Глава 17

Полина

Я не собиралась слушать слова бывшей Мирона. Правда. Мне было плевать на нее, на ее уколы, на ее попытки влезть под кожу и посеять между нами сомнение. Проблема заключалась только в одном: она попала точно в то место, которое и без нее саднило. Мирон уже однажды молчал. Уже однажды решал за меня. Уже однажды спрятал от меня правду, считая, что делает это во благо. И как бы я ни понимала его логику, как бы ни видела его мотивы, этот осадок все равно остался.

Я ушла на кухню не потому, что хотела драматично хлопнуть дверью. Просто если бы осталась рядом, сказала бы что-то лишнее. А мне и так хватало внутреннего раздрая. Я машинально начала убирать чистую посуду, переставлять кружки, вытирать столешницу. Любая механическая работа всегда помогала мне собраться.

Мирон пришел минут через десять.

Я услышала его шаги, но не обернулась.

— Давай без этого, — сказал он.

— Без чего?

— Без твоего молчаливого убийства взглядом.

Я коротко усмехнулась.

— Ты сегодня необычно точен в формулировках.

Он остановился в двух шагах. Не подходил. Ждал.

— Она не имеет для меня значения, Полина.

— Хорошо.

— Но ты злишься не на нее.

Я положила тряпку на стол и медленно повернулась.

— А на кого, по-твоему?

— На меня.

— Верно.

Он кивнул. Будто иного не ожидал.

— Тогда говори.

— Ты хочешь поговорить? Отлично. — Я оперлась ладонями о край стола, чтобы не начать махать руками, как истеричка. — Меня бесит, что всякий раз, когда я начинаю тебе доверять, возникает новая причина усомниться. Бесит, что ты каждый раз искренне уверен, будто знаешь лучше, как мне жить, что мне говорить и в каком состоянии я готова переварить правду. Бесит, что ты можешь быть нежным, внимательным, почти… почти безопасным, а потом раз — и опять действуешь как человек, привыкший всех ломать под свою логику. И еще меня бесит, что я все равно тянусь к тебе, даже понимая это.

Я выговорилась резко, на одном дыхании. И замолчала.

Мирон смотрел на меня, не отводя глаз. Ни разу не перебил. Даже не дернулся. Только челюсть сжалась сильнее.

— Это все? — спросил он тихо.

— Нет. Но пока хватит.

Он подошел ближе. Очень близко. Настолько, что я почувствовала жар его тела раньше, чем он ко мне прикоснулся.

— Я не умею по-другому, — сказал он. — Не умею быть мягким там, где вижу угрозу. Не умею отдавать контроль, когда дело касается тех, кого люблю. Не умею красиво говорить и врать тоже не умею. Если бы я сказал тебе правду раньше — ты бы рванула туда одна. Или возненавидела бы меня до того, как я успел хотя бы что-то для тебя сделать. И я выбрал не лучший вариант. Я выбрал рабочий.

— Вот именно, Мирон. Рабочий. А я не дело.

— Ты уже давно не дело.

Это прозвучало так просто, что у меня на секунду перехватило дыхание.

— Тогда что я?

Он не ответил сразу. Вместо этого протянул руку, убрал прядь волос с моего лица и только потом произнес:

— Проблема. Зависимость. Женщина, без которой мои дочери уже не дышат так, как раньше. И я, видимо, тоже.

Я хотела ответить колкостью. Правда. Хотела упростить этот момент, оттолкнуться от шутки, потому что серьезность между нами всегда пугала сильнее, чем скандал. Но не смогла.

Потому что он не играл.

Я видела.

— Ты мог бы говорить это почаще, — прошептала я.

— Ты могла бы не доводить меня до состояния, в котором я начинаю говорить такие вещи.

— Это уже мое профессиональное, — сказала я.

И только тогда он усмехнулся. Едва заметно.

Потом сделал еще полшага. И поцеловал меня. Не жадно. Не так, как в первый раз. И не как на кухне, когда нас снесло друг к другу, будто мы оба летели с обрыва. А мягко. Тепло. С тем редким чувством, от которого в груди не взрыв, а расплавленный свет. Я сама прижалась ближе, обняла его за шею и позволила поцелую углубиться.

— Я ненавижу, когда ты молчишь, — прошептала я ему в губы.

— А я — когда ты отступаешь.

— Значит, будем мучить друг друга дальше?

— Видимо, да.

Я положила лоб ему на плечо и вдруг поняла, что, наверное, это и есть наша форма мира. Мы не станем легкими. Не будем правильными. Не превратимся в пару, которая гладко обходит углы. Мы будем цепляться, спорить, ранить и тут же латать раны. Но пока мы оба не хотим уходить — это еще можно назвать надеждой.

--