Глава 19

Арина

Не знаю, сколько я проплакала и сколько раз приняла душ. И не из-за того, что он меня снова поцеловал и мне было неприятно. Наоборот, мне было очень приятно. Очень. И это… Господи.

Я больная.

Давно смотрю на мини-бар, но никак не решаюсь его открыть.

В итоге в первом часу ночи достала бутылку вина и выпила бокал.

Нужно это всё прекращать, нужно ему всё рассказать.

Я долго не думала: убрала бутылку обратно и пошла к его номеру. Плевать если уже спит, я расскажу все сегодня, сейчас.

Постучалась — и дверь открылась почти сразу.

Он был в одних спортивных штанах, с голым торсом, и от такого зрелища у меня перехватило дыхание. Не признавать, что этот мужчина выглядит как греческий бог, просто преступление. Я забыла вообще, зачем сюда пришла. Очень хочется коснуться его торса.

— Арина? — говорит он, наклоняясь, чтобы поймать мой взгляд.

Теперь я смотрю в его глаза. Он улыбается, всё понимает. Я молчу.

— Что-то случилось?

Киваю.

— Арина, мне, конечно, льстит твой изучающий взгляд, но ты ведь не за этим пришла в час ночи? — делает паузу. — Или за этим?

Я краснею, хочу что-то сказать, как-то оправдаться, но мысли путаются, и я выпаливаю:

— Вы помимо больницы ещё и в зале живёте? Зачем вам квартира?

Он смеётся — тихо, низко, так, что у меня мурашки по спине бегут. Отходит в сторону, пропуская меня внутрь.

— Заходи, сталкерша. Я уже понял, что ты положила глаз на мою квартиру, не рановато? Может для начала узнаем друг друга лучше? А зал — да, три раза в неделю, надо чем то себя занимать в выходные. Не умею отдыхать, все сразу становится скучно.

Я вхожу, дверь за мной тихо щёлкает.

Номер у него такой же, как у меня, не жмотится на люксы, — но у него уже бардак: ноутбук на столе, бумаги разбросаны, на диване футболка валяется. И запах — его одеколон, смешанный с чем-то тёплым, мужским. Виски, наверное.

Он подходит к мини-бару, достаёт два стакана, наливает себе — и мне тоже, без вопроса. Протягивает.

— Пей. Ты же за этим пришла, нет? Расслабиться.

Беру стакан. Пальцы дрожат. Он замечает, но ничего не говорит. Просто стоит напротив, руки в карманах штанов, и смотрит. Спокойно, но так, что я чувствую себя голой, хотя на мне джинсы и свитер.

— Тимур Рашидович… — начинаю я, но голос срывается.

— Тимур, — поправляет он тихо. — Здесь не больница. И не ординаторская. Хватит выкать.

Я делаю глоток. Виски обжигает горло, но помогает. Чуть-чуть.

— Тимур… Я не могу так больше.

Он приподнимает бровь. Ту самую, правую.

— Так — это как?

— Притворяться. Что ты мне никто. Что я тебя не знаю. Что я… — голос дрожит, — что я не твоя…

Не договариваю. Слова застревают. «Дочь». Сказать просто не выходит.

Он делает шаг ближе. Теперь между нами меньше метра. Я вижу капельки воды на его плече — видимо, только из душа. Волосы ещё влажные. Грудь широкая, мышцы чёткие, но не перекачанные.

— Арина, — говорит он тихо, но серьёзно, — ты пришла в час ночи, смотришь на меня так, будто хочешь сожрать, и говоришь, что не можешь притворяться, что я тебе никто. Объясни нормально. Что происходит?

— Можете надеть футболку? Пожалуйста.

Он пожимает плечами.

— Мне не холодно, спасибо за заботу.

— Тимур Раши... Тимур. Это... это отвлекает, — сглатываю, и взгляд то и дело падает на его грудь, живот.

Он усмехается, а у меня внутри всё переворачивается.

И вдруг резко хватает меня за руку — не грубо, но уверенно, без шанса вырваться. Ладонь его горячая, пальцы сильные, как клещи. Он подносит мою руку к своей груди и кладёт её прямо на кожу, чуть ниже ключицы.

Я замираю. Дыхание перехватывает.

Кожа у него горячая, гладкая. Под ладонью — твёрдые мышцы, упругие, как натянутая струна: я чувствую, как они слегка напрягаются под моим прикосновением, будто реагируют на меня.

Сердце под ребрами бьётся сильно, ровно и этот ритм отдаётся в мою ладонь, в пальцы, поднимается по руке прямо в мою грудь, заставляя моё собственное сердце подстраиваться под него.

Он медленно проводит моей рукой вниз — от груди к животу, по центру, где мышцы пресса чётко прорисовываются: кубик за кубиком, твёрдые, рельефные. Кожа здесь чуть прохладнее, от капелек воды, которые ещё не высохли, — они скользят под моей ладонью, оставляя влажный след.

Внутри у меня всё рвётся на части. Это неправильно. Это так неправильно. Он мой отец. Но тело не слушает разум: ладонь горит, пальцы сами чуть сжимаются, хочется провести дальше, ниже, почувствовать больше.

Жар разливается по животу, по бёдрам, и я ненавижу себя за это — за то, что дыхание сбивается, за то, что губы приоткрываются, за то, что не отрываю руку. Это как прикоснуться к запретному огню: больно, страшно, но так чертовски приятно, что хочется сгореть.

Он останавливает мою руку на уровне пупка — пальцы его поверх моих, прижимают чуть сильнее. Смотрит прямо в глаза. Улыбка исчезла.

— Отвлекает? Или нравится?

Я не могу ответить. Только смотрю на него, глаза в глаза, и чувствую, как слёзы наворачиваются — не от горя, а от этого кошмара внутри: хочу его и ненавижу себя за то, что хочу.

— Нравится, — едва успеваю об этом подумать, но мысль озвучивается быстрее, чем я успеваю себя остановить. Голос тихий, хриплый, будто не мой.

Его глаза темнеют мгновенно — зрачки расширяются, и в них вспыхивает что-то опасное, голодное. Он не улыбается, не удивляется. Просто смотрит секунду, две, будто проверяет, не шутка ли это. Потом медленно забирает из моей второй руки бокал с виски — пальцы скользят по моим, оставляя горячий след, — и ставит его на столик рядом, не глядя. Звук стекла о дерево звучит громко в тишине номера.

Он не отходит. Наоборот — делает полшага ближе, так что между нами остаётся только воздух, густой и тяжёлый. Его рука всё ещё на моей — не держит, но и не убирает. Позволяет.

И я делаю это.

Ругая себя каждым словом, которое знаю.

Пальцы мои двигаются дальше — медленно, словно боятся спугнуть момент. Провожу вниз по его животу. Ниже пупка — линия волосков, тонкая, ведущая вниз, под резинку спортивных штанов. Я останавливаюсь там, на границе, пальцы дрожат, но не убираю.

Вверх — возвращаюсь к груди, ладонью полностью, чувствуя биение сердца: оно стучит быстрее, чем раньше, сильно, как молот. Соски твёрдые под пальцами — я касаюсь одного случайно, и он вздрагивает, едва заметно, но я чувствую.

Господи, Арина, остановись.

Он стоит неподвижно. Только смотрит сверху вниз, глаза почти чёрные теперь. Дыхание его касается моих волос. Рука его наконец двигается — медленно поднимается и ложится мне на талию, поверх свитера, но пальцы сжимают чуть сильнее, чем нужно. Притягивает ближе.

Я чувствую его тепло всем телом. Чувствую, как он напряжён — не только мышцы, но и ниже, под тканью штанов. Это очевидно, невозможно не заметить, когда мы так близко.

— Арина… — голос его низкий, хриплый, почти рык. — Сколько ты выпила в своём номере?

— Бокал вина, — отвечаю тихо, не отрывая ладони от его груди. Голос дрожит, но я не вру. Только один бокал. И он давно выветрился. Всё, что происходит сейчас — это не алкоголь. Это я. И он.

— Один бокал, — повторяет он, словно проверяя. — Значит, ты в своём уме. И всё равно… это делаешь.

Я киваю.

Он подхватывает меня на руки одним движением — легко, уверенно, как будто я ничего не вешу. Я даже не успеваю пискнуть, только обхватываю его шею инстинктивно, прижимаясь ближе к его горячему торсу. Сердце колотится так, что кажется, оно вот-вот вырвется наружу. Он несёт меня к кровати, шаги ровные, дыхание чуть учащённое.

— Ты сама пришла, — бормочет он тихо, но как будто не мне, а себе. Голос хриплый, с ноткой сомнения, как будто он борется с чем-то внутри.

— Да, — шепчу в ответ, не отрывая глаз от его лица. — Сама.

Он целует меня — нежно, медленно, губы касаются моих осторожно, как будто боится сломать.

Я буквально таю, руки сами скользят по его плечам, по спине. Он опускает меня на кровать — мягко, аккуратно, ложится рядом, накрывая своим телом, но не давя весом. Его губы перемещаются ниже — к шее, целует там, где пульс бьётся как сумасшедший, язык скользит по коже, оставляя горячий след. Пальцы гладят по бедру, поднимаются к талии, под свитер, касаются голой кожи живота. Ласкает медленно, кругами, и от этого внутри всё закипает.

Я забываю обо всём.

О маме, о том, кто он на самом деле.

Только он, только его поцелуи, его руки на мне, его дыхание у моего уха. Мир сжимается до этой комнаты, до этой кровати, до его тела, прижатого ко мне. Ничего больше не важно.

Нет я не таю, я горю.

Он раздевает меня не спеша — стягивает свитер через голову, целует плечи, расстёгивает джинсы, спускает их вниз вместе с трусиками. Я не сопротивляюсь, только помогаю, выгибаясь.

Его губы скользят по груди, по животу, ниже. Он устраивается между моих ног, раздвигает их нежно, но настойчиво. Пальцы касаются там, где никто никогда не касался, ласкают мягко, кругами, надавливают.

Я задыхаюсь, стону тихо, цепляюсь за простыню. Его рот присоединяется — язык горячий, умелый, доводит до края. Я извиваюсь, внутри нарастает волна, жар разливается по всему телу. Тимур не останавливается, ускоряет, и я кончаю — резко, с криком, тело выгибается дугой, волна накрывает с головой, оставляя только блаженство и дрожь в ногах.

— Красиво кончаешь сладкая моя.

Он поднимается, целует меня в губы — солёные от моих слёз удовольствия.

Я ещё не отдышалась, когда он снимает с себя штаны — одним движением, вместе с боксерами. Я вижу его — полностью, твёрдого, готового.

Мысли путаются, но я не успеваю ничего подумать, ничего сказать.

Он входит в меня медленно, осторожно, раздвигая, заполняя.

Боль пронзает резко.

Я вскрикиваю, тело напрягается, глаза распахиваются от шока.

Он замирает мгновенно, останавливается на полпути. Смотрит на меня сверху, глаза расширенные, полные удивления и чего-то ещё — шока, вины?

— Ты... девочка?