Глава 29

Полина

Когда Мирон вернулся, я уже не сидела на месте. Металась по дому, как загнанная кошка. Девочки были у соседки, я сама их отвезла, потому что не могла позволить им видеть мое состояние. Мирон не отвечал на звонки почти три часа. Три часа. Для человека с его профессией это, наверное, мелочь. Для меня — вечность, в которой я успела представить и драку, и кровь, и полицию, и то, как придется вытаскивать его из очередной мужской бездны, куда он полез якобы ради меня.

Когда хлопнула дверь, я стояла в прихожей уже с готовой яростью.

— Ты с ума сошел?! — выпалила я раньше, чем увидела его лицо.

Он остановился посреди холла. Пальто нараспашку, волосы взъерошены, взгляд усталый, тяжелый. Правая рука — сбитая. Опять.

— И тебе добрый вечер, — бросил он.

— Ты ездил к нему.

— Да.

— Один?

— Да.

— Ты обещал мне!

— Нет, — спокойно поправил он. — Я обещал, что разберусь.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

Потому что формально он был прав. И именно это бесило сильнее всего.

— Я тебя убью, — сказала я тихо.

— В очередь, — усмехнулся он. — Там уже Пономарев записан.

Я шагнула к нему и схватила за запястье. Осторожно. Посмотрела на разбитые костяшки.

— Ты неисправим.

— Есть такое.

— Что ты сделал?

— Поговорил.

— Руками?

— Не только.

Я подняла на него взгляд.

— Мирон.

— Он отстанет.

— С чего ты взял?

Он медленно снял пальто, бросил на кресло и только потом ответил:

— Потому что теперь ему выгоднее молчать и исчезнуть, чем продолжать играть со мной в войну.

— Ты его запугал.

— Нет. Я просто подробно расписал перспективы.

Это было сказано с таким невозмутимым лицом, что я бы, наверное, даже рассмеялась, если бы не трясло от злости и страха.

— Твои перспективы мне кто распишет? — спросила я. — Если бы он вызвал полицию? Если бы у него был кто-то дома? Если бы он сам на тебя бросился с ножом? Ты хоть на секунду думаешь не только о том, что хочешь кого-то защитить, но и о том, что можешь оставить нас без себя?

Последняя фраза ударила нас обоих.

Он замер. Я тоже.

Слова повисли в воздухе, как открытая рана.

— Нас, — повторил Мирон тихо.

Я отвела глаза.

Черт.

Черт.

Черт.

Он шагнул ближе. Не резко. Осторожно, будто ко мне теперь нужно подходить, как к дикому зверю.

— Скажи еще раз.

— Не начинай.

— Полина.

— Нет.

— Скажи.

Я подняла голову.

И все. Сопротивление кончилось.

— Нас, — повторила я уже тише. — Меня. Девочек. Ребенка. Всех нас. Доволен?

Он смотрел на меня так, будто в эту секунду я отдала ему не слово, а что-то гораздо большее. Как будто я сама до конца не осознавала, что признала.

Потом его лицо изменилось. Вся жесткость, вся усталость, вся злость на мир куда-то ушли, и осталось такое опасное, глубокое тепло, что мне стало трудно дышать.

— Да, — сказал он честно. — Доволен.

Я стукнула его в плечо. Не сильно. Скорее от бессилия.

— Ненавижу тебя.

— Врешь.

— Иногда — да.

— А иногда?

Он сам сократил расстояние. Сам положил ладонь мне на затылок, медленно перебирая волосы. Сам вынудил смотреть только на него.

— А иногда, — выдохнула я, — ты слишком нужен.

Этого хватило.

Он поцеловал меня так, будто до этого держался из последних сил. Не грубо. Не яростно. Но с той внутренней жадностью, которая бывает только у людей, слишком долго проживших на голоде. Я ответила сразу. Так же. Потому что правды стало слишком много, чтобы притворяться дальше.

Мы не дошли до спальни.

Просто не смогли.

Так и рухнули на диван в гостиной, цепляясь друг за друга, как за спасение. В какой-то момент я смеялась сквозь поцелуи, потому что это было дико — после угроз, схем, поджогов, судов и бывших любовниц оказаться вдруг в этом горячем, почти отчаянном счастье.

— Ты ненормальный, — шепнула я ему в губы.

— Ты тоже.

— Мы ужасная пара.

— Зато живая.

И я впервые за долгое время не стала с этим спорить.

--