Глава 9

Ника

Чувствую себя паршиво. Легкие, словно в адском огне. Руки неподъемные. На ноги словно повесили пудовые гири. Горло дерет так, что хочется лезть на стену.

Выгляжу, скорее всего, еще хуже. На лбу — испарина. Волосы разметались в беспорядке. Футболка прилипла к телу. Но Гордей все равно со мной возится.

Вчера он сидел со мной до тех пор, пока я не провалилась в болезненную дрему. А сегодня пришел раньше, чем я успела разлепить воспаленные глаза.

С неизменной чашкой горячего чая. Медом. Влажным полотенцем. И с тревогой, читающейся в каждом жесте.

— Ты как?

— Бывало и лучше. Соня…?

Хриплю я и непроизвольно морщусь. В глотку будто насыпали песка. Голос больше напоминает вороний клекот. Жалкое зрелище.

— Не заразилась, не волнуйся. Температура нормальная. Позавтракала с аппетитом.

— Ты сварил кашу?

— Пожарил омлет.

Сообщает Гордей, оттирая пот с моего виска. Я же выдыхаю с облегчением. Паника отступает, а вот простуда нет.

Есть совершенно не хочется. Пить тоже. Но я упрямо вливаю в себя заваренный чай и надеюсь, что к вечеру станет немного лучше.

Проследив, что я не оставила в чашке ни капли, Северский заставляет меня выпить противовирусное и бережно подтыкает край одеяла.

Интересно, он обо всех близких так заботится? О сестре? Брате? Диляре?

Глупые мысли лезут в голову, и я стараюсь скорее от них отмахнуться. Строить иллюзорные воздушные замки — худшее, что можно представить в моей ситуации.

Два дня назад мне изменил супруг, а я гадаю, нет ли двойного дна в поступках другого мужчины.

— Спи, Ника. Сон — лучшее лекарство.

— И как можно больше жидкости. Помню.

Трогая ладонью мой лоб, согласно кивает Гордей, и я вынуждена признать, что мне нравятся его прикосновения. Вадим редко носился со мной, когда я простывала. Сбегал на работу, оправдывался командировками или совещаниями, а я, дурочка, считала, что это нормально.

Муж занят. Муж зарабатывает деньги, чтобы обеспечить семью. Наивная…

Криво ухмыляюсь и ощущаю, как веки постепенно тяжелеют. Начинают действовать таблетки.

— Спасибо.

Произношу едва слышно пересохшими губами и вскоре уплываю в объятья Морфея, краем сознания цепляясь за приглушенные мягкие шаги.

В реальности Гордей уходит. А вот в фантазиях остается рядом. Помогает мне вскарабкаться на черный байк с небольшой царапиной на левом боку, поворачивает ключ в замке зажигания и резво стартует с места.

Мы стремительно набираем скорость, обгоняем ползущие, словно черепахи, автомобили и несемся навстречу неизвестности. Оба захлебываемся в эйфории. Порыв сильного ветра пробирается под одежду, я зябко ежусь и резко распахиваю глаза.

— Я решил немного проветрить, — поясняет Северский, закрывая окно, и кивком головы указывает на тарелку с бульоном, стоящую на тумбочке рядом с кроватью. — Надо поесть.

— Не хочу.

Капризничаю, словно ребенок, но Гордея мои робкие попытки сопротивления не впечатляют. Он решительно опускается на постель и принимается меня кормить.

Стыдно-то как.

— Ложку за Соню. Ложку за Деда Мороза. Ложку за Снегурочку. Тебе нужны силы.

Он мастерски заговаривает мне зубы, а я послушно съедаю почти весь бульон и никак не могу отделаться от навязчивых картинок. Представляю, как Северский разделывает курицу, а позже снимает пенку, и невольно краснею.

От меня одни неприятности. Я сама — одна сплошная неприятность.

Но Гордея это вроде не раздражает. Он снова пробует мою температуру рукой, дает мне лекарство и наполняет стакан водой на случай, если я захочу пить.

— Я обещал Соне отыскать на чердаке граммофон. Мы пока послушаем «Бременских музыкантов», потом проверим нашего снеговика, а ты отдыхай и ни о чем не беспокойся.

Невозмутимый, словно скала, он в очередной раз поражает меня любовью к чужим детям и тихо выскальзывает за дверь. Так непринужденно общается с моей дочерью, которую знает от силы третий день, что я не могу перестать восхищаться.

Перевернувшись на бок, я воображаю, как Гордей с Соней аккуратно стирают пыль с затерявшегося у Северских на даче раритета. Представляю, как достают из потрепанной картонной коробки пластинку. Широко улыбаюсь, будто воочию слыша голоса Принцессы и Трубадура, и медленно проваливаюсь в неглубокий сон.

И будят меня вовсе не фразы из знаменитой песни «Скушай, доченька, яйцо диетическое», «Или, может, обратимся к врачу» или «Ничего я не хочу», а колючий шепот Гордея, от которого ворох мурашек проносится по телу.

— Мартюшовы вернулись с дачи по снегу? Рад за них. От меня ты что хочешь?

Негромко, но жестко интересуется Северский. Я же стараюсь ровно дышать и ничем себя не выдать. Нечестно, но хочу дослушать до конца его разговор.

— Я не дебил, Диль. Я несу ответственность не только за себя, и я не буду подвергать жизнь ребенка опасности. Пара дней моего отсутствия ничего не решает. К тому же, Ника заболела, я не потащу ее никуда в такую метель.

Пауза. Шумный усталый выдох. Истерическая тирада на том конце провода. И мое растущее чувство вины.

— Не нужно играть на моих нервах. И шантажировать меня тоже не надо. Тебе выпал прекрасный шанс провести время с родителями. Ты редко у них бываешь. Все, пока.

Явно раздраженный, отключается Гордей. Ну а я перестаю притворяться, что сплю, и робко предлагаю.

— Если ты хочешь, мы можем вернуться в Москву. Это всего лишь простуда. Ничего страшного.

— Не можем.

Жестко отрубает Северский и жжет мою переносицу таким пронзительным взглядом, что хочется тут же залезть под одеяло с головой и больше не вылезать.

— Мы задержимся здесь до тех пор, пока тебе не станет лучше. Это не обсуждается.

Продолжает давить Гордей, да у меня и нет большого желания с ним спорить, потому что состояние моего организма далеко от отметки «нормально». Поэтому я послушно откидываюсь на подушки и робко спрашиваю.

— Посидишь со мной?

— Да, конечно.

— Соня?

— Набегалась и спит. Не хотела укладываться, пока я не прочитал ей сказку про Рапунцель.

— Ее любимая, да.

Улыбаюсь краешком губ и хочу поделиться с Гордеем, что на детском утреннике Соня играла роль именно этой златокудрой свободолюбивой принцессы, но закашливаюсь так, что слезы брызжут из глаз, и в горле снова нещадно першит.

Хватаю воздух, пытаясь продышаться, а Гордей уже придерживает меня одной рукой за плечи, а второй подносит стакан к моему рту. Ждёт, пока я выпью воды. Убеждается, что все в порядке. И только потом опускается на край кровати.

— Легче?

— Да, спасибо.

Киваю робко и удивляюсь, сколько в нем терпения. Возиться с чужой женщиной, с ее ребенком и не высказать ни единого упрека дорогого стоит.

— Соня больше похожа на тебя, чем…

— На Вадима? Да. Она почти моя копия. Только волосы светлые, хотя со временем, наверное, потемнеют.

— Она чудесная. Смышленая, открытая и совсем не избалованная. Такая редкость сейчас.

Гордей нахваливает Софью, а мое материнское сердце трепещет от гордости за малышку. Она, действительно, очень редко капризничает и никогда не падает на пол и не сучит ногами в попытке вытребовать новую игрушку или планшет, как это делают сыновья моих коллег. Ирины из бухгалтерии или Маши из отдела кадров.

Киваю Северскому благодарно и, выдержав небольшую паузу, задаю вопрос, который вертится на языке вот уже второй день.

— А ты… ты бы хотел детей?

— Хотел бы.

После секундной заминки отвечает Гордей, и едва заметная тень омрачает его лицо. И мне бы притормозить, но проснувшееся любопытство намного сильнее чувства такта.

— А почему…?

— Не получается. Морально вроде готов. Анализы отличные. Хоть в космос, хоть на службу в морфлот, да куда угодно. Но все никак.

— Поэтому ты не делаешь Диляре предложения?

Шепчу одними губами и мгновенно осекаюсь, понимая, что, возможно, переборщила. Вытягиваюсь в струну от напряжения, сковывающего тело, но Гордей лишь неопределенно пожимает плечами и роняет глухое «не знаю».

Молчим какое-то время оба. И, как ни странно, не испытываем дискомфорта в этой вязкой тишине.

Длинные пальцы Северского невесомо трогают мое запястье, и мне от этого так хорошо, что в животе начинают порхать бабочки, и я забываю о том, что сама все еще глубоко замужем, а у Гордея есть невеста.

Просто наслаждаюсь невинными мягкими прикосновениями, от которых немного кружится голова, и совсем не хочу возвращаться в реальность, которая упрямо требует моего присутствия.

Брошенный на тумбочке телефон вибрирует, не переставая, и я с сожалением разрываю наш контакт и беру мобильник, неверующе пялясь в экран.

«Ника, ты где?».

«С кем праздновала Новый год?».

«Привези Соню. Я ее отец и имею право видеться с дочкой».

«Почему не отвечаешь?».

«Возьми трубку».

Я гипнотизирую недоуменным взглядом дисплей и гадаю, что случилось у Вадима с Викой, раз он так резко вспомнил про существование семьи. Или у любовников все прекрасно, и супруга уязвляет лишь тот факт, что я не заливаюсь слезами и не сижу дома у свекра со свекровью, ожидая, когда он нагуляется?

Взвешиваю эти догадки на чаше внутренних весов и вздрагиваю, когда гаджет оживает у меня в руке.

Сглатываю судорожно. Смотрю на Гордея и цепенею. Его глаза сейчас — бездонные воронки, в которых клубится антрацитовая тьма. И она затягивает меня внутрь, подчиняя и лишая воли.

По крайней мере, ничем другим я не могу объяснить то, что разжимаю пальцы и покорно отдаю телефон, перекладывая ответственность на Северского.

— Хочешь, чтобы я ответил?

— Хочу.

Секунда. Другая. Третья. И безэмоциональное сухое.

— Алло.

— Чё? Ты кто вообще?

— Друг.

— Какой, на хрен, друг?

— Хороший.

— Нику позови, слышишь ты, друг!

— Она не хочет с тобой разговаривать. И видеть тебя тоже не хочет. Не звони ей больше. Мы сообщим, когда заедем за вещами.

Чеканит Гордей твёрдо и отбивает вызов. Морщится, как будто наступил на таракана, и вырубает мобильный.

Изучает меня пристально, отчего колючие мурашки расползаются по коже, хорошо хоть их скрывает натянутое до подбородка одеяло, и задумчиво трет двумя пальцами переносицу.

— Мерзкий он, Белов твой.

— Да нет. Обычный.

Возражаю нестройно и осознаю, что Вадим, на самом деле, обычный. В юности, когда мои мозги были запудрены розовой дымкой и ванилью, я легко очаровалась его серьезностью и загадочностью. Теперь же, когда маски упали, мне нечем в нем восхищаться.

Ни железобетонных принципов, которые он не сможет предать. Ни стального стержня. Ни верности.

— Пустишь?

Пока я тщетно ищу неоспоримые достоинства в супруге, Гордей вытаскивает меня из омута мыслей и, дождавшись, пока я подвинусь, ложится рядом поверх одеяла, приобнимает меня за плечи и тихо произносит.

— Он тебя не заслуживает.