Глава 28

Я не знаю, сколько они вот так стоят и смотрят друг на друга. Я даже пискнуть боюсь. Мама не двигается, Тимур тоже. Время растягивается, как в кошмарном сне, где всё замедляется, а сердце стучит так громко, что кажется, они оба его слышат. Я сижу на диване, вжавшись в подушки, и чувствую себя маленькой девочкой, которая вот-вот увидит, как рушится её мир.

Дверь всё ещё приоткрыта за спиной у Тимура — он стоит на пороге, с букетом роз в одной руке и бутылкой вина в другой. Лицо у него такое, будто он только что вышел из операционной после многочасовой битвы. Усталое, но собранное.

Мама стоит посреди гостиной, ее руки замерли в воздухе, будто она собиралась поправить волосы или что-то ещё. Лицо... Боже, её лицо. Сначала оно было просто удивлённым — брови чуть приподняты, губы приоткрыты. Но потом... потом в глазах мелькнуло узнавание. Она моргает раз, другой, и я вижу, как цвет сходит с её щёк. Она бледнеет, и это пугает меня сильнее всего.

— Тим? — шепчет она наконец, голос еле слышный, дрожащий.

Он кивает — медленно, не отрывая взгляда. Уголок рта дёргается.

— Светик, — отвечает он тихо, и это слово — "Светик" — бьёт меня под дых. Он называл ее так?

Они всё ещё не двигаются. Только смотрят. Секунды тянутся, и я думаю: ну же, скажите что-нибудь. Обнимитесь. Посмейтесь. Что угодно, только не эта тишина, от которой у меня мурашки по спине.

Наконец Тимур делает шаг вперёд, закрывает дверь за собой. Протягивает букет маме.

— Привет, Оля, — говорит он уже громче, голос ровный, — Давно не виделись.

Мама берёт букет — автоматически, как будто руки сами потянулись. Прижимает к груди.

— Ты... — начинает она, запинается. Голос срывается. — Как ты мог?

Он пожимает плечами.

— Влюбился.

Я вижу как маму начинает буквально потряхивать.

— Влюбился? Каверин сука, ты ей в отцы годишься.

Тимур морщится, разувается и проходит на кухню, ставит бутылку на стол.

— Фу, Оль. Хватит с меня этой брехни про отца. Наслушался благодаря тебе, спасибо.

Мама резко поворачивается к нему всем телом,

— Ты о чем?

Я вскочила с дивана, как подброшенная пружиной, и встала между ними, раскинув руки в стороны, будто могла физически остановить эту надвигающуюся бурю.

— Давайте не будем ссориться! — выпалила я, голос сорвался на крик, но я не остановилась. Слёзы всё-таки потекли по щекам, горячие и солёные. — Пожалуйста... Я заказала ужин из ресторана, посидим, поговорим нормально. Это же мой день рождения, в конце концов!

Они оба замерли, повернувшись ко мне. Мама моргнула, будто только сейчас вспомнила, что я здесь, в этой комнате, и это всё из-за меня. Тимур нахмурился, взгляд его смягчился, подошел ко мне и поцеловал в лоб.

— В сам ресторан не хочешь?

Я вытерла слёзы рукавом свитера, покачала головой.

— Ты же знаешь, что нельзя.

— Почему нельзя? — спросила мама, проходя мимо и специально толкнув плечом Тимура.

— Мам... — начала я, голос дрожал, но я заставила себя продолжить. — Просто... в ресторане нас могут увидеть. Коллеги, кто-то из больницы. Мы... мы скрываем это. Пока.

Мама нахмурилась ещё сильнее, переводя взгляд на Тимура.

— Потрясающе. Ну и где ваша еда? Разговаривать будем.

***

Мы сидим за столом в гостиной. Ужин из ресторана разложен: салаты с креветками, запечённая рыба, овощи на гриле. Вино в бокалах. Но никто не улыбается. Никто не чокается. Мы просто едим — медленно, механически, как роботы. Вилки стучат по тарелкам, и этот звук режет уши в тишине.

Проходит минута. Две. Никто не говорит. Только глотки вина — мама пьёт маленькими глотками, Тимур — одним большим, я — чтобы смочить пересохшее горло. Это мой день рождения, чёрт возьми. Должны быть смех, тосты, воспоминания. А не эта пытка молчанием. Я не выдержу. Надо что-то сказать. Разрядить. Иначе взорвусь.

Откашливаюсь — тихо, но в этой тишине звучит как выстрел. Поднимаю бокал, стараясь, чтобы рука не дрожала. Улыбаюсь — криво, но искренне, насколько могу.

— Ну... за мой день рождения? Двадцать четыре года. Уже почти взрослая.

Мама поднимает глаза — медленно, смотрит на меня. В её взгляде смесь любви и боли, но она кивает, поднимает бокал. Тимур тоже — его рука касается моей под столом, сжимает колено на миг, подбадривая.

— Ну что? Все наелись? Поговорить можем? — начинает мама и складывает руки перед собой.

— Кто начнет? — подхватывает Тимур.

Я же готова провалиться сквозь землю.

— Давай ты — она кивает на меня.

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Мама смотрит на меня так, будто я — единственный человек в этой комнате, который должен сейчас объяснить, почему всё так вышло. Тимур молчит, но его рука под столом всё ещё лежит на моём колене. Он не убирает её. И это единственное, что не даёт мне окончательно развалиться.

Открываю рот. Закрываю. Сглатываю. В горле сухо, как будто я проглотила весь песок с пляжа.

— Я… — начинаю и сразу понимаю, что не знаю, с чего начать. С того, как увидела его фото в старом альбоме? С того, как решила ехать в Москву, чтобы просто посмотреть ему в глаза и уйти? С того, как всё пошло не по плану с первого же дня? Или сразу с главного — с того, что я влюбилась в собственного отца, а потом узнала, что и не отец он мне вовсе, и теперь мы живём вместе, и я не могу без него дышать?

Слишком много всего. Слишком странно.

— Я приехала в Москву, не просто ради ордитаруры, — наконец выдавливаю я. Голос дрожит, но я заставляю себя продолжать. — Я приехала… потому что всю жизнь чувствовала дыру. Большую такую, чёрную. Ты никогда не говорила, кто он. Только «не нужен», «бросил», «не пиши». А мне было нужно знать. Кто? Почему? Я думала… если увижу его, пойму, что я не ошибка. Что я просто… есть. И тогда смогу жить дальше.

Мама морщит нос.

— Ты про кого?

— Про отца.

Тимур хмыкает и я пинаю его под столом.

— Ты рассказывала, что он твой одноклассник, я нашла старые фотографии сопоставила с твоими словами, что вы мечтали стать хирургами ну и... пробила всех троих. Тимур оказался хирургом и я решила, что он...

Я замолкаю на полуслове, потому что мама вдруг резко откидывается на спинку стула, будто я только что ударила её пощёчиной. Её глаза — огромные, растерянные — мечутся между мной и Тимуром. Рот приоткрыт, но ни звука.

Тимур сидит неподвижно. Только пальцы на моём колене чуть сильнее сжимаются — почти до боли. Я чувствую, как он напрягся всем телом.

— Подожди, — мама говорит это очень тихо, почти шёпотом. — Подожди… ты приехала в Москву, потому что решила… что Тимур — твой отец?

Я киваю. Медленно. Горло сжимается так, что дышать больно.

— Да.

Мама переводит взгляд на Тимура. Долго. Очень долго. Потом вдруг издаёт короткий, странный звук — что-то среднее между смешком и всхлипом.

— Боже мой, Арина… — она закрывает лицо ладонями на секунду, потом опускает их и смотрит на меня уже по-другому. — Ты серьёзно думала, что Тимур… что он…

Она не договаривает. Вместо этого поворачивается к Тимуру.

— Ты знал? — спрашивает она его резко. — Ты знал, что она так думает?

Тимур качает головой — медленно, не отводя глаз.

— Стоп, а как же вы тогда...?

Каверин снова хмыкает, улыбается, широко и смотрит на меня.

— А вообще нет... — Голос у неё твёрдый, но уже без той дрожи, что была минуту назад. — Я не хочу знать. Ни как, ни когда, ни… подробностей. Освободите меня от этого, пожалуйста. — Потом резко поворачивается к моему мужчине — Ты ей рассказал да?

— Не все, но согласись, как то надо было... объяснить все. Основное за тобой Светик.

— Светик. Боже. Ты всё ещё так меня зовёшь. — Она качает головой, будто пытается стряхнуть воспоминания, потом смотрит на меня — Ты правда хочешь знать кто он?

Я киваю.

— Я была молодая и глупая. Влюбилась в крутого парня, хулигана. Все девчонки по нему с ума сходили, а он на выпускном посмотрел на меня. Это я уже потом узнала, что он просто развлечься хотел. Мы не встречались с ним, не гуляли. Просто... секс после выпускного и все.

— Имя то у него есть.

Она снова смотрит на Каверина и тот опускает голову. Он явно что то знает.

— Денис. — говорит она. — Сергеев Денис Викторович. Был лучшим другом твоего... мужчины.