Глава 20

Тимур

Её тело сжимается вокруг меня, и от этого ощущения у меня в голове взрывы. Блядь, она девственница. Настоящая, нетронутая, и я только что... а ведь почувствовал преграду и это... это было охуенно. Восторг. Чистый, животный восторг. Её глаза — огромные, полные шока, — только добавляют кайфа. Она моя. Полностью.

— Ты... девочка? — вырвалось у меня хрипло, и я еле сдерживаюсь, чтобы не двинуться глубже. Хочу. Очень хочу. Но её лицо — бледное, слёзы в уголках глаз — заставляет остановиться.

Она начинает плакать. Тихо сначала, всхлипывая, потом сильнее — плечи трясутся, губы дрожат. Слёзы текут по щекам, капают на подушку. Я наклоняюсь, целую её в губы — нежно, чтобы успокоить, потом в щёку, в висок.

— Ну, не плачь, моя хорошая, — шепчу, проводя ладонью по её волосам, разглаживая их. — Всё хорошо.

Медленно, очень медленно выхожу из неё — осторожно, чтобы не сделать больнее. Чувствую, как она вздрагивает, но не сопротивляется. Ложусь рядом, притягиваю её к себе, обнимаю крепко. Она всхлипывает в мою грудь, тело ещё дрожит.

— Ещё больно?

Она отрицательно качает головой, но лицо закрывает руками, прячется, как будто стыдится. Я убираю её руки мягко, целую пальцы.

— Нужно было сказать, — бормочу, чувствуя лёгкий укол вины, но восторг всё равно накрывает. — Я бы аккуратнее... медленнее.

Она молчит секунду, потом поднимает голову. Глаза мокрые, но в них что-то меняется — не боль, не стыд. Что-то твёрдое, как решение. И она выдаёт:

— Ты мой отец.

Шарахаюсь от неё — инстинктивно, чуть не свалившись на пол. Сердце ухает, как после удара током.

— Чего, блядь?

В голове — полный пиздец. Это шутка? Она с ума сошла?

Арина садится, подтягивает колени к груди, смотрит на меня огромными глазами.

— Ты мой отец, — повторяет тише, но чётко. — И я только что лишилась с тобой девственности.

Пялюсь на неё секунду, две. А потом... начинаю смеяться. Сначала тихо, потом громче, не могу остановиться. Смеюсь, как идиот, запрокидывая голову, держась за живот. Это же абсурд. Полный, блядь, абсурд.

Ей двадцать три, сколько мне тогда было? Шестнадцать? Пятнадцать? Да у меня первый секс был в девятнадцать, какой нахрен отец?

Она смотрит на меня, округлив глаза.

— Прости, — давлюсь смехом, еле выговариваю. — Прости, я не могу... ты что? Я твой... — и снова ржу, не могу остановиться. Слёзы от смеха на глазах. — Отец? Серьёзно?

— Тебе смешно? — рычит она, хватая одеяло и прикрываясь им. Глаза сверкают злостью, щёки красные.

Я заставляю себя перестать смеяться — с усилием, вытирая слёзы. Сажусь ровнее, смотрю на неё.

— Ну вообще-то да. Смешно. Кто тебе сказал эту чушь?

— Мама, — выдаёт она, и голос дрожит, но она держится.

Я поднимаю бровь. Мама? Ольга?

— То есть, — продолжает — она не называла имени, просто сказала, что мой отец её одноклассник? Я нашла фото с выпускного... и ну... она сказала, он мечтал стать хирургом, и я просто покопалась... мама сказала у них была любовь, а потом он уехал в Москву.

Я снова смеюсь. Не могу. Это же... классика. Ольга и её драмы. Я откидываюсь на подушку, хохочу, пока не начинает болеть живот.

— Ой, блядь, Светик... — бормочу сквозь смех. — Ты не меняешься.

— И что это значит?

— А то что я не твой отец Арин. И твоя мама не совсем правду тебе рассказала. Но если что, это ты узнала не от меня.

— То есть… — выдыхает она, голос дрожит, — ты не спал с моей матерью?

Я наконец-то отдышавшись, сажусь ровнее и смотрю на неё серьёзно, хотя внутри всё ещё трясёт.

— Упаси господи, нет. То есть, твоя мама была очень красивой девочкой в школе, всем пацанам нравилась, и мне тоже, не спорю. Но я никогда… Мы друзьями были. Лучшими. Она мне как сестра младшая была. Мы вместе химию прогуливали, на выпускном портвейн из горла пили, под «Кино» орали. Но дальше дружбы — ничего. Никогда.

Арина моргает. Раз. Другой. Потом ещё раз. Как будто перезагружается.

— Но… она сказала… любовь до гроба… мечтали вместе уехать в Москву… после выпускного он уехал, обещал вернуться…

Я качаю головой, всё ещё усмехаясь.

— Арина, твоя мама — романтик до мозга костей. Не одноклассник это был вовсе, пацан с параллельного класса. Она влюбилась в него по уши, писала ему записки, мечтала, что он её увезёт в большой город, как в каком-нибудь её любимом романе. А он… ну, обычный пацан, гормоны играют. Узнал, что девчонка красивая в него втюрилась, — и воспользовался ситуацией. Всё. Никакой любви до гроба, никаких планов на Москву. Просто летняя школьная интрижка, которая для неё стала трагедией, а для него — «ну было и было».

Она смотрит на меня так, будто я только что перевернул весь её мир вверх дном. Одеяло сползло чуть ниже, обнажив плечо, и я невольно отвлекаюсь на эту гладкую кожу, но заставляю себя сосредоточиться.

— Погоди, — говорю, медленно придвигаясь к ней ближе, как хищник, который почуял лёгкую добычу. Девушка мгновенно напрягается — плечи поднимаются, глаза расширяются, дыхание замирает. — Ты думала, что я твой отец и… всё равно пришла ко мне в номер. И даже… — я делаю паузу, наклоняюсь ближе, почти касаясь губами её уха, — отдалась мне.

Арина краснеет — ярко, мгновенно, от шеи до кончиков ушей. Глаза мечутся, она пытается отвернуться, но я не даю — пальцами ловлю подбородок, поворачиваю обратно.

— Кошмар какой, Арин, — продолжаю, наигранно кривляясь, изображая ужас на лице. — Ты что, извращенка?

Она замахивается — быстро, сердито — и бьёт меня кулачком по плечу. Не сильно, но ощутимо. Звук шлепка по коже разносится по комнате.

— Заткнись! — шипит она, но в голосе уже не злость, а смущение пополам со смехом.

Опрокидываю ее обратно на кровать и нависаю сверху.

— А если серьёзно, — шепчу уже без шуток, глядя ей прямо в глаза. — Ты меня хотела. Даже думая, что я твой отец. Это… чёрт, Арина. Ты хоть понимаешь, насколько ты опасная?

Она кусает губу — нижнюю, ту, которая уже распухла от моих поцелуев.

— И я себя ненавидела за это.

Рычу — низко, в грудь — и наклоняюсь, целую её в шею, там, где пульс бьётся быстро-быстро.

— Хорошо, что я не отец, — бормочу в кожу. — Потому что я только начал.

Рука под одеялом скользит выше — к груди, пальцы касаются соска, круговыми движениями. Она выгибается, тихо стонет.

— Тимур… — выдыхает она, пальцы второй руки впиваются мне в плечо

— Если хочешь, можешь называть меня папочка, я не против, — шепчу ей в шею, не отрывая губ от кожи и продолжая лениво водить пальцами по её соску, чувствуя, как он твердеет под ладонью.

Арина замирает на секунду — тело напрягается, дыхание сбивается. А потом… смеётся. Сначала тихо, почти неслышно, потом громче — звонко, искренне, запрокидывая голову назад, волосы разлетаются по подушке чёрным веером. Смеётся так, что плечи трясутся, а слёзы — уже не от боли или стыда, а от чистого, безудержного веселья — выступают в уголках глаз.

— Ты… ты идиот, — давится смехом, пытаясь оттолкнуть мою руку, но делает это вяло, без всякого желания. — Ни за что.

Я поднимаю голову, смотрю на неё сверху вниз — улыбаюсь во весь рот, не могу удержаться. Потому что она прекрасна вот такая: раскрасневшаяся, голая, смеющаяся в моей постели после всего этого цирка.

— Господи, — вдруг становится она серьёзной, смех обрывается. Глаза темнеют, брови сходятся. — Лера.

— У нас с ней ничего серьёзного, если ты об этом, — говорю спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Просто секс и всё. Иногда. Был. Проблем не будет.

Она качает головой — резко, нетерпеливо.

— Да я не об этом. Я ей рассказала… то есть после того, как ты в раздевалке… — голос её опускается почти до шёпота, щёки снова заливает румянец. — Я была в шоке. Полном. Думала, что ты… ну… мой отец. И всё рассказала ей.

Я медленно откидываюсь на локоть, смотрю на неё сверху. Внутри что-то холодеет — не страх, скорее понимание, насколько всё могло пойти по пизде.

— Блядь. Вот это поворот.

Я молчу секунду, переваривая. Потом снова наклоняюсь к ней, целую в висок — медленно, успокаивающе.

— Ладно. Утро вечера мудренее. Вернёмся — я поговорю с ней.

Арина кивает, но всё равно выглядит виноватой. Глаза опущены, губу прикусила, пальцы нервно теребят край одеяла.

— Может, не надо? Может, я просто уйду и обо всём забудем?

Раздражение тут же накатывает волной — горячей, острой.

— Ты что, опять за своё? — голос становится жёстче. — Только что мы разобрались с этой херней про «отца», ты наконец-то расслабилась, а теперь снова: «уйду и забудем»? Ты издеваешься надо мной?

Она вздрагивает — едва заметно, но я вижу. Глаза сразу наполняются, губа дрожит.

— Я… я не хотела тебя разозлить.

Выдыхаю сквозь зубы, провожу рукой по волосам. Злюсь. Правда злюсь. Но не на неё — на то, что она всё ещё сомневается.

— Арина, — говорю уже спокойнее, но всё ещё твёрдо, наклоняюсь ближе, беру её за подбородок, заставляю смотреть мне в глаза. — Послушай меня внимательно. Я не жалею. Ни о чём. И не позволю тебе жалеть. Ты моя. Поняла? И если ты ещё раз скажешь «уйду и забудем», я тебя привяжу к этой кровати и буду трахать до тех пор, пока ты не перестанешь нести эту херню.

Она моргает — раз, другой.

— Не думаю, что сейчас можно. Или можно?

— Крови много?

Она опускает голову, смотрит под одеяло.

— Немного.

— Иди в душ, я приберусь. Потом спать. Завтра операции.