Глава 33

Сложно ли мне было бросить Тимура? И да, и нет. Я его люблю, безумно люблю. Но я также люблю свою профессию, и я слишком много потратила сил и времени, чтобы всё взять и бросить из-за любви.

Профессия — это моя опора, мой якорь. Я ехала в Москву не только за ним, не только за "отцом", а за дипломом, за знаниями, за будущим, где я — Светлова Арина Сергеевна, хирург с именем, а не просто чья-то ошибка или любовница. Ребёнок Леры стал последней каплей. Не потому что я злюсь на неё — она пыталась спасти нас в кабинете главврача, взять удар на себя. Но реальность есть реальность: у него будет семья. А у меня? У меня будет операционная и пациенты. Я выбрала себя. И это было правильно.

Разговор вышел не лёгким. Он нашёл меня в раздевалке — смена уже закончилась, я собирала рюкзак, переодевалась в джинсы и свитер, планируя свалить к Машке. Соврала ей по телефону, что у меня трубу прорвало, а без горячей воды никак. Ну не к нему же в квартиру возвращаться?

Дверь распахнулась с грохотом, как после взрыва. Тимур ворвался, глаза дикие, лицо красное, жилы на шее взбугрились. "Все вон!" — рявкнул он ординаторам и медсёстрам, которые ещё болтались внутри. Они переглянулись, схватили вещи и испарились, как тараканы от света. Дверь хлопнула, и мы остались вдвоём.

Он кричал. Матерился много: "Ты с ума сошла, Арина? Какого хуя? Я же сказал — это ничего не меняет!"

Голос срывался на хрип, он ходил кругами, хватался за голову, потом за меня — пытался прижать, но я отстранилась. Руки у него дрожали, глаза горели яростью и болью.

Он импульсивный, эмоциональный, всегда такой — в операционной орёт, дома трахает.

Я же... я просто стояла у шкафчика, скрестив руки, и слушала. Не плакала, не спорила. Смотрела на него спокойно, как на пациента, который отрицает диагноз. Когда он выдохся — голос сел, кулаки разжались, — просто сказала: "На этом всё, Тимур Рашидович". Тихо, чётко, без соплей. Не хотела ничего объяснять, размусоливать — зачем? Он и так знал.

Тимур кивнул, развернулся и вышел.

Как по мне, вышло всё по-взрослому.

Через месяц я перевелась в другую больницу — в общую хирургию Семашко, на окраине, где пахнет не элитными стентами, а простыми грыжами и аппендицитами. Тимур препятствовать не стал: подписал документы, дал рекомендацию — золотую, с кучей похвал.

Новая больница — не дворец, но свой уют: заведующий-дед с седой бородой, который шутит про "сосудистых выскочек", команда без интриг, операции попроще, но объём бешеный.

Я снимаю студию в Южном Бутово — крохотную, с видом на панельки, но свою. Утром — кофе в термосе, метро до работы, вечером — конспекты и чай с Машкой по видео. Она почему то теперь звонит часто. Хотя подругами мы не были ни когда. Зато теперь и гуляем вместе, когда выходные совпадают, переписываемся и созваниваемся.

Лера писала разок: "Поздравляю с переводом. Если что — я здесь".

Не ответила. Пусть живут своей жизнью, а я своей.

И вот я почти пять месяцев в этой новой реальности. Пять месяцев без него. Пять месяцев, как я научилась засыпать без мыслей о том, что сейчас он возможно обнимает Леру, целует ее живот и обещает сделать самой счастливой на свете.

Я думала, будет хуже. Думала, буду реветь по ночам, искать его в соцсетях. Но нет. Жизнь оказалась проще. Работа, дом, друзья, книги. Я даже начала бегать — по утрам. Три километра, потом душ, кофе, метро. И чувствую себя... живой. Не счастливой в полном смысле — счастье это слишком громко, — но живой.

Иногда, правда, накатывает. Вдруг. Например, в операционной, когда заведующий хвалит мой шов: "Светлова, золотые руки". И я улыбаюсь, а внутри вспышка — помню, как Тимур, говорил то же самое, но голосом ниже, с той хрипотцой, от которой мурашки. Или когда вижу в метро мужчину с похожей осанкой — высокий, широкоплечий, в чёрном пальто. Сердце ёкает, оборачиваюсь — нет, не он. И боль на секунду такая, что дыхание перехватывает. Но проходит. Быстро.

Выхожу из операционной, стягиваю маску, перчатки, шапочку — всё в контейнер одним движением, как автомат. Руки ещё дрожат от адреналина: только что вытащили парня с перфоративной язвой, перитонит уже начинался, но успели. Улыбаюсь про себя — чисто, красиво зашили. Хороший день.

Иду в приёмное, чтобы сдать историю, и тут меня сразу выхватывает старшая сестра Ирина — женщина-танк, которая держит весь этаж железной рукой.

— Светлова, тебя мужчина какой-то ищет. Уже час мечется из стороны в сторону, всех медсестёр достал.

— Кто?

Она пожимает плечами и кивает в сторону холла.

Поворачиваюсь — и дыхание перехватывает. Не мерещится. Это действительно Тимур.

Только... не тот Тимур, которого я помню. Белая футболка вся в пятнах крови — свежих, тёмных, размазанных по груди, рукавам, даже на воротнике. Лицо бледное, как мел, глаза красные, волосы взъерошены, как будто он их драл руками часами. Он стоит у стойки, опираясь на неё костяшками пальцев так сильно, что суставы белеют, и оглядывается по сторонам — потерянный, сломанный.

Он замечает меня — и сразу бросается ко мне. Быстро, почти бегом, толкая кого-то плечом.

— Арина, — голос хриплый, дрожит, ломается на моём имени. — Меня не пускают, ничего не говорят...

Он останавливается в полуметре, хватает меня за предплечья — крепко, пальцы впиваются в кожу сквозь халат. Глаза — чёрные, огромные, полные животного страха. Я вижу, как у него дрожит нижняя губа, как он еле держится.

— Что случилось, Каверин? — спрашиваю тихо, но твёрдо. Внутри всё холодеет.

Он мотает головой.

— Лера... Машина сбила... Сука, у меня на глазах, — он хватается за волосы, — в операционной... меня не пускают...

Слова вылетают рваными, он глотает воздух, как будто тонет.

Я никогда не видела его таким. Он же сам врач. Тот, кто в разрывах аорты стоит спокойно. А сейчас... сейчас из него выходит совсем другой человек. Испуганный мужик, который боится потерять всё самое важное.

— Тимур, — говорю тихо, кладу ладони ему на руки — свои поверх его, чтобы хоть чуть-чуть заземлить. — Дыши. Слышишь? Я всё узнаю. Успокойся.

Он кивает — коротко, автоматически. Глаза всё ещё стеклянные, но дыхание чуть выравнивается. Я чувствую, как его пальцы под моими ладонями постепенно перестают дрожать так сильно.

Поворачиваюсь к Ирине — она стоит у стойки, смотрит на нас с каким-то странным, загадочным выражением. Как будто знает больше, чем говорит.

— Ирина, — подхожу ближе, понижаю голос. — Валерия Каверина, где у нас? В какой операционной?

Она молчит секунду. Смотрит на меня, потом на Тимура, потом снова на меня. И тихо, почти шёпотом:

— Никакой Кавериной у нас нет. А беременная после аварии — в третьей.

Я замираю. Поворачиваюсь к Тимуру.

Он смотрит на меня. Прямо. Глаза чуть расширяются — он тоже услышал. И в этот момент внутри у меня что-то щёлкает. Легко. Как будто тяжёлый камень, который я таскала полгода, вдруг скатился с груди. Они не расписались. Не Каверина она. Не жена. Просто Лера. Просто мать его ребёнка.

Чёрт, Арина, что с тобой? Человек в операционной, жизнь висит на волоске, а ты радуешься фамилии?

Щёки горят. Я быстро отвожу взгляд, чтобы он не заметил. Но он заметил — я вижу по тому, как уголок его рта чуть дёрнулся. Не улыбка, но что-то близкое. Облегчение? Понимание?

— В третьей, значит. Кто оперирует?

— Петров и Смирнова.

Киваю.

— Арина, тебя не пустят.

— Уверена? — улыбаюсь, и женщина вздыхает, мотает головой. Знает, что бестолку меня держать. Репутация моя в этой больнице уже такая: если Светлова решила — значит, пройдёт. Не потому что я наглая, а потому что я всегда по делу. Пациенты меня любят, хирурги уважают, сестры знают — если я влезаю, то не просто так.

Ирина машет рукой: мол, иди уже, упрямая.

Поворачиваюсь к Тимуру. Он смотрит на меня — с надеждой, с усталостью, с чем-то ещё, что я не хочу сейчас называть.

— Подожди здесь. Я схожу, узнаю всё из первых рук.

Он кивает, садится на стул, снова прячет лицо в ладонях. Я иду в предоперационную.

Переодеваюсь по полной: бахилы, шапочка, маска, стерильный халат. Руки мою до локтей и вхожу. Лера уже зашита, под капельницами, интубирована, но стабильно. Ребёнка увезли.

Смирнова поднимает глаза — видит меня, и уверена под маской она улыбается.

— Светлова, неужели решила сменить профиль? На сосуды поздно, а вот в акушерство — самое время. Я только рада, лишние золотые руки никогда не помешают.

Все в операционной тихо посмеиваются.

— Не, — отвечаю, подходя ближе к столу, смотрю на мониторы: давление стабильно, сатурация девяносто восемь, кровопотеря восполнена. — Просто знакомая. Отец снаружи с ума сходит, попросил узнать.

Смирнова кивает.

— Всё под контролем. Отслойку остановили, разрыв матки зашили в два ряда, матку сохранили — будет ещё рожать и рожать. Переломы таза стабильные, зафиксировали. Кровь перелили четыре единицы, но остановили. В реанимацию переведём через полчаса. Жить будет.

— А ребенок?

— Прекрасная здоровая девочка. Три двести, Апгар 8/9, кричит так, что весь родблок слышит. Уже в неонаталке. Папаше скажи — может гордиться.

— Спасибо, Наталья Ивановна. Большое.

Она фыркает, снимает перчатки, бросает их в контейнер.

— Может, всё-таки ко мне? Хватит этой хирургии? А? Пока не поздно?

Голос шутливый, но в нём тёплая настойчивость — она уже третий раз меня переманивает. Знает, что я люблю общую, но и видит, как я в акушерстве на лету всё хватаю.

— Наталья Ивановна, — смеюсь тихо, — вы меня соблазняете. Ещё чуть-чуть — и соглашусь.

— Вот и соглашайся, Светлова. У нас тихо, красиво, детишки новые каждый день. Не то что ваши аппендициты да грыжи. И нервы целее.

Петров сзади хмыкает:

— Не слушай её, Арина. Она всех хороших ординаторов к себе тянет.

Смирнова машет на него рукой.

— Завидуй молча, Петров. У меня хоть пациенты потом "спасибо" говорят и фотки присылают, а не "ой, доктор, как больно".

Все тихо смеёмся — усталый, но искренний смех после тяжёлой операции. Я киваю им обоим.

— Передам отцу. И... подумаю. Честно.

Смирнова подмигивает.

— Думай быстрее. Место у меня для тебя всегда есть.

Выхожу из операционной, снимаю стерильное, мою руки. Иду обратно по коридору — легче, чем шла сюда. Улыбка не сходит с лица.

Тимур всё там же — сидит, смотрит в пол. Подхожу, сажусь рядом. Он сразу поднимает голову.

— Всё хорошо. Лера стабильна, матку сохранили, зашили идеально. Переломы зафиксировали. Скоро в реанимацию. Жить будет. И ещё рожать сможет.

Он кивает — быстро, глотает воздух.

— А... ребенок?

Улыбаюсь шире.

— Прекрасная здоровая девочка. Три двести. Апгар 8/9. Кричит на весь родблок. Дышит сама. Смирнова сказала: папаша можно гордиться.

— Три двести... здоровая... — шепчет, как молитву.

— Да.

Он вдруг обнимает меня — крепко, резко, утыкается лицом в моё плечо. Я обнимаю в ответ. Не думаю. Просто обнимаю. Я так соскучилась.

Мы сидим так минуту. Две.

Потом он отстраняется — смотрит в глаза.

— Пойдём к ней? К дочке?

Киваю.

— Пойдём.

Мы стоим у кувеза уже минут двадцать, может, больше. Время здесь течёт иначе — медленно, вязко, как сироп. Медсестра давно ушла, оставив нас наедине с этим крошечным комочком. Девочка спит, посапывая, кулачки сжаты у подбородка, и я не могу отвести глаз. Она такая... идеальная. Маленький носик, пухлые губки. Красавица.

Тимур стоит рядом, руки в карманах больничной пижамы, плечи напряжены, губы поджаты.

Он не взял её на руки, хотя медсестра предлагала. Просто смотрит сквозь стекло, и я вижу, как в нём всё бурлит. Я тоже молчу — не решаюсь нарушить эту тишину, она слишком густая, слишком важная.

— М-м-м, — вырывается у меня тихо, не в силах больше держать.

Тимур сразу реагирует — поворачивает голову, глаза узкие, напряжённые.

— Говори уже, — цедит сквозь зубы, голос низкий, как будто боится, что громче — и всё разлетится.

— Прости, но... почему она рыжая?

Он тяжело дышит — грудь поднимается рывками, как будто каждый вдох жжёт. Смотрит на девочку, потом на меня, потом снова на неё. Рыженькая вся: волосики, бровки тоненькие, даже щёчки с лёгким розовым отливом, который подчёркивает этот медный пушок. Не темная, как мы с ним. Не светлая, как Лера.

— Мне вот тоже, блядь, интересно.