Глава 22

Лера

Я соскучилась. Никогда об этом не думала, и вот когда мы расстались, я понимаю — скучаю. По его рукам, которые всегда знали, где прикоснуться, чтобы я растаяла. По его голосу, низкому, с этой хрипотцой, когда он шептал "Лер, ты моя стерва". По тому, как он смотрел на меня в операционной — как будто я единственная женщина на свете, а не просто анестезист с хорошей фигурой. Полтора года мы были "просто секс", без обязательств, без драм. А теперь, после того, как я увидела, как он смотрит на эту девчонку, Арину... Чёрт, это больно. Но скучаю. Как дура.

Я стояла у стойки в реанимации, проверяя мониторы, когда зазвонил внутренний телефон. Номер кабинета Каверина. Сердце ёкнуло — он только что вернулся из Питера, даже не зашёл поздороваться. Просто прошёл по коридору, кивнул всем, как ни в чём не бывало, и заперся в своём логове. А теперь вызывает меня к себе.

Дверь кабинета была приоткрыта. Я постучала тихо и вошла. Тимур сидел за столом, в белом халате нараспашку, под ним чёрная футболка, обтягивающая грудь так, что я невольно сглотнула. Волосы ещё влажные — наверное, только из душа после дороги. Он поднял глаза — карие, пронизывающие насквозь, — и улыбнулся той улыбкой, от которой у меня всегда ноги подкашиваются.

— Лер, заходи. Закрой дверь.

Я закрыла. Подошла ближе, но не села — стояла напротив стола, скрестив руки на груди, как щит.

— Что случилось, Тим? Пациент какой-то? Или... — я сделала паузу, пытаясь звучать небрежно, — соскучился?

Он откинулся на спинку кресла, сложил руки за головой, мышцы на плечах напряглись. Смотрел на меня секунду, две, как будто решал, с чего начать. Потом кивнул на стул.

— Садись. Разговор серьёзный.

Внутри похолодело. Не "соскучился". Не "иди сюда, стерва". Серьёзный разговор. Я села, стараясь не показать, как руки дрожат.

— Светлова кое что тебе рассказала — сказал он прямо, без прелюдий. Голос ровный, деловой, как на разборе операции.

— Она много о чем рассказывала, что именно?

Тимур усмехнулся — криво, без радости. Провёл рукой по волосам, вздохнул.

— Не отец я ей, Лер. Это всё... недоразумение. Ольга, её мать, — моя школьная подруга. Лучшая. Мы дружили, но ничего больше. Никогда. А отец Арины... это их с матерью дело.

Я молчала. Переваривала. Не отец. Облегчение накатило — странное, смешанное с ревностью. Потому что если не отец, то...

— И что теперь? — спросила, глядя ему в глаза. Тимур молчал. Голову на бок склонил, смотрел. — Уже трахнул да?

— Не перегибай Лер. Я обещал Арине поговорить с тобой, объяснить все. Потому что она переживала, что ввела в заблуждение тебя.

Я фыркнула — коротко, горько. Переживала она. Как мило.

— И ты, конечно, герой-спаситель, сразу бросился выполнять просьбу своей... — я сделала паузу, подбирая слово, — новенькой ординаторши.

Тимур вздохнул, откинулся назад в кресле, провёл ладонью по лицу. Усталость в глазах мелькнула — настоящая, не наигранная. Он не спал нормально уже давно, я это видела. Поездки, операции, конференции, а теперь ещё и эта девчонка, которая, судя по всему, выжала из него все соки.

— Лер, хватит. Ты знаешь меня. Я не люблю драмы. Между нами было хорошо. Очень хорошо. Но это закончилось.

— Так ты с ней спал или нет? — цежу уже сквозь зубы, чувствуя, как кровь стучит в висках.

Он смотрит на меня секунду, две, три. Глаза его тёмные, непроницаемые, как всегда, когда решает, врать или нет. Но со мной он почти никогда не врал — только умалчивал. И сейчас тоже молчит. Это молчание — уже ответ.

— Тим? — повторяю тише, но в голосе уже дрожь. Не злость даже, а что-то хуже — усталость. От ожидания, от этой игры, от того, что я всё равно знаю правду, но хочу услышать её из его уст.

Он вздыхает — глубоко, тяжело, как будто сбрасывает с плеч тонну. Отводит взгляд в сторону, на окно. Потом возвращается ко мне.

— Что ты от меня хочешь?

— Правду.

— От меня ты её не услышишь. Не имеет значения, спал или нет.

Я смотрю на него, и внутри всё закипает. Это «не имеет значения» — как пощёчина. Он защищает её. Даже сейчас, даже от меня. Даже ценой того, чтобы выглядеть трусом в моих глазах.

Тимур вдруг подаётся вперёд, локти на стол, глаза сужены. Голос низкий, злой — тот самый, которым он орёт на ординаторов в операционной, когда кто-то тупит.

— И знаешь что, Лер? Хватит этой твоей истерики. Мне она никогда не нравилась. Никогда. Ты всегда так: сначала молчишь, копишь, а потом — вопросы, допросы, слёзы в голосе. Я устал от этого дерьма.

Я моргаю. Удар ниже пояса. Он злится. По-настоящему. Щёки его чуть красные, челюсть сжата, взгляд режет, как скальпель.

— Истерика? — переспрашиваю тихо, но внутри уже огонь. — Я просто хочу услышать правду. А ты...

— А я сказал: не имеет значения! — перебивает он резко, голос повышается. — Потому что между нами всё кончено задолго до того, как она появилась. Ты это знаешь. Я это знаю. Но ты всё равно устраиваешь сцены. Как будто если я скажу «да, спал», ты получишь моральное превосходство. Или если скажу «нет» — побежишь к ней с доносом. Хватит, Лер. Я устал притворяться, что мне нравится эта твоя манера всё драматизировать.

Я стою, как вкопанная. Он никогда так не говорил. Никогда. Даже когда мы ссорились раньше — всегда шуткой, всегда отстранялся, но не вот так, в лоб, с этой злостью.

— Ты... ты сейчас меня обвиняешь? — шепчу, и голос дрожит уже не от усталости, а от ярости. — Я полтора года была рядом. Когда тебе было хреново, когда операции шли по пиздецу, когда ты не спал ночами — я была. А теперь, когда появилась свеженькая девчонка, я вдруг «истеричка»?

Он откидывается назад, скрещивает руки на груди. Злость не уходит — глаза холодные, губы сжаты в тонкую линию.

— Да, Лер. Именно. Ты всегда была с драмой. Всегда нужно было копать, выяснять, устраивать разборки. А я этого не люблю. Никогда не любил. С Ариной... — он запинается на секунду, но продолжает, — с ней просто. Никаких допросов. Никаких сцен. Она не устраивает цирк из ничего.

Я чувствую, как слёзы жгут глаза, но не даю им вырваться. Гордо поднимаю подбородок.

— Поняла. Значит, я была ошибкой. Удобной, но с драмой. А она — идеальная. Поздравляю, Тимур Рашидович. Ты наконец нашёл ту, которая не задаёт лишних вопросов.

Он молчит. Только смотрит — уже без злости, но и без сожаления. Просто констатация факта.

Я разворачиваюсь, открываю дверь. На пороге останавливаюсь.

— И знаешь что? Ты прав. Истерики тебе не нравились. А мне не нравилось быть запасным вариантом. Так что мы в расчёте.

Выхожу. Дверь за собой закрываю тихо — чтобы не дать ему удовольствия от хлопка.

В коридоре ноги подкашиваются. Прислонилась к стене, глубоко дышу.

Злится он. Хорошо. Пусть злится.

Я тоже злюсь. И это лучше, чем боль.

Гораздо лучше.