Глава 17

Я никогда не пойму эту девушку. Никогда. Иначе как понять все эти намеки? Я думал, сидя в моем кресле и отчетливо со мной флиртуя, она дает зеленый свет, и я могу сделать шаг.

Она оттолкнула меня. Влепила пощечину и выскочила как ошпаренная.

Я стоял посреди кабинета, прижав ладонь к щеке, где все еще жгло от удара. Не больно, нет — она не вложила в это всю силу, но достаточно, чтобы в голове зазвенело. Дверь хлопнула так, что эхо разнеслось по коридору, а я... я просто стоял и смотрел на пустое кресло, где она только что сидела. Как королева на троне. Моя королева, черт возьми.

Что за хрень? Только что улыбалась, глаза горели, тело отзывалось на каждое мое движение.

Я чувствовал, как она тает под поцелуем — на миг, всего на миг, но этого хватило, чтобы я потерял голову. А потом — бац! Пощечина, как в дешевом мексиканском сериале. И она унеслась, оставив меня одного с разбитым эго и вкусом ее губ на своих.

Сел и откинулся назад, уставившись в потолок. В голове крутилось одно: "Что я сделал не так?" Намеки? Были. Флирт? Очевидный. Она же не ребенок, двадцать три года. Знает, как это работает.

Может, переборщил с напором? Я всегда был прямолинейный. Чего кота тянуть за яйца? Нет времени на игры, особенно когда хочется так, что зубы сводит.

С Лерой все было проще: она знала правила, отвечала взаимностью, не строила из себя недотрогу. А Арина... Арина как загадка. Один день смеется со мной над дурацким сериалом, позволяет "укусить" шею, а на следующий — пощечина и бегство.

Ну что блядь Светлова с тобой не так?

Арина

Дне недели пролетели быстро и вот я стою у стойки регистрации с рюкзаком за плечами и чемоданом-таблеткой, которую еле успела собрать ночью, потому что напрочь забыла про поездку в Питер с Кавериным.

После того.... инцидента в его кабинете, мы почти не говорили. На личные темы.

Я избегала его, а он... он вроде бы и не настаивал, хоть на этом спасибо.

Вчера когда собирала чемодан, я твердо решила, что все таки расскажу ему. Пока это все, не перешло в огромную с моей стороны ошибку.

Каверин появляется из толпы, как всегда уверенно. В тёмных джинсах, чёрной футболке и лёгкой кожаной куртке. Волосы чуть растрёпаны, на плече небольшой рюкзак, в руках — только телефон и паспорт. Улыбается кому-то по видео, голос низкий, тёплый. Смеётся, качает головой. Умопомрачительный мужчина.

Он замечает меня, заканчивает звонок, подходит.

— Доброе утро, Светлова. Выспалась?

— Немного, — вру, стараясь не пялиться.

Я вообще не выспалась. Всю ночь перебирала сотню вариантов событий, где я говорю Каверину, что я его дочь. Даже перед зеркалом в три часа ночи репетировала речь. Потому что решила, что без этого точно уснуть не смогу. Через час отругала себя за идиотизм и легла.

Он кивает, берёт мой чемодан без вопросов — одним движением забирает ручку.

— Пошли. Регистрация уже открыта. Кофе хочешь нормальный? Здесь есть приличный.

***

Взлёт — обычный, чуть трясёт, но я не боюсь. Смотрю в окно, как Москва уходит вниз, серые коробки домов превращаются в игрушки.

Он рядом откидывает спинку, вытягивает ноги, закрывает глаза на минуту. Потом поворачивается ко мне:

— Нервничаешь?

— Немного. Первый раз на такой конференции.

— Не переживай. Ты справишься. У тебя голова на плечах.

Пауза. Он достаёт ноутбук, открывает презентацию — свою лекцию.

— Хочешь посмотреть? Заодно подскажешь, где я слишком умничаю.

Я наклоняюсь ближе — неизбежно. Его плечо касается моего. Запах одеколона сводит с ума. Надо как нибудь спросить, чем он пользуется.

Читаем слайды. Он объясняет спокойно, иногда шутит.

— Вот здесь я обычно всех пугаю статистикой летальности. Надо, наверное, помягче.

— Не надо, — улыбаюсь. — Пусть боятся.

Он смотрит на меня — долго. Глаза чуть прищурены, уголок рта приподнимается в полуулыбке.

— Жестокая ты, Светлова. А я-то думал, ты из тундры добрая и пушистая.

— Пушистая, — фыркаю я. — Но и глотку разорвать могу, если приспичит.

Он смеётся — низко, в грудь, так что я чувствую вибрацию через подлокотник. Потом откидывается на спинку и смотрит на меня уже без шуток.

— Уже не боишься меня?

Вопрос прямой, без подтекста… почти. Я отвожу взгляд в иллюминатор — там уже облака, белые и спокойные, будто ничего не происходит.

— Боюсь, — признаюсь тихо. — Вы... вы иногда такой... а потом... Вы потрясающий хирург, я равнялась на вас, училась, учусь. Приехала в Москву, что бы вы меня заметили.

Поворачиваюсь к нему. Он молчит, только смотрит. Очень внимательно.

— Я заметил, Арина. С первого дня замечаю. И не только руки.

У меня внутри всё замирает. Сердце стучит так громко, что, кажется, он слышит.

— Что ещё?

Он чуть наклоняется ближе.

— То, как ты не отводишь взгляд, когда все уже в пол смотрят. Как ты улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит. Как ты кусаешь губу когда смущена.

Кажется я краснею до ушей, иначе как объяснить что все лицо горит.

— А вы… вы тоже кусаете губу, когда думаете, — выпаливаю в ответ, чтобы не молчать. — И кофе пьёте только тройной, без сахара. И когда злитесь, бровь правую чуть поднимаете. И…

Он прерывает меня тихим смехом.

— Сталкерша.

— Профессиональная деформация, — пожимаю плечами, стараясь выглядеть спокойно. — Хирурги всё замечают.

— Да уж, — он откидывается обратно, но взгляд не отводит. — Знаешь, я давно не летал с кем-то, с кем можно просто… поговорить. Обычно все либо боятся, либо подлизываются.

— А я?

Он молчит секунду, смотрит на меня так, будто решает, сказать правду или оставить всё как есть.

Самолёт чуть трясёт — турбулентность. Я инстинктивно хватаюсь за подлокотник. Его рука накрывает мою.

— Не бойся. Я рядом.

Не двигаюсь. Хочу убрать руку — и не могу.

— Ты... другая, — продолжает он тихо, переплетая пальцы с моими, будто это само собой разумеется. — Не боишься говорить то, что думаешь. Не подлизываешься. И не прячешься.

— Может, просто глупая, — шепчу, глядя на наши руки. — Или упрямая.

Он усмехается.

— И то, и другое. Но мне нравится.

Турбулентность проходит. Самолёт выравнивается. А он всё не убирает руку.

— Расскажи что-нибудь, — вдруг говорит он. — Не про хирургию. Про себя. Про Коми. Про то, как там вообще живут люди, которых не видно из Москвы.

Я смеюсь тихо.

— Вы же сами оттуда, зачем спрашиваете?

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их поймать. В салоне тихо, только гул двигателей. Я замираю. Он удивлённо поднимает правую бровь — ту самую, которую я уже изучила, — и медленно поворачивает голову ко мне.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает тихо, но в голосе не раздражение, а что-то другое. Любопытство. И лёгкая настороженность.

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Рука в его ладони вдруг становится ледяной. Господи, Арина. Заткнись.

— Я… — начинаю заикаться, — в личном деле… видела. Место рождения — город Н., Республика Коми. Я от туда же, вот и… запомнила.

Лгу. Плохо лгу. Голос дрожит на последнем слове.

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Пальцы чуть сжимают мои — не сильно, но ощутимо. Будто проверяет, не выдерну ли я руку.

— Ты читала моё личное дело? — уголок рта дёргается в полуулыбке. — Точно сталкерша.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но выходит криво.

— Не специально. Просто… когда переводилась, документы смотрела. Имена заведующих, всё такое. Профессиональный интерес.

Он кивает медленно. Всё ещё смотрит. В глазах что-то меняется — как будто он складывает пазл, но не все кусочки ещё нашёл.

— Город Н., да? — говорит тихо. — Население сорок две тысячи и одна корова.

Я вздрагиваю. Это моя шутка про наш городок. Всегда ее говорю, когда кто то спрашивает: «Это где?» или «А это вообще в России?»

— Я там родился. — продолжает — Школу закончил. Уехал сразу после выпускного и… не возвращался уже двадцать четыре года.

— А родители?

— Нет никого. Меня бабушка воспитывала, но её не стало, поэтому и оставаться там причин не было.

Я чувствую, как внутри всё обрывается. Ярость накатывает внезапно, горячей волной — от висков до кончиков пальцев. Он уехал, потому что «причин не было». А я появилась на свет через девять месяцев после того выпускного. Для него — никакой причины оставаться. Для мамы — вся жизнь перевернулась.

Рука моя сама вырывается из его ладони. Резко. Так, что он удивлённо поворачивается.

— Что? — спрашивает тихо, но я уже не смотрю на него.

Смотрю вперёд, в спинку кресла перед собой. Кулаки сжаты на коленях так сильно, что ногти впиваются в кожу.

— Ничего, — цежу сквозь зубы. Голос дрожит, но я держусь. — Просто… тесно здесь.

Он молчит. Секунд десять. Потом медленно убирает руку на свой подлокотник.

— Арина, — говорит осторожно. — Я что-то не то сказал?

Я качаю головой. Не смотрю. Внутри всё кипит. Хочется крикнуть: «Ты уехал, потому что бабушка умерла? А ребёнок, которого ты оставил, это не причина?!» Хочется ударить его. Хочется заплакать. Но я просто сижу, прямая как струна, и смотрю в никуда.

Он не настаивает. Просто откидывается на спинку и закрывает глаза.

Остаток полёта мы молчим.

Самолёт садится в Пулково мягко, почти нежно. Я встаю первой, беру рюкзак из верхней полки, не дожидаясь, пока он предложит помочь.

Мы выходим из самолёта молча, так же молча садимся в такси. Он достаёт телефон, открывает заметки и начинает говорить — ровным, деловым голосом, как на утреннем разборе в ординаторской.

— Итак, план. Сейчас едем в отель. Заселяемся, оставляем вещи. В двенадцать — регистрация на конференции в «Коринтии Невский Палас». Там же обеденный перерыв. В тринадцать тридцать — моя лекция в главном зале, ты сидишь в первом ряду, записываешь вопросы из зала, если будут. Вечером — ужин с организаторами, неформальный, в «Европе». Обязательно идём оба, там все корифеи соберутся. Завтра — мастер-классы, я оперирую в Военно-медицинской в десять и в четырнадцать, ты ассистируешь на обеих. Послезавтра — круглый стол и вылет вечером в девятнадцать двадцать.

Он говорит чётко, без пауз, не глядя на меня. Как будто читает протокол операции.

Я киваю, глядя в окно. Невский уже мелькает — дворцы, каналы, туристы под зонтами.

— Вопросы? — наконец спрашивает он, убирая телефон.

— Нет, Тимур Рашидович.

Он поворачивается ко мне.

— Арина, что случилось?

Я молчу.

— Может, объяснишь?

Кусаю губу так сильно, что чувствую вкус крови. Дикое желание — вывалить всё прямо здесь. «Ты мой отец, идиот! Ты бросил нас, потому что "причин не было", а я всю жизнь искала причину, почему меня нет для тебя!» Слова рвутся наружу, горят в горле, как глоток спирта.

Но я не могу. Не здесь. Не сейчас. Не так.

Вместо этого поднимаю глаза и говорю ровно, без дрожи:

— Вы слишком долго держали меня за руку. Мне неприятно.

Тишина.

Он смотрит на меня — сначала удивлённо, потом… растерянно. Будто я ударила его по лицу.

— Прости. Я не хотел… сделать тебе неприятно. Думал, это взаимно.

— Не взаимно, Тимур Рашидович. Я ваш ординатор. Не больше.

— Понял, не дурак.