Глава 14

Мирон

Я не спал до рассвета. Полина все-таки пошла к девочкам ближе к утру, когда смогла взять себя в руки. Я разрешил только потому, что она уже не дрожала, не задыхалась и не смотрела на меня так, будто вот-вот возьмет нож. Она вошла в детскую тихо, почти на цыпочках, и остановилась у кроватей, как перед святыней. Я видел это из дверного проема. Видел, как она опустилась на колени. Как не решалась прикоснуться. Как потом все же провела пальцами по рыжим прядям, сначала одной, потом другой. И как у нее текли слезы — молча, беззвучно, будто тело само выпускало наружу то, что словами уже не выразить.

Я должен был уйти. Оставить их. Дать ей этот момент наедине. Но не смог. Слишком долго жил в режиме постоянного контроля, чтобы сейчас просто повернуться спиной. И слишком хорошо понимал, что эта сцена ломает меня не меньше, чем ее. Потому что я видел, как мои дочери впервые в жизни лежат под руками своей настоящей матери. А женщина, которую я впустил в дом ради сделки и удобства, уже давно перестала быть ни сделкой, ни удобством. Она вросла в меня так глубоко, что теперь любое решение без нее казалось увечьем.

С утра я начал действовать. Если правда выплыла, ее нужно было не просто принять — ее нужно было защищать. Документально, юридически, финансово, репутационно. Я поднял на уши всех, кого мог. Лабораторию, где делали тест. Юриста по медицинскому праву. Старого следака, который когда-то вытаскивал для меня грязные истории из частных клиник. И одного очень дорогого специалиста по корпоративным схемам, потому что бывший муж Полины вдруг слишком удачно всплыл рядом с этой историей. Слишком вовремя. Слишком удобно. И я уже не верил в случайности вообще.

К полудню картина начала собираться. Муж Полины действительно участвовал в продаже ее биоматериала. Не напрямую, конечно. Через ту самую клинику, через врача, через отказ от хранения, через липовые внутренние отметки. Деньги ушли неофициально, в обход прозрачного учета. Потом — быстрый скачок в его бизнесе. Потом — беременная любовница. Потом — развод и попытка отжать кондитерскую у женщины, которую он много лет тихо обирал, пока та лечилась и надеялась сохранить семью.

Меня трясло не от злости. От чистой, холодной ненависти. Потому что этот ублюдок не просто предал Полину. Он украл у нее материнство, не моргнув глазом.

К вечеру я уже понимал, что по закону все будет непросто. Полина — биологическая мать. Моя бывшая — женщина, которая выносила девочек и подписала документы. Я — отец. И все мы связаны клиникой, подлогом, деньгами и чужой жадностью. Вытаскивать эту правду наружу без подготовки — значит обречь детей на месяцы грязи, разбирательств и разговоров взрослых, которых они не должны слышать.

Поэтому я принял первое и главное решение: прежде всего — безопасность девочек и юридическое отсечение бывшей жены от любой возможности к ним приблизиться.

Когда я вернулся домой, Полина ждала меня в гостиной. Не с вопросами. Не с истерикой. Просто сидела на диване, обняв колени, и смотрела в одну точку. После той ночи она будто постарела на несколько лет. Или, наоборот, резко повзрослела, сбросив с себя последние иллюзии. Когда я вошел, она перевела на меня взгляд и только спросила:

— Что ты узнал?

Я сел напротив. Не рядом. Нам обоим сейчас нужна была ясность, а не близость.

— Твой бывший муж участвовал в этом, — сказал я. — Деньги за передачу твоего материала ушли в ту же финансовую яму, из которой позже начал расти его бизнес.

Полина не дернулась. Ни один мускул не дрогнул.

— Я так и думала, — ответила она спокойно.

— Ты слишком спокойно это воспринимаешь.

— Нет, — слабо улыбнулась она. — Я просто уже умерла в каком-то месте внутри, Мирон. И теперь не уверена, что там есть еще чему умирать.

Эта фраза ударила сильнее, чем если бы она закричала.

Я встал, подошел к ней и, не спрашивая разрешения, сел рядом. Медленно, чтобы она успела отодвинуться, если захочет. Но она не отодвинулась.

— Тогда будем оживлять, — сказал я.

Она посмотрела на меня так, будто собиралась то ли рассмеяться, то ли расплакаться. А потом тихо спросила:

— И с чего начнем?

Я протянул руку и взял ее ладонь.

— С того, что ты больше не одна.

--