Глава 25
— Это что, засос? — Маша ткнула пальцем мне прямо в шею, чуть ниже уха, и глаза её округлились с таким театральным ужасом, будто увидела на мне след от укуса вампира.
Я сидела в ординаторской, только что сняла маску после утренней операции, и кофе ещё не успела налить. А тут — амбуш. Маша, Дима и Артём — все трое уставились на меня, как на экспонат в музее.
Я инстинктивно дернула ворот халата по выше, но поздно: зеркало в раздевалке утром меня уже предупредило. Там красовался ярко-бордовый след — Тимур вчера в порыве оставил, и не один. Я даже пудрой пыталась замазать, но под больничным светом всё равно видно.
— Да ну тебя, — буркнула я, краснея до корней волос, и отвернулась к турке, делая вид, что очень занята кофе. — Просто... синяк. Ударилась.
Маша фыркнула так громко, что чуть не поперхнулась своим йогуртом.
— Ударилась? Арин, ты серьёзно? Это классический хики, причём свеженький. И не один, вон второй под волосами проглядывает. — Она наклонилась ближе, прищурилась, как детектив. — И форма... ого. Кто-то очень старался.
Дима заржал, откинувшись на стуле.
— Ну всё, Светлова, ты больше не наша невинная девочка из тундры. Рассказывай, кто он? Какой то парень с бара? Артём говорил, вы там до утра зависли.
Артём тут же поднял руки, оправдываясь:
— Я ничего не говорил! Просто мы посидели, потанцевали немного. Арина была очень... расслабленная.
Я почувствовала, как щёки горят ещё сильнее. Расслабленная — это мягко сказано. После бара я поехала домой, теперь уже к Тимуру. И «расслабленная» — это когда он прижал меня к стене в своей квартире и наказывал...
Господи, нельзя об этом думать здесь.
— Никаких подробностей, — отрезала я, наливая кофе дрожащей рукой. — Личная жизнь. Святое.
Маша не отставала. Подвинула стул ближе, глаза блестят от любопытства.
— Арин, ну мы же свои. Кто он? Врач? Не из нашего отделения, надеюсь? Потому что если из нашего — я уже знаю всех, кто способен на такие страсти. Селивёрстов? Нет, он слишком робкий. Артём? — она покосилась на него. — Артём, это ты?
Артём закатил глаза.
— Если бы я, она бы уже не ходила нормально.
Все заржали, даже я не удержалась и хихикнула, хотя внутри всё сжалось от паники. Потому что если они начнут перебирать кандидатов... до Тимура дойдут не сразу, но дойдут. Он же заведующий. Запретный плод номер один.
— Никто из больницы, — соврала я быстро, отпивая кофе и обжигая язык. — Просто... парень один. Нормальный. Всё.
Маша прищурилась ещё сильнее.
— Нормальный парень не ставит такие метки, будто территорию помечает. Это кто-то... властный. С характером.
— Под тихоней — страсть кипит?
Я поперхнулась, услышав его голос, и повернулась.
Тимур стоял в дверях ординаторской, опираясь плечом о косяк, в халате нараспашку, с кружкой кофе в руке. Уголок рта чуть приподнят: он всё слышал. Всё до единого слова.
В комнате повисла тишина. Все трое переводили взгляд с меня на Тимура и обратно, как на теннисном матче.
Я почувствовала, как кровь приливает к лицу так сильно, что, наверное, засос на шее теперь казался бледным пятнышком по сравнению с моими щеками.
— Тимур Рашидович... — начала Маша неуверенно, но он её перебил, не отрывая от меня взгляда.
— Светлова, — сказал он спокойно, деловым тоном, но я уловила в голосе эту хрипотцу, которая появляется только когда он злится или... хочет меня. — Ко мне в кабинет. Сейчас.
Это прозвучало как приказ. И все в ординаторской это поняли.
Я кивнула, поставила кружку на стол дрожащей рукой и пошла за ним по коридору. Ноги ватные, сердце колотится так, что, кажется, он слышит каждый удар. Он шёл впереди — быстро, не оглядываясь, — и я смотрела на его спину, на то, как халат обтягивает плечи, и думала: ну всё, сейчас получу.
Дверь кабинета закрылась за нами с тихим щелчком. Он повернул ключ в замке — звук был громким в тишине комнаты. Потом развернулся ко мне.
Я отступила назад, упёршись спиной в стол. Он подошёл ближе — медленно, как хищник, — и остановился в полушаге. Взгляд скользнул по моей шее, задержался на засосе, и в глазах вспыхнуло что-то тёмное, довольное.
— «Парень один. Нормальный», да? — процитировал он тихо, но с такой интонацией, что у меня мурашки по спине побежали. — А я думал, я властный. С характером.
Я открыла рот, чтобы что-то сказать — оправдаться, соврать ещё раз, — но он не дал. Рука его легла мне на талию, притянула резко к себе, и губы накрыли мои. Поцелуй был не нежный — жёсткий, требовательный, с языком, который сразу ворвался внутрь, как будто наказывал за ложь. Вторая рука поднялась к шее, пальцы коснулись засоса — лёгко, но собственнически, — и он отстранился на сантиметр.
— Это мой, — прошептал в губы. — И ты моя. И если ещё раз скажешь кому-то, что у тебя «парень»... — он прикусил мою нижнюю губу, чуть сильнее, чем нужно, — накажу. Парнем я был лет десять назад Арина.
Я задохнулась — не от страха, а от жара, который мгновенно разлился по телу. Руки сами потянулись к его шее, пальцы запутались в волосах.
— Ты... ты же сам говорил, притворяться в больнице, — выдохнула я, когда он дал мне вдохнуть.
Он усмехнулся, губы скользнули ниже, туда, где бился пульс.
— Притворяться, что ты просто ординаторша. Но не врать, что у тебя «парень» — Он поднял голову, посмотрел прямо в глаза. — И не краснеть так мило, когда тебя ловят на лжи. Это меня заводит.
Я хотела ответить что-то дерзкое, но он снова поцеловал — уже медленнее, глубже, рука под халатом скользнула по спине, прижимая ближе. Я почувствовала, как он твёрдый, упирается в мой живот, и тихо застонала в его рот.
— Тимур...
— Знаю, знаю. Нельзя. Но как же хочется.
— У тебя дежурство?
Он кивнул и отстранился — с видимым усилием, дыхание тяжёлое, глаза почти чёрные. Провёл ладонью по моим волосам, поправил ворот халата, прикрывая тот самый засос, который сам же и оставил. Уголок рта дрогнул в полуулыбке — виноватой и одновременно довольной.
— Ночное, — сказал хрипло. — С восьми вечера до утра. Так что сегодня домой сама.
Я кивнула, всё ещё чувствуя на губах его вкус и жар его рук под халатом. Домой. Это слово теперь звучало совсем по-другому. Уже третий день, как я живу у него. По началу ворчал для вида, что «теперь негде повернуться», но сам расставлял мои книги на полке и даже купил новый чайник, потому что я сказала, что старый слишком громкий.
— Позвоню, когда освобожусь, — добавил он тихо, открывая дверь кабинета. — И... не ешь одну эту лапшу из стаканчика. В холодильнике курица, которую мы вчера мариновали. Разогрей.
Я улыбнулась — не смогла удержаться. Он теперь каждый раз напоминает, что нужно есть, хотя сам забывает постоянно.
— Да, доктор, — ответила я шёпотом, выходя в коридор первой. — Буду послушной.
Он хмыкнул мне в спину, и я почувствовала его взгляд до самого поворота.
Весь день прошёл в обычном больничном ритме: операции, обход, разборы. Но теперь всё было другим. Я ловила себя на том, что улыбаюсь без причины, когда думаю о вечере — о его квартире (теперь нашей), о большом диване, где мы вчера смотрели какой-то старый фильм, и он всё время отвлекался, целуя меня в шею.
К семи вечера я вышла из больницы, села в метро и поехала домой. Наша станция теперь ближе — всего три остановки от его дома в центре. И тут зазвонил телефон.
Мама.
Я нажала «ответить» и поднесла телефон к уху.
— Аришка, привет, солнышко! — её голос был бодрый, как всегда, — Ты где? Уже дома?
— В метро, мам, — ответила, стараясь звучать спокойно. Вокруг гул, кто-то толкнул локтем, я прижалась к стенке. — Только вышла с работы. Скоро буду.
— Одна едешь? Ночью-то уже почти.
— Мам, ещё семь вечера. И я в центре теперь, тут светло, как днём.
Тишина на секунду. Я буквально услышала, как она переваривает «в центре теперь».
— А у меня для тебя сюрприз, — сказала мама вдруг, и в голосе появилась та самая хитрая нотка, которую я знаю с детства: когда она что-то задумала и теперь наслаждается моим ожиданием.
Я остановилась посреди перехода между вагонами, прижала телефон покрепче.
— А ну-ка, я слушаю.
— Я завтра в Москве.
Сердце у меня сделало кульбит и ухнуло куда-то вниз.
— Что?
— Ты что не рада? Мне развернуть поезд? — в голосе мамы сразу появилась наигранная обида. — Думала, приеду, обрадую дочь, сюрприз на день рождения сделаю...
Я замерла посреди тротуара, не замечая, как люди обходят меня потоком. День рождения. Восьмое мая. Я совсем забыла — в этой сумасшедшей карусели с переездом, работой и Тимуром дата просто вылетела из головы.
— Мам... конечно рада! — выпалила я, и голос вышел искренне счастливым, потому что правда рада. Просто шок прошёл, и теперь внутри всё запело. — Ты серьёзно? Завтра? Сюрприз на день рождения?
Она фыркнула — довольная, что я отреагировала правильно.
— Ты забыла опять про свой день рождения?
Я виновато рассмеялась, прижимая телефон плечом и продолжая идти к дому.
— Забыла, мам... Полностью. Думала только о работе.
— Вот поэтому я и еду, — заявила она торжественно. — Чтоб ты не забыла, что тебе двадцать четыре стукнет. Я тебе торт испеку сама, с теми самыми кремовыми розочками, как в детстве любила. И свечи задувать будем. И подарок у меня уже упакован.
— Двадцать четыре... — протянула я, чувствуя, как внутри всё теплеет. — Уже так много. А кажется, вчера ещё в педиатрии на практике бегала.
— Вчера было, — вздохнула мама. — А теперь ты в Москве, с работой серьёзной. Так что день рождения отметим по-взрослому. Но со свечами всё равно.
Я улыбнулась, поворачивая ключ в замке подъезда.
— Со свечами обязательно.
— Отлично. В тринадцать ноль-ноль я на Ярославском. Встречай меня с цветами и объятиями.
— Договорились. До завтра, мам. Люблю тебя.
— И я тебя, доченька. Очень-очень.
Отбой.
Я вошла в квартиру, сбросила сумку и сразу написала Тимуру:
«У нас проблемы»
Ответ пришёл мгновенно:
«Что?»
«Завтра моя мама будет в Москве»
Три точки заплясали почти сразу, потом исчезли, потом появились снова. Я стояла в прихожей, глядя на экран и нервно покусывая губу. Наконец сообщение:
«Это... шутка?»
«Нет. Она только что позвонила. Поезд в семь утра, в 13:00 на Ярославском. Сюрприз к моему дню рождения»
Секунд десять тишины. Потом:
«Понял. Если хочешь попросить меня остаться в больнице, не дождешься»
Я уставилась на экран и рассмеялась.
«Я и не собиралась! Ты же сам хотел познакомиться.»
«Хотел. Но думал, у меня будет время на моральную подготовку. А тут — завтра. Сюрприз так сюрприз.»
«Боишься?» — напечатала я, специально поддразнивая.
«Нет. Просто вспоминаю, как она в девятом классе меня линейкой по рукам била, когда я у неё химию списывал. Рука тяжелая была.»
«Ни чего не изменилось, рука, до сих пор тяжелая»
«Тогда точно кранты. Дважды провинился: и химию списывал, и дочь её увёл.»
«Тебе не жить».