Глава 33

АНТОНИНА

Григорий Андреевич останавливает машину во дворе крутого жилищного комплекса, где поначалу мы жили с Антоном, и поворачивается ко мне.

— Скажи мне этаж и номер квартиры этого урода.

— Второй, — отвечаю я и с трудом сглатываю. — Квартира двадцать семь.

Он кивает, будто этого достаточно.

— Я пойду с вами, — сразу говорю я.

— Нет. — негромко, но твердо произносит он.

— Там моя дочь.

— Я знаю, Антонина.

— Тогда тем более я должна быть рядом.

Он наклоняется ко мне. Совсем близко. Я чувствую тонкий, едва уловимый запах его парфюма и тепло его тела.

— Ты будешь здесь, — говорит он мягче. — Антон может начать скандал, Аришка не должна видеть, как отец унижает ее мать.

— А если он её не отдаст?

Григорий Андреевич смотрит на меня внимательно, долго. Потом очень тихо отвечает:

— Отдаст.

И я верю. Потому что в его голосе есть сила. Потому, что в нём нет ни тени сомнения. Он слишком уверен в себе.

— Закройся изнутри, — добавляет он. — И жди меня.

Я киваю, хотя внутри всё протестует. Он уже отворачивается, но я вдруг хватаю его за рукав.

— Пожалуйста…

Он накрывает мою ладонь своей.

— Я приведу её тебе, — говорит он. — Обещаю.

Он уходит к подъезду, а я блокирую двери. Сердце стучит так громко, что его, кажется, слышно снаружи. Я не свожу глаз с тёмного входа, считаю секунды, не дышу.

Одна минута.

Всего лишь одна.

Потом дверь подъезда распахивается, и я сначала вижу его. Высокого, спокойного, такого же собранного. А потом рядом с ним маленькую фигурку в розовой курточке.

Аришка.

Я выскакиваю из машины прежде, чем успеваю подумать.

— Мама!

Она бежит ко мне, а я опускаюсь на колени и ловлю её в объятия. Прижимаю к себе так крепко, будто хочу спрятать от всего мира.

— Моя девочка… моя хорошая… — шепчу я, целуя её в щёки, в лоб, в волосы. — Я здесь. Я с тобой.

— Мамочка, ты плачешь? — серьёзно спрашивает Аришка, отстраняясь и заглядывая мне в лицо.

— Это потому, что я соскучилась, — улыбаюсь я сквозь слёзы.

— Я тоже соскучилась, — доверчиво сообщает она и гладит меня ладошкой по щеке.

У меня всё внутри сжимается от нежности.

Я поднимаю глаза на Григория Андреевича.

— Спасибо, — говорю почти шёпотом. — Я не знаю, как…

— Не надо, — перебивает он.

Но в его взгляде нет привычной строгости. Он смотрит на меня так, что у меня становится горячо под кожей. Будто для него важнее всего сейчас не эта благодарность, а то, что я перестала дрожать.

Он открывает заднюю дверь машины.

— Сначала посадим Аришку. Потом всё остальное.

Я усаживаю дочку на сиденье, но он вдруг хмурится, оглядывает салон и закрывает дверь.

— Что случилось?

— У меня нет автокресла для ребенка.

Я растерянно моргаю.

— Антонина, — произносит он, — ребёнка нельзя возить без кресла.

И, не давая мне возразить, везет нас к ярко освещённому магазину через дорогу.

Мой начальник паркуется около входа в магазин с автозапчастями. Я провожаю его взглядом, и сама не замечаю, как начинаю улыбаться сквозь усталость. Господи. В тот момент, когда у меня мир разваливается на части, этот человек идёт покупать автокресло, потому что так правильно.

Через несколько минут он возвращается с большой коробкой. Аришка оживляется сразу:

— Это мне?

— Тебе, — отвечает он, и в его голосе появляется тёплая усмешка.

Он устанавливает кресло с таким сосредоточенным видом, словно подписывает многомилионный контракт. Я стою рядом, придерживая дверь, и смотрю на его руки — сильные, уверенные, точные. На то, как он проверяет ремни. Как поправляет сиденье. Как хмурится, если ему что-то не нравится.

— Григорий Андреевич, — тихо говорю я, — вы вообще всегда такой?

Он поднимает на меня взгляд.

— Какой?

— Такой… надёжный.

Он на секунду замирает. А потом отвечает совсем негромко:

— Не для всех.

Аришка устраивается в новом кресле, важная и довольная.

— Мне удобно, — заявляет она. — Очень красиво.

— Значит, едем, — говорит Григорий Андреевич.

Мы садимся в машину. Аришка через пять минут начинает зевать, потом прижимает к себе свой рюкзачок и засыпает. Я оборачиваюсь к ней снова и снова, будто не могу наглядеться. Будто до сих пор боюсь, что это только сон и сейчас всё исчезнет.

— Она уснула? — спрашивает он.

— Похоже, что да.

Некоторое время мы едем молча. За окном тянутся огни вечернего города, а в машине так тепло, что моя тревога начинает отпускать меня. Совсем немного. Но после всех часов ужаса это уже похоже на чудо.

— Куда мы едем? — наконец спрашиваю я, когда понимаю, что дорога не ведёт к моему дому.

— Ко мне.

Я резко поворачиваюсь к нему.

— Что?

— Ты и Аришка останетесь у меня.

— Нет, это невозможно.

— Возможно.

— Григорий Андреевич, я не могу просто так приехать к вам домой с ребёнком. Это неправильно. Это неудобно…

— А удобно возвращаться туда, где вас могут снова достать? — спокойно спрашивает он. — А у меня охрана, закрытый двор и камеры.

Я отвожу взгляд.

— Вы не обязаны этого делать.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Он молчит несколько секунд, крепче сжимая руль. Потом отвечает:

— Потому что я не хочу отпускать тебя туда, где не смогу защитить.

У меня перехватывает дыхание. Просто от того, как он это говорит. Без пафоса. Без красивых интонаций. Так, словно это давно решённая для него задача.

— Григорий Андреевич…

— Если тебе так проще, считай, что я просто помогаю.

Я смотрю на его профиль, на строгую линию скул, на упрямо сжатые губы и понимаю: нет, это не просто помощь. По крайней мере, я уже не могу в это поверить.

Когда мы приезжаем, Аришка уже спит крепко. Григорий паркуется в подземном гараже элитного ЖК недалеко от нашего офиса. Я хочу сама взять дочь на руки, но он останавливает меня жестом.

— Я сам.

Он открывает дверь, осторожно отстёгивает ремни и поднимает Аришку так бережно, будто она хрустальная. Она только сонно вздыхает и прижимается щекой к его плечу.

У меня щемит сердце.

Я иду рядом молча, пока мы поднимаемся в квартиру. Кажется, на пятнадцатом этаже. Здесь просторно, тихо, тепло. Из окна в гостиной открывается живописный вид на парк и реку.

Григорий несет Аришку в гостевую комнату, я снимаю с нее ботиночки, а он заботливо укрывает ее пледом. Потом он берет меня за руку, и выводит обратно в гостиную.

— Антонина, — тихо говорит он.

Я поднимаю голову и вдруг понимаю, что больше не держусь. Ни на силе воли, ни на злости, ни на страхе. Ни на чём.

— Мне было так страшно, — шепчу я. — Я думала, он её не отдаст. Я думала, я сойду с ума.

Григорий Андреевич подходит ближе. Очень медленно, будто даёт мне возможность отступить. Но я не двигаюсь.

— Всё уже позади. — говорит он.

Я качаю головой, и слёзы всё-таки срываются.

— Нет. Не позади. Просто… если бы не вы…

Он поднимает руку и осторожно касается моих волос у виска. Всего лишь убирает выбившуюся прядь. Но от этого лёгкого прикосновения у меня подкашиваются колени сильнее, чем от всей прожитой паники.

— Тоня, — произносит он неожиданно мягко.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами.

— Ты сейчас выпьешь чай, — говорит он негромко. — Потом немного успокоишься. А завтра мы решим, что делать дальше.

— Мы? — переспрашиваю я.

— Мы, — повторяет он так, будто иначе и быть не может.

Я не замечаю, как делаю шаг к нему. Потом ещё один. Останавливаюсь совсем близко.

— Почему вы так добры ко мне? — спрашиваю едва слышно.

Он смотрит прямо в глаза.

— Потому что ты мне небезразлична.

Воздух между нами становится густым, почти осязаемым. Я слышу своё дыхание. Его дыхание. Тишину квартиры. Стук собственного сердца.

— Григорий Андреевич…

— Если ты сейчас попросишь меня остановиться, я остановлюсь.

Но я не прошу.

Наверное, именно поэтому он касается моей щеки ладонью — осторожно, будто спрашивая разрешения. Я закрываю глаза на секунду, и сама чуть поворачиваю лицо к его руке.

Его большой палец проводит по моей скуле, стирая дорожку слёз.

— Больше не плачь, — шепчет он.

— Не обещаю, — пытаюсь улыбнуться я.

Тогда он улыбается тоже. Совсем едва заметно, но от этой скрытой улыбки я теряюсь окончательно.

И в следующую секунду он наклоняется ко мне.

Поцелуй выходит осторожным, тёплым, почти невесомым. Словно он всё ещё даёт мне возможность передумать. Но я только сильнее цепляюсь пальцами за его пиджак и отвечаю.

Когда он отстраняется, я ещё долго не могу открыть глаза.

— Теперь чай, — говорит он хрипловато.

Я смеюсь сквозь остатки слёз и киваю.

— Да, Григорий Андреевич.

— После такого можно просто Григорий. И на «ты».