы сработаемся.

Ее слова режут слух.

Я аккуратно кладу папки на стол, хотя хочется швырнуть их так, чтобы снова всё рассыпалось. Сажусь в кресло, включаю компьютер, двигаю мышкой, смотрю в монитор и не вижу ни строчки. Щёки всё ещё горят. В груди то и дело поднимается новая волна злости — на него, на себя, на эту улыбающуюся Ольгу, на собственную глупость.

Я его ревную?

Господи.

Я сжимаю зубы.

Из кабинета доносится короткий звонок внутренней линии. Ольга тут же берёт трубку.

— Да, Григорий Андреевич… Конечно… Сейчас передам.

Она кладёт трубку и поворачивается ко мне с почти злорадным выражением.

— Антонина, вас просят зайти.

Я смотрю на неё несколько секунд.

— Сейчас?

— Прямо сейчас, — кивает она. И, чуть понизив голос, добавляет: — Не переживайте. По голосу он очень раздражен.

Я так сжимаю ручку, что пальцы белеют.

Очень смешно.

Поднимаюсь, поправляю блузку, убираю за ухо выбившуюся прядь и иду к двери кабинета снова.