19. Речь о жизни человека

Юля

Ночью я почти не спала.

Ворочалась, смотрела в потолок, слушала, как за стеной покашливает Роман Иванович. Андрей рядом тоже не спал, я чувствовала это по его дыханию. Но мы оба молчали. Боялись говорить и думать.

Утром встали рано. Девочек решили не будить, пусть спят, мама посидит с ними. Роман Иванович вышел на кухню уже одетый, при галстуке. Странно, восьмой час утра, а он при параде.

— Надеюсь, вы не на похороны собрались? — не удержалась я. Андрей ухмыльнулся и пошел наливать себе кофе.

— А вот и нет, — подмигнул свёкр. — Это я для солидности. Чтобы врач не подумал, что перед ним какой-то бомж с вокзала. Галстук, дочка, он дисциплинирует. И меня, и доктора.

Я улыбнулась сквозь тревогу. А ведь характер у них с Андреем одинаковый — оба шутят, когда страшно.

В машине ехали молча. Роман Иванович смотрел в окно, Андрей сжимал руль так, что костяшки побелели. Я сидела сзади и молилась всем богам, которых знала.

Гепатологический центр встретил нас запахом хлорки, казенными стенами и длинным коридором, в конце которого была дверь с табличкой «Заведующий отделением».

— Прохоров Роман Иванович? — выглянула медсестра. — Проходите, доктор ждет. А вы, родственники, посидите здесь, вас потом позовут.

Андрей дернулся было идти с отцом, но я положила руку ему на плечо.

— Пусть сам. Ему сейчас важнее с врачом говорить, а на нас смотреть.

Андрей кивнул, но видно было, что ему физически больно сидеть здесь и ждать.

Мы сели на жесткие стулья в коридоре.

Мимо ходили люди с печальными глазами, медсестры с капельницами, старики с каталками. Время тянулось бесконечно.

— Юль, — вдруг сказал Андрей. — Мне чего-то сыкотно.

Я взяла его за руку.

— Мне тоже.

— Если с ним что-то серьезное… — Андрей смотрит в пол. — Хотя куда уж серьезнее, он сам сказал, цирроз, последняя стадия. Я только что нашел его, понимаешь? Восемь лет я думал, что он умер. Восемь лет я ненавидел его и искал одновременно. А теперь… теперь я снова его теряю. И на этот раз — по-настоящему.

Я взяла его за руку.

— Мы что-нибудь придумаем.

Он посмотрел на меня с такой благодарностью, что у меня сердце разрывалось.

— Спасибо тебе. За то, что не бросаешь. За то, что с нами. За то, что вообще есть.

— Глупый, — я прижалась к его плечу. — Куда ж я денусь. Мы же семья.

Через сорок минут дверь кабинета открылась. Роман Иванович вышел, его лицо было серым, а руки тряслись. Он взглянул на Андрея и тихо произнес:

— Сынок… зайди. Врач хочет с тобой поговорить.

Андрей вскочил и скрылся в кабинете. А свекр сел рядом со мной, уставился в пол и замолчал.

— Роман Иванович, — осторожно спросила я. — Что сказали?

Он поднял на меня глаза. В них стояли слезы.

— Цирроз, дочка. Последняя стадия. Печень почти не работает. Без лечения — полгода, может, меньше. С лечением… — он махнул рукой. — Дорого. Очень дорого.

— Сколько?

— Три миллиона. Экспериментальная терапия. У нас таких денег нет.

Я смотрела на него и понимала, что он прав. Таких денег у нас действительно нет. Мы копили на ремонт, откладывали по чуть-чуть. Миллион набрали, может, чуть больше. Но три…

Через десять минут вышел Андрей. Он был бледный, но держался. Подошел к отцу, положил руку на плечо.

— Поехали домой, пап. Разберемся.

Домой ехали в полном молчании. Только Роман Иванович пару раз кашлянул и извинился.

Вечером, когда девочек уложили спать, а Роман Иванович ушел в свою комнату, мы с мамой остались на кухне. Андрей курил на улице. Он бросил пять лет назад, а сегодня снова взялся.

— Мам, — говорю я тихо. — У нас нет таких денег. Андрей только повышение получил, но это не сразу. Копили на ремонт, но там максимум миллион.

Мама молчит. Долго молчит глядя в чашку с остывшим чаем. А потом осторожно так говорит:

— Юль… есть один человек, который мог бы помочь.

— Кто?

— Твой отец.

Я замираю, словно меня ледяной водой окатило.

— Что?

— Говорят, он неплохо устроился. Открыл свой бизнес, живет в Москве. Мог бы занять денег или помочь.

— Мама, ты с ума сошла? — мой голос срывается, хотя я пытаюсь говорить тихо, чтобы не разбудить детей. — Ты предлагаешь мне просить денег у человека, который бросил нас, когда мне было пять? Который даже не позвонил ни разу? Ни на день рождения, ни на Новый год, ни когда я замуж выходила? Ты помнишь, мама? Я стояла у алтаря одна, без отца. Потому что ему было плевать!

— Я помню, дочка, — голос мамы дрожит. — Я все помню. Каждую ночь, когда ты плакала и спрашивала, где папа. Каждое родительское собрание, куда я ходила одна. Каждый твой выпускной, где у всех были отцы, а у тебя… нет. Я помню.

— И после этого ты предлагаешь…

— Юля, речь о жизни человека, — перебивает мама. — Не о твоей гордости, не о моей обиде, не о старых счетах. О жизни.

— Это не мой человек! — я вскакиваю, но тут же сажусь обратно, потому что ноги не держат. — Это отец Андрея. Я его знаю всего неделю

— Но Андрей твой муж. — Мама смотрит мне прямо в глаза. — Он твоя семья. Ты его любишь?

— Ты знаешь, что люблю.

— Тогда ответь: если ты не сделаешь все возможное, чтобы спасти его отца, он сможет тебя простить?

Я молчу, потому что знаю ответ.

— Андрей, добрый, — говорит мама. — Он, конечно, не скажет ни слова. Будет молчать, терпеть, делать вид, что все хорошо. Но внутри у него что-то надломится. И вы оба будете притворяться, что все в порядке, пока однажды не осознаете, что живете с совершенно чужими людьми.

— Мама, хватит…

— Нет, Юля, не хватит. — Мама встает, обходит стол и садится рядом. — Я понимаю твою боль. Понимаю, потому что сама через это прошла. Когда твой отец ушел, я поклялась, что никогда в жизни не возьму у него ни копейки. И не брала. Я растила тебя одна, вкалывала на двух работах, не доедала, не досыпала, но не брала. Гордость не позволяла.

— И что?

— А то, что сейчас я жалею. — Мама вытирает глаза. — Не потому, что мне было трудно. А потому, что лишила тебя отца. Совсем. Если бы я позволила ему хотя бы изредка помогать, видеться с тобой… может, у вас были бы какие-то отношения. Может, сейчас тебе не было бы так больно.

— Мама перестань…

— Я старая, может, глупая. Но я знаю одно: когда речь идет о жизни и смерти, гордость должна молчать. Потом будет время ее тешить. А сейчас…

Она замолкает и смотрит на меня.

Я смотрю на мать. В ее глазах боль, злость и отчаяние.

— Я не могу, мама. Не могу ему позвонить.

— Тогда, — мама встает, — позвоню я. А ты сама решишь, примешь его помощь или нет. Но если откажешься, будешь виновата в смерти этого старика. Подумай об этом… пока не поздно.