Глава 29

Гордей

Выхожу из здания суда измочаленным.

Да, мне удалось отстоять интересы клиентки, но это стоило немало нервов и сил.

В качестве оппонента мне снова достался Родин. Он извивался, как уж на сковородке. Скакал, как гороховый шут на ярмарке. И вытаскивал все новые и новые доказательства, словно шулер — тузы из рукава, и пытался приобщить их к материалам.

Благо, судью его представление утомило не меньше, чем меня, и она отмела все доводы за несостоятельностью. Вынесла справедливое законное решение, чем удивила нас обоих.

Я уже почти счел дело проигранным. Но, видимо, не сработали Родинские рычаги.

Поймав его хмурый раздосадованный взгляд, я залихватски ему салютую и вываливаюсь на улицу, запрокидывая голову вверх. Ловлю снежинки языком и блаженно зажмуриваюсь прежде, чем обернуться на резкий окрик.

— Брательник, тащи сюда свою задницу, пока не отморозил!

Из окна ярко-желтой с двумя черными полосками на капоте «камаро», такой же пижонской, как и он сам, высовывается Марк. Машет мне призывно и выражает такую степень нетерпения, что мне становится смешно.

По мановению волшебной палочки я переношусь в те времена, когда брату было семь, и он был способен прогнуть всю семью, лишь бы получить желаемое.

Будь то огромное облако сахарной ваты. Ведро с карамельным поп-корном. Или несколько плиток молочного шоколада. Пористого, с фундуком или с кокосом.

Мама переживала, что мелкого высыплет от аллергии, но его вредный организм перерабатывал попадавшее в него сладкое на ура и требовал добавки.

— Да иду я. Иду.

Вынырнув из омута теплых воспоминаний, я пересекаю разделяющее нас расстояние и падаю на пассажирское сидение. Разматываю шарф, сдергиваю с себя галстук и утаскиваю из подстаканника кофе, который предназначался явно не мне.

В это же мгновение ко мне на колени перекочевывает не слишком пухлая потрепанная папка, и брат долго и выразительно прокашливается прежде, чем выдавить из себя несмелое.

— Посмотришь на досуге, что можно с этим сделать? Пожалуйста.

Малой в принципе не умеет просить, поэтому срывающиеся с его языка слова прилично меня удивляют. Заставляют вытаращивать глаза, прочищать уши и щупать прохладный лоб Марка, чтобы убедиться, что он не в горячке и не в бреду.

— Хотел бы я познакомиться с той женщиной, которая делает из моего младшего брата человека. Нам всем не удалось, а у нее получается. Надо же.

Бормочу я и получаю шутливый тычок в бок и предупреждающее.

— Гордей!

— Что, Гордей? Я заочно ей восхищаюсь.

— На юбилее ее представлю.

Сильнее стискивая кожаную оплетку, сообщает Марк и нервно закусывает нижнюю губу.

Я же изо всех сил стараюсь не расхохотаться, представляя, какая феерия ждет нас в самом ближайшем будущем.

Этот день рождения точно запомнится отцу надолго. Мало того, что я намереваюсь объявить о нашей с Никой помолвке, и плевать, что ее с Беловым пока официально не развели.

Так еще и мелкий притащит невесту, которую никому пока что не посчастливилось лицезреть.

— Не только невесту, но и ее семилетнего сына.

Марк поправляет меня, стискивая руль, очевидно, потому что я озвучиваю свои мысли вслух. Я же громко прыскаю от смеха и в мельчайших подробностях представляю, какой скандал нам закатит мама.

— Все у тебя через задницу, бро. Нормальные люди в подарок на Новый год получают элитный алкоголь, часы там, запонки. А тебе ребенок достался.

— Тебе вообще-то тоже, если ты забыл.

Парирует брат, круто поворачивая, и подрезает недовольно сигналящего нам мужика на черном мерине. Остаток дороги мы с Марком проделываем в тишине.

Я представляю, как сгребу Нику в объятья, как преподнесу ей обручальное кольцо и надену на худенький пальчик. Фантазирую, как она прильнет ко мне, нежная и податливая, и застываю в небольшой прихожей, с разгона врезаясь в суровую действительность.

Прикладываю палец к губам, намекая Марку, чтобы молчал, и прислушиваюсь к фразам, доносящимся из приоткрытой двери.

Голос Ники касается слуха и в очередной раз переворачивает мой мир вверх тормашками.

— Не говори глупостей, Сереж. Я с Гордеем не из-за его финансового положения, и не из-за связей его семьи. Я его люблю. И всегда любила, — пылко откровенничает моя малышка и раскрашивает пространство вокруг в яркие краски.

Приятно слышать, что я важен для Ники сам по себе. А не как кошелек или статус.

— И он тебя любит. Иначе никогда не пошел бы против родителей. Его мать тебя терпеть не может, — с чудовищной циничностью Сергей давит сестре на больное, и в следующую секунду я понимаю, зачем. — И раз он от тебя без ума, то не откажет своей женщине в одной маленькой просьбе.

— Какой.

— Мне нужны деньги, сестрен. Миллион-два. Не больше.

— Ты совсем обалдел, Сереж? Ты еще старый долг Гордею не отдал. Я не стану ничего просить для тебя.

— Значит, тогда меня поставят на счетчик и, возможно, отправят на дно Москвы-реки. И ты будешь в этом виновата.

Окончательно попутав берега, Солнцев виртуозно манипулирует Никой, нагружая ее чужой ответственностью. И меня от его беспардонной наглости срывает по щелчку.

Желание вправить мозги Серому уничтожает все рациональное в моей голове и оставляет лишь голые инстинкты.

А происходящее дальше больше напоминает компьютерную игру — не реальность.

Переступаю через порог и выразительно откашливаюсь. Сергей поворачивается. Вскакивает. Делает несколько шагов в мою сторону. И напарывается на мой кулак, несущийся ему в челюсть, как многотонный бронированный состав.

Отшатывается. По-идиотски хлопает глазами, как будто не догоняет, за что ему прилетело. И получает еще несколько ударов прежде, чем кулем осесть на пол.

— Тормози! Хватит, Гордей!

Это Марк подрывается ко мне со спины и надежно фиксирует предплечья, сдавливая их стальным захватом. Да я уже и сам не хочу продолжать бойню — бессмысленную и беспощадную.

Если человек — законченный мудак, это не лечится. Ни тумаками, ни душеспасительными беседами.

— Отпускай. Я в порядке.

Моргнув, я прошу брата и длинно гулко выдыхаю. Ощущаю, как ладони Марка скатываются с рукавов моего пальто, и неторопливо огибаю Сергея, пытающегося остановить кровь, льющуюся из носа.

Опускаюсь перед креслом, в котором сидит Ника, на корточки и смотрю на нее снизу-вверх. Долго. До тех пор, пока ржавый гвоздь не начинает выцарапывать какие-то непонятные надписи на ребрах, а сердце разбухает в громадных размеров ком и подпрыгивает к горлу.

Все это время Вероника сидела недвижимо и наблюдала за разворачивающимся действом округлившимися от удивления глазами. Вот и сейчас она по-прежнему не шевелится. Только дышит часто, отчего ее грудь вздымается и опадает.

— Прости.

Подавшись вперед, я утыкаюсь лицом в Никины колени, и очень надеюсь, что она простит меня за несдержанность. Не вываливаю то, что гремучей смесью кипит внутри. Но оно ей и не нужно.

Спустя несколько бесконечных секунд Вероника отмирает и зарывается пальчиками в мои волосы. Скользит дальше — к шее. И невесомо-нежно ласкает кожу. А говорит в противовес жестко.

— Уходи, Сергей. Никаких денег от Гордея ты больше не получишь. Я не куплюсь на твой шантаж.

Ошеломляет не только меня. Солнцева тоже.

Он неторопливо поднимается на ноги и рассеянно изучает бордово-красные капли, заляпавшие серый свитер.

Это я замечаю, поднимая голову и поворачиваясь в пол-оборота. Слежу за тем, как бывший друг надевает пуховик и натягивает шапку, и не испытываю к нему и капли жалости.

Манипулировать близкими — подло. Присасываться к ним, как пиявка — мерзко.

— Все, Северские, я тоже погнал. Мне еще Ваньку надо забрать из школы.

Проводив взглядом нашего незадачливого визитера, Марк разряжает обстановку, присваивает Нике мою фамилию и лукаво ей подмигивает. Но я больше не испытываю ревности и не ведусь на такие топорные провокации.

Доверяю будущей жене и брату больше, чем самому себе.

Бросаю мелкому в спину «увидимся на юбилее» и снова попадаю в плен колдовских Никиных глаз.

Ныряю в кристально чистую синеву и всецело ей подчиняюсь.

— Извини, если напугал.

— Не напугал. Выручил. Опять, — мягко улыбается Вероника и парой фраз снимает все мои тревоги. Утыкается носом мне в грудь и тихо-тихо шепчет. — Без твоей помощи я бы не смогла сказать ему «нет». А он бы так и продолжал мной пользоваться. Тяжело отказать родному человеку, каким бы бессовестным он ни был.