Глава 34

АНТОНИНА

Перед сном я пишу Марусе короткое сообщение, что Григорий забрал нас к себе, и чтобы она не волновалась.

Аришка давно сопит рядом. Я еще долго не сплю. Смотрю в темноту, прислушиваюсь к тишине большой квартиры, к едва различимым звукам за стеной, к собственным мыслям. Они крутятся вокруг одного и того же: как я вообще оказалась здесь, почему Григорий делает для нас так много, и не снится ли мне все это? Только под утро я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь я от запаха. Сначала мне кажется, что я еще сплю, потому что запах слишком уж домашний, уютный, запах кофе и свежих блинчиков. Потом я открываю глаза окончательно и понимаю, что это не сон. В комнате светло, шторы пропускают мягкое утреннее солнце. Рядом шевелится Аришка, сонно моргает, садится в кровати и тоже втягивает носом воздух.

— Мам, вкусно пахнет, — шепчет она хриплым после сна голосом.

Я тянусь к телефону, смотрю на экран и тут же вскакиваю. Начало десятого. У меня внутри все обрывается. Я уже должна быть на работе, Аришка — в садике, а мы все еще здесь, в чужой квартире моего начальника.

— Ох, — только и выдыхаю я.

Я быстро привожу в порядок Аришку, умываю ее, поправляю ей волосы, потом умываюсь сама, собираю себя буквально по кусочкам. Смотрю на свое отражение и вижу усталое лицо, но в глазах уже нет той паники, которая была вчера.

Когда мы выходим на кухню, я невольно останавливаюсь на пороге. Григорий стоит у плиты так естественно, словно это его обычное утро, а не что-то из разряда невозможного. На нем белоснежная рубашка с закатанными рукавами, темные брюки и фартук, который совершенно его не портит и не делает менее серьезным. Наоборот — он выглядит так, будто и кухня, и утро, и этот дом подчиняются ему без лишних слов. Свежий, отдохнувший, спокойный. Словно у него вовсе не было вчерашнего тяжелого дня.

Он оборачивается к нам и улыбается так, будто ждал именно этого момента.

— Доброе утро. Проходите за стол, все готово.

Я смотрю на стол, и у меня глаза лезут на лоб. Свежеиспеченные моим суровым начальником блинчики, рядом варенье, сметана, шоколадная паста. Из кофемашины доносится густой аромат кофе. За огромным окном зеленеет парк, сверкает речка, и вся эта картинка выглядит так красиво, что мне неловко в ней находиться. Слишком дорого, слишком стильно, слишком спокойно. И Григорий на этой кухне — как хозяин не только квартиры, а всей этой правильной, красивой жизни.

Аришка, конечно, первой идет к столу.

— Это все нам? — спрашивает она с восторгом.

— Нам, — отвечает Григорий и подмигивает ей. — Для тебя еще какао.

Он ставит перед ней большую кружку, а мне наливает кофе. И делает это без суеты, без показной вежливости, просто заботливо.

Аришка ест блинчики с шоколадной пастой так увлеченно, что все личико у нее пачкается шоколадом. Григорий смотрит на нее тепло, ласково, и в этом взгляде столько нежности, что у меня слезы на глазах наворачиваются. Он поправляет ей салфетку, подвигает ближе тарелку, спрашивает, вкусно ли. И делает это так естественно, будто всю жизнь участвовал в наших завтраках.

Я вдруг ловлю себя на необычной мысли: со стороны можно подумать, что он ее отец.

А обо мне он заботится не меньше. Спрашивает, не слишком ли крепкий кофе, не испечь ли еще блинчиков, выспалась ли я. И от этой спокойной, взрослой заботы мне хочется одновременно и благодарить его, и расплакаться.

— Мы теперь тут будем жить? — внезапно спрашивает Аришка, болтая ногами под столом.

Я замираю с чашкой в руках и смотрю на Григория. Он не теряется ни на секунду.

— Да, пока тут, — отвечает он ровно и уверенно.

Для Аришки этого достаточно. Она сразу оживляется еще сильнее.

— Тогда надо привезти мою куклу Алису. И Зайца. И все игрушки.

— Привезем, — говорит он. — И Алису, и Зайца, и все, что скажешь.

Я качаю головой, не веря в то, как легко он это произносит, будто для него нет ничего невозможного. Для него, наверное, так и есть.

— А как же офис? Работа? — спрашиваю я, потому что это единственное, за что еще могу цепляться, чтобы не чувствовать себя совсем потерянной.

Григорий отпивает кофе и смотрит на меня спокойно, чуть насмешливо, но без раздражения.

— Офис без меня одно утро переживет. В приемной Ольга, я дал ей все необходимые указания по телефону.

— А я? Я вообще-то тоже должна быть на работе. В твоей приемной.

Он ставит чашку на стол и говорит уже серьезнее:

— А ты сейчас занята куда более важным делом. Ты оберегаешь свою дочь от всяких недоумков.

Я опускаю глаза. Мне никто давно не говорил так просто и твердо, что то, что я делаю для Аришки, действительно важно. Не мелочь, не помеха, не женская истерика, а важное дело.

После завтрака он собирается быстро. Никакой суеты, никаких лишних движений. Только перед выходом еще раз объясняет, что я могу не стесняться: брать все, что нужно, любую еду из холодильника, отдыхать, гулять с Аришкой на охраняемой территории жилого комплекса. Говорит так, будто это само собой разумеется — что мы здесь в безопасности, что его дом открыт для нас.

Я провожаю его до двери и не знаю, какими словами выразить все, что чувствую.

— Спасибо, — говорю я тихо. — За все.

Он смотрит на меня внимательно, чуть мягче, чем обычно.

— Не за что, Антонина. Просто побудь сегодня спокойной.

Дверь за ним закрывается, и я остаюсь стоять в прихожей, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом возвращаюсь на кухню, где Аришка доедает последний блинчик и улыбается мне так безмятежно, будто никакой беды в нашей жизни никогда не было.

Я подхожу к окну. Внизу зеленеет парк, по воде переливается солнечный свет, все вокруг кажется тихим, красивым, надежным. И я думаю, что, может быть, это и не сказка. Может быть, у нас теперь каждое утро будет таким.