Глава 21

Арина

— Да кушаю я, мам, и сплю нормально, — говорю в телефон, стараясь, чтобы голос звучал как можно более убедительно.

Мама, конечно, слышит каждую нотку, но сегодня я не вру. По крайней мере, не совсем. Ночь после... м-м-м... секса, я спала прекрасно, впервые так крепко со дня, как приехала в Москву. Рядом с Тимуром, в его объятиях, с его дыханием у меня на затылке — как будто весь этот хаос в голове наконец-то утих.

Ни снов про операционные, ни тревоги про "отца", ни паники про то, что я всё испортила. Просто сон, глубокий и сладкий, как после марафона. А вот про еду... ну, кофе и круассан в отеле — это считается?

— Аришка, ты точно в порядке? Голос у тебя какой-то... не нравится мне. Не простудилась там в Питере? Дождь-то льёт, говорят, без остановки.

Я усмехаюсь, глядя в окно номера. За стеклом — Невский проспект, мокрый от ливня, люди с зонтами спешат куда-то, а я сижу на кровати в одной из его футболок и чувствую себя... счастливой? Странно даже произносить это про себя. После всего этого цирка — да, счастливой.

— Мам, всё супер. Конференция удалась, операции прошли на ура. Тимур Рашидович... э-э-э... он молодец, как всегда. — Я запинаюсь на его имени, потому что в голове сразу всплывает вчерашняя ночь: его руки на мне, его губы, его... ну, в общем, всё. Щёки горят, хорошо, что мама не видит. — А рейс перенесли из-за погоды, так что мы остаёмся ещё на день. До завтрашнего утра.

— Ох не нравится мне это все. Предчувствие плохое. Может вернешься домой?

— Мам, не волнуйся. — Я меняю тему быстро: — А у тебя как? Что там в школе?

Она оттаивает, начинает рассказывать про учеников, про то, как кто-то из пацанов опять сломал парту, и я слушаю, кивая в никуда. Но в голове — Питер. Три дня конференции превратились в четыре, потому что вчера вечером объявили: рейс отменён, следующий только завтра утром. Тимур сразу сказал: "Остаёмся. Питер — не Москва, здесь можно выдохнуть." И я согласилась. Конечно, согласилась. Потому что хочу быть с ним. Хочу узнавать его не как начальника, а как... ну, как мужчину. Который вчера был таким нежным после всего, укрыл меня одеялом, прижал к себе и шептал: "Спи, моя хорошая." А утром не торопил, просто лежал рядом, гладил по волосам и смотрел, как будто я — самое ценное, что у него есть.

После разговора с мамой я кладу телефон на прикроватный столик и оглядываюсь. Тимур ушёл на встречу с каким-то коллегой из Военно-медицинской, звал с собой, но я не пошла. Не хочу лишний раз светится с ним. Мало ли.

Встаю, подхожу к окну. Дождь стучит по стеклу, но мне тепло. Внутри — бабочки, или что там летает, когда влюбляешься? Потому что да, это оно. Влюбляюсь.

Дверь щёлкает.

— Скучала? — улыбается Каверин и подходит, целуя меня в висок. От него пахнет виски.

Я киваю.

— Мама звонила.

— И что сказала? — он целует меня в нос, потом в губы.

— Волнуется. Как всегда.

Он смеётся, ставит пакет на стол.

— Нормально. Привет передала?

Я склоняю голову на бок и смотрю на него. Серьёзно. Очень серьёзно. Потому что этот вопрос — как мина под ногами. Мама ведь не просто "волнуется". Она чувствует. Она всегда чувствует.

— Нет, — отвечаю тихо, не отводя взгляда. — Не смешно Тимур.

Он усмехается и начинает выкладывать контейнеры из пакета. Улыбка сползает с лица, но не до конца: остаётся лёгкая усмешка в уголке рта, как будто он уже знает, что сейчас будет.

— И почему же? — спрашивает спокойно, ставит еду на стол, поворачивается ко мне полностью. Руки в карманы, поза расслабленная, но глаза — внимательные. Как в операционной, когда ждёт, что я скажу правильный диагноз.

— Потому что я ей не сказала, что мы... ну... — я машу рукой между нами, — это.

Он приподнимает бровь. Ту самую.

— И когда планируешь сказать?

Я пожимаю плечами. Внутри всё сжимается. Потому что не знаю. Правда не знаю.

— Подойдёт ответ «никогда»?

Я говорю это тихо, почти шёпотом, но с лёгкой улыбкой, чтобы не звучало как ультиматум. Просто как вариант, который мне сейчас кажется самым безопасным. Потому что «никогда» — это значит не разбивать мамино сердце, не объяснять, почему я сплю с человеком, которого она помнит мальчишкой с гитарой. Не видеть в её глазах разочарование или, хуже того, боль.

Тимур смотрит на меня секунду-две, не моргая. Потом медленно выдыхает через нос, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Улыбка у него кривая, чуть насмешливая.

— Нет, сталкерша, — отвечает он спокойно, но твёрдо. — «Никогда» не подойдёт.

— Давай, потом поговорим об этом. Я есть хочу. — вру что бы по скорее закрыть эту тему. Тимур пожимает плечами и мы садимся за стол.

— Потом, так потом.

***

Я вошла в отделение, как будто на минное поле ступила. Сердце колотилось так, что казалось, все вокруг слышат этот стук. После Питера прошло всего два дня, но мне чудилось, что каждый взгляд, каждая шепот — про нас.

Я нервно одёрнула халат, стараясь не смотреть по сторонам, но глаза сами скользили по лицам: Маша с картами, Дима жуёт бутерброд в углу, Артём листает телефон. Нормально всё, как всегда. Но внутри — паника.

Тимур стоял в центре ординаторской, как король на троне, раздавая указания.

— Селивёрстов, проверь дренажи в третьей, не спи на ходу. Маша, готовь инструменты к десяти, сегодня эндоваскулярка, не забудь новые стенты. — Голос уверенный, шутливый даже. Он повернулся ко мне, улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня бабочки в животе, — Светлова, доброе утро. Кофе пила? Выглядишь так, будто всю ночь оперировала.

Подмигнул, рассмеялся, как ни в чём не бывало. Будто мы не провели эти дни в Питере, запершись в номере, будто он не шептал мне ночью "моя" и не целовал каждую клеточку тела. Шутит, зараза, а я стою, краснею, и думаю: "Как он может быть таким спокойным? А если все заметят?"

Я пробормотала "доброе" и села в угол, уткнувшись в планшет. Нервничаю так, что руки дрожат.

— Странный он какой-то, — вдруг сказала Маша, когда Тимур вышел и все начали кивать, переглядываясь.

— Почему?

— Ну во-первых, я ещё тогда заметил, — начал Селивёрстов, отрываясь от карты и почёсывая затылок. — В тот день, когда ты с больничного вернулась, он меня по имени назвал.

Маша обняла себя за плечи, поёжилась, как от холода.

— Ага, аж жутко стало. Обычно-то "Селивёрстов, ты что, рукожопый?" или "Не спи, замёрзнешь". А тут — "Леонид...". Я думала, конец света настал.

— Тебя зовут Леонид? — вырвалось у меня, и я повернулась к Селивёрстову, уставившись на него во все глаза. Голос дрогнул от сдерживаемого смеха. — Лёня? Лева?

— Да почему мое имя так вас забавляет? Каверин, теперь ты.

Я пожимаю плечами и начинаю смеяться.

— Не знаю у нас в Н... всегда почему то смеялись над этим именем, вроде какая то история была.

— Да пошли вы все, — буркнул Селивёрстов, но сам улыбался, красный как помидор. — Нормальное имя. А Каверин? Он меня по имени назвал, потому что... ну, не знаю. Может, ему кто-то в душу наплевал или он в лотерею выиграл.

Артём оторвался от телефона, приподнял бровь.

— Или влюбился. Говорят, когда мужики в возрасте влюбляются, они становятся сентиментальными. Начинают цветы дарить, стихи писать и подчинённых по имени звать.

Бах. Бах. Бах.

— Влюбился? — фыркнула Маша, закатывая глаза. — Каверин? Не-а, скорее всего выбил наконец новое оборудование в отделение. Томограф или стенты какие-нибудь импортные. Вот и добрый стал.

Все снова заржали, уже без напряжения — шутка про оборудование была вечной темой в отделении. Дима даже добавил:

— Точно! А то он нам вчера на разборе улыбнулся. Я чуть с табуретки не упал.

Селивёрстов — Лёня, чёрт возьми — хлопнул ладонью по столу, вставая.

— Ладно, хорошо сидим, но надо работать. А то Каверин придёт — и всем нам пиздец за безделье.

Мы все закивали, как примерные школьники, и начали разбегаться, кто куда.