8. Манная и рисовая

Я не помню, как добрался до дивана.

Кажется, я просто рухнул и отключился. Во сне мне снилась Юля. Она стояла в красивом платье, пила коктейль у бассейна и смеялась. Потом повернулась ко мне и сказала:

— Андрей, ты забыл выключить утюг.

Я проснулся в холодном поту и только потом понял, что утюг я вообще-то не включал. И вообще, где я?

Телефон показывал 4:47 утра.

Я полежал еще минуту, прислушиваясь к тишине. Тишина была подозрительной. Слишком тихо для дома, где живут два четырехлетних урагана. Я даже испугался — не приснилось ли мне вообще ВСЁ? Может, нет никаких детей, нет Жужи, нет развода, и я просто сплю в своей квартире после тяжелой командировки?

— Па-а-ап! — раздалось откуда-то сверху.

Нет, не приснилось. Вот Гребаный экибастуз!

Я попытался открыть глаза, но веки будто склеили суперклеем. Голова гудела. Во рту было такое ощущение, будто там переночевала кошка. И тут я почувствовал что-то мокрое и холодное.

— Поливаем! Поливаем цветочек! — заливались тонкие голоски.

— Поливаем, не зальем! — вторила вторая дочка.

Я распахнул глаза и увидел над собой два ангельских личика и две садовые лейки, из которых на меня методично лилась вода.

— Вы чего творите⁈ — заорал я, вскакивая.

— Мы поливаем цветочек! — радостно объяснила Варя (или Вера?), продолжая лить. — Мама всегда поливает цветы по утрам! — поддержала ее сестра.

— Я не цветочек! Я папа! — рявкнул недовольно, стараясь сползти с дивана.

— Но ты же наш, — логично заметила одна из дочек. — Значит, тоже цветочек.

— Папик-одуванчик! — захихикали обе. — Или василёк.

Я пощупал себя.

Футболка промокла насквозь, волосы мокрые, и по спине стекает холодная вода. Жужа сидела в дверях и смотрела на это представление с выражением «а что я говорила?».

— Сколько времени? — простонал я, хватая телефон.

5:02 утра.

— Девочки, — сказал я максимально спокойным голосом, хотя внутри все кипело. — Почему вы не спите?

— Мы выспались! — объявила одна.

— Ага! — подтвердила вторая.

— А мама вам не говорила, что в пять утра дети должны спать?

— Мамы нет, — резонно заметила Варя. — Ты же сам сказал, сегодня день без плавил.

Я закрыл глаза.

Глубоко вдохнул. Выдохнул. Открыл глаза. Они никуда не делись. Стояли, две маленькие фурии в одинаковых пижамках, с лейками в руках и невинными глазами.

— Ладно, — сдался я. — Раз вы уже проснулись, пойдемте завтракать.

— Ула! — заорали они и рванули на кухню.

Жужа проводила меня взглядом, полным сочувствия, и потрусила следом.

Кажется, она решила, что от меня теперь не оторваться, если она хочет выжить в этом доме.

Кухня встретила нас утренним сумраком и горой посуды, которую я не помыл с вечера. На столе стояла коробка из-под пиццы, на полу валялись крошки, а в раковине красовалась кастрюля, в которой когда-то был суп, но теперь там, кажется, зарождалась новая форма жизни.

— Пап, мы кушать хотим! — напомнили девочки.

— Сейчас, сейчас, — я лихорадочно соображал. — Что вы едите на завтрак?

— Кашу! — хором.

— Какую?

— Манную! — сказала одна.

— Рисовую! — сказала вторая.

Я понял, что снова попал.

— Так, — я открыл холодильник. Молоко было. Крупы… в холодильнике круп не было. Хм… а где же их искать?

Я заметался по кухне, открывая шкафчики. Рис нашелся. Манка нашлась. Отлично. Буду варить две каши.

— А с чем каша? — спросила Вера.

— С маслом?

— С валеньем! — потребовала Варя. — Малиновым.

— Со сгусёнкой! — возразила Вера. — Люблю сгусёнку, очень-очень. Даже больше Жужи.

Я закрыл глаза и мысленно перенесся в свой кабинет, где перед важными переговорами всегда была тишина, пахло кофе и никто не требовал кашу с вареньем одновременно.

— Будет с маслом, — категорично заявил я, — варенье отдельно. Сгущенка тоже отдельно. Все будут довольны?

Девочки переглянулись и кивнули.

Я поставил две кастрюли на плиту. В одну насыпал рис, в другую — манку. Залил молоком. Зажег огонь. И тут зазвонил телефон.

Юля! Боже! Любимая!

Я схватил трубку.

— Алло! Юль? Это правда ты⁈ — чуть не плача спросил я, все еще не веря, что говорю с женой.

— Ну как вы там? — голос жены звучал устало, но с нотками любопытства.

— Юля!!! — заорали девочки, бросаясь к телефону. — Мама! Мама позвонила!

— Тише, тише, — я попытался удержать телефон, но они вырвали его и начали тараторить наперебой:

— Мама, мы пиццу ели!

— А папа нам лазрешил!

— А Жужа тоже ела!

— А мы папу полили из лейки!

— Он тепель цветочек!

— Кого полили? — донеслось из трубки.

— Меня полили, — мрачно сказал я, забирая телефон. — Лейками. В пять утра.

Юля фыркнула. Кажется, сдерживала смех.

— Справишься?

— Конечно! — бодро соврал я. — Все под контролем. Вот кашу варю.

— Кашу? — голос Юли стал подозрительным. — Какую?

— Две. Рисовую и манную.

— Одновременно?

— Ага.

— Андрей, — медленно сказала Юля. — Ты обе кастрюли на плите держишь?

— Ну да.

— А огонь какой?

— Средний.

— Андрей… — начала она, и в этот момент я почувствовал запах.

Горелый запах.

— Юль, я перезвоню! — бросил я и кинулся к плите.

Манка сбежала.

Она выползла из кастрюли, как вулканическая лава, и теперь застывала на плите белой массой, источая аромат паленого молока. Рисовая каша вела себя приличнее, но тоже норовила выпрыгнуть.

— Пап, каша убегает! — закричали девочки.

— Вижу!

Я схватил полотенце, попытался убрать кастрюлю с манкой, обжегся, выронил полотенце, задел кастрюлю с рисом, та накренилась, и часть рисовой каши отправилась в путешествие вслед за манкой.

Через минуту кухня напоминала поле битвы.

На плите дымились две кастрюли, на полу белели лужицы каши, в воздухе пахло гарью, а я стоял посреди этого апокалипсиса с красной рукой и чувством полного поражения.

— Пап, — сказала Варя, заглядывая в кастрюли. — А это съедобное?

Я посмотрел на то, что осталось от каши. Рисовая превратилась в подгоревший комок, манная — в резиноподобную массу с коркой.

— Нет, — честно признался я. — Это не съедобное.

— А что мы тогда будем есть?

Я посмотрел на часы. 6:15 утра.

— Хлопья с молоком, — сказал я обреченно.

— Ула! — заорали девочки. — Хлопья!

Жужа, наблюдавшая за всем этим с порога, покачала головой и ушла в коридор. Кажется, она решила дистанцироваться от провалившегося повара. И я был этому только рад. День еще только начинался, а я уже вымотался как собака и мечтал только об одном — свалить на работу.