Глава 34

Тимур

Я сижу у койки Леры уже третий час, уставившись в белую стену напротив, где висит какая-то дурацкая картинка с цветами — якобы для уюта. Руки в карманах, плечи ноют от напряжения, но я не двигаюсь. Не могу. В палате тихо, только монитор пикает ровно, да капельница капает — медленно, как пытка. Лера лежит бледная, как простыня, волосы разметались по подушке, губы сухие, потрескавшиеся. После операции она ещё не приходила в себя по-настоящему — только разок открыла глаза, пробормотала что-то неразборчивое и снова уплыла.

В голове каша. Злость, вина, страх — всё перемешалось в один ком. Когда я увидел, как машина сбивает её на переходе, мир остановился.

А теперь сижу здесь и думаю: как мы дошли до этого? Ребёнок, авария, Арина... Арина, которая обняла меня в коридоре, а потом ушла, оставив меня одного с этой рыжей крохой в кувезе. Рыжей. Сука, рыжей.

Шорох простыней — Лера шевельнулась. Я сразу наклоняюсь ближе, беру её руку — холодную, вялую. Она моргает, медленно открывает глаза, фокусируется на мне. Взгляд мутный, но узнающий.

— Тим... — шепчет хрипло, губы еле двигаются.

Я сжимаю её пальцы — осторожно, чтобы не сделать больно.

— Всё хорошо, Лер. Всё прошло. Ты в больнице. Лежи спокойно.

Она кивает слабо, пытается осмотреться — взгляд скользит по трубкам, монитору, потом обратно ко мне. В глазах страх — чистый, животный.

— Ребёнок... — выдыхает, и голос ломается. — Тим, ребёнок...

Я киваю, стараюсь говорить ровно, хотя внутри всё сжимается.

— Девочка. Здорова, Лер. Всё с ней в порядке. Три двести, дышит сама, кричит как сирена. В неонаталке, под присмотром. Её привезут, как только тебе станет лучше.

Она закрывает глаза на секунду, слеза скатывается по щеке. Дыхание выравнивается, плечи чуть расслабляются.

— Слава богу... — шепчет. — Какая она? Расскажи...

Я медлю секунду. Смотрю на неё — бледную, слабую, но с той искрой в глазах, которая всегда была у Леры, даже в самых хреновых ситуациях. И говорю, как есть:

— Прекрасная рыжая девочка.

Лера моргает. Раз. Другой. Глаза расширяются — медленно, как будто слова доходят до неё с задержкой.

— Рыжая? Как... рыжая?

Я киваю — коротко, без эмоций. Внутри кипит, но сейчас не время. Не место.

— Да. Рыженькая вся. Волосики, бровки... Сам видел.

Она смотрит на меня долго, пытается осмыслить. Губы дрожат, но не от боли — от чего-то другого. Шока? Вины? Я вижу, как в её глазах мелькает паника.

— Тим... — начинает, голос слабеет. — Я...

Я качаю головой, прерываю мягко, но твёрдо.

— Не сейчас, Лер. Отдыхай. Мы поговорим потом. Тебе силы нужны.

Она мотает головой — слабо, но упрямо. Пальцы сжимают мою руку сильнее, чем я ожидал от неё в таком состоянии.

— Она не может быть рыжей Тим, она... я была только с тобой.

— И тем не менее это так, — говорю тихо, ровно. Каждое слово — как удар молотка. — Медсестра даже пошутила, что такая яркая — на весь родблок видно.

Лера бледнеет ещё сильнее — если это вообще возможно. Губы дрожат, глаза наполняются слезами, но она не отводит взгляд. Пытается сесть — инстинктивно, но я мягко прижимаю её плечо обратно к подушке.

— Лежи. Не дёргайся.

Она не слушает. Дыхание учащается, монитор рядом пикает чаще — давление подскакивает.

— Тим... клянусь...

Я усмехаюсь — горько, без юмора. Откидываюсь на спинку стула, отпускаю её руку.

— Генетика — штука интересная, Лер, — говорю медленно. — Рецессивные гены. Могут вылезти от бабушек-дедушек. От кого угодно. У меня в роду рыжих не было, у тебя?

Она молчит. Смотрит в потолок, слёзы текут по вискам в волосы. Дыхание тяжёлое, прерывистое.

— Не было.

Я встаю. Подхожу к окну. Руки в карманы, спина к ней. В голове крутится одно: пять месяцев назад она молчала о беременности. Четыре месяца тянула. А теперь — рыжая дочь. Совпадение?

— У тебя же сын тоже рыженький, Лер, — говорю спокойно, не оборачиваясь. Голос ровный, без обвинения — пока. Просто факт.

Тишина. Долгая. Потом шорох простыней — она пытается повернуться, но морщится от боли.

— Да, но его отец... — начинает она, голос дрожит, срывается. — Господи, я... Боже.

Я поворачиваюсь медленно. Смотрю на неё — глаза огромные, полные паники, губы дрожат. Она мотает головой — резко, отчаянно, — и отводит взгляд в сторону, на стену, где висит этот дурацкий календарь с котятами.

— Было да? — спрашиваю тихо, но в голосе уже сквозит сталь. Шаг ближе к койке. — Лер. Смотри на меня.

Она не смотрит. Голова мотается из стороны в сторону, слёзы текут быстрее, по щекам, в волосы.

— Нет... — шепчет наконец, голос еле слышен. — Я... я не знаю, как это... Господи, я не понимаю.

— Лера, — говорю жёстче, наклоняюсь ближе. — Если ты мне врёшь — лучше скажи сейчас. Потому что тест всё равно сделаю.

Она наконец поворачивает голову. Взгляд теперь другой — не слёзный, не умоляющий. Злой. Жёсткий. Глаза сужены, губы сжаты в тонкую линию, несмотря на бледность.

— Конечно сделаем, — цедит она сквозь зубы, — Но сначала я позвоню этому сукину сыну. Где блядь мой телефон?

Присутствовать во время разговора не стал. Достаточно было услышать, что "да" было. Коротко, ясно, как диагноз в карте: положительный.

Если я все правильно понял со слов ее бывшего, дело было так.

В тот день, после минета в ординаторской, Лера поехала домой, а я ушёл в кабинет, готовится к приезду Арины. Через какое-то время её бывший муж привез сына со словами, что тот передумал у него оставаться. Классика: ребёнок в гостях у отца, но не прижился — капризы, ссоры, "верни его". Лера устала, нервы на пределе. Решили выпить — "за старые времена", "просто расслабиться". И... переборщили. Вино, разговоры, воспоминания. Кровать. На утро он свинтил по-тихому, а она проснулась с болью и пустой головой.

А сроки... сроки совпали с нашими ночами.

Она и подумать не могла, что всё так могло выйти. Комедия, блядь, какая-то. Генетика, мать её.

Рыжий сын от рыжего отца — и дочь такая же. Всё встало на места. Как пазл, который собираешь задом наперёд. Один-единственный пьяный раз с бывшим — и привет, рыжая кроха. А я полгода носился с мыслью, что это мой ребёнок.

Смеюсь про себя — тихо, горько. В лифте один, смотрю на своё отражение в металлической стене: глаза красные, щетина трёхдневная. Выгляжу как после войны. А чувствую себя... свободным. Странно свободным. Ни вины, ни ответственности за чужого ребёнка. Только злость — лёгкая, уже остывающая. И огромное облегчение.

Спускаюсь в кафе на первом этаже. Арина сидит у окна — две чашки кофе на столе, одна дымится свежим, вторая остыла. Она видит меня, встаёт сразу, подходит быстро, не дожидаясь, пока я дойду. Обнимает — крепко, без слов. Я утыкаюсь носом в её волосы, вдыхаю запах больницы, шампуня и её самой. Родной запах.

— Как она?

Я отстраняюсь чуть-чуть, беру её лицо в ладони. Смотрю в эти карие глаза — мои глаза, только мягче, теплее. Такие родные, что внутри всё переворачивается.

— Жива. Стабильна. Очнулась.

И целую. Глубоко, жадно. Губы её мягкие, тёплые, сразу раскрываются под моими. Руки сами тянутся — одна в волосы, вторая на пояс, прижимаю ближе, к себе. Пиздец как соскучился по своей малышке. По вкусу, по запаху, по тому, как она тихо вздыхает в поцелуй.

Арина вдруг упирается ладонями мне в грудь — сильно, отталкивает. Отрывается, глаза огромные, щёки горят алым, дыхание сбитое.

— Ты чего творишь, Каверин? С ума сошёл? — шипит она, оглядываясь по сторонам: кафе полупустое, но пара медсестёр у стойки уже косятся с интересом, а дедушка с капельницей в углу улыбается во весь беззубый рот.

Я не отпускаю — руки на её талии, пальцы крепко, но не больно. Улыбаюсь — широко, по-дурацки, как пацан, которого наконец-то заметили.

— Да, по тебе сошёл с ума. Причём давно.

— Тимур... Ты с Лерой, у вас ребёнок... Люди же смотрят.

Я наклоняюсь ближе — лоб ко лбу, дыхание на её губах.

— Ребёнок не мой, Арин. Только что узнал.

Арина замирает. Полностью. Даже дыхание затаила. Глаза ищут в моих правду — и находят. Потому что я не вру. Никогда ей не врал, даже когда всё рушилось.

— Ты... серьёзно?

Киваю. Целую в кончик носа.

— Арин, я люблю тебя. Вернись а?

Она смотрит на меня ещё секунду — долго, внимательно, как будто взвешивает каждое слово. А потом... высвобождается из моих объятий. Медленно, но решительно. Поправляет халат и садится обратно за столик, на свой стул. Руки на коленях, спина прямая.

— Я... подумаю.

Стою как вкопанный. Улыбка сползает с лица. Внутри — холод. Не злость. Не обида. Просто... пустота. Как после неудачной операции, когда понимаешь: не вытащил.

— Арин...

— Тимур, подожди. Я же ушла не просто так. Не из-за ребёнка. Я ушла, что бы учиться. Стать хирургом. С тобой... у меня ни чего не получится.

— Что значит "не получится"? Ты уже хирург, Арин. Лучшая из ординаторов, которых я видел. Золотые руки. Голова. У тебя уже все получается.

Она качает головой — упрямо, как всегда. Глаза в стол, на остывший кофе.

— Нет, Тим. С тобой я не учусь. Я... тону. В тебе. В нас. В постели после дежурств, в поцелуях в предоперационной, в том, как ты смотришь на меня. Я забываю конспекты, забываю протоколы, забываю, зачем вообще приехала в Москву. А мне нужно стать Светловой — той, которую будут звать на сложные случаи. Не "девушкой Каверина". Не "ординаторшей, которая спит с заведующим". Просто хирургом. Своим именем.

Тишина. Я смотрю на неё — на этот упрямый подбородок, на чёрные волосы в хвосте, на руки, которые могут зашить аорту чище, чем многие заведующие. И понимаю: она права. Как всегда права, сука.

— Ты боишься, что с мной ты не вырастешь? — спрашиваю наконец.

Она поднимает глаза.

— Да. Потому что с тобой я хочу быть просто Ариной. Твоей. А мне нужно быть врачом. Сначала врачом. Потом... всем остальным.

Я смотрю на неё и просто молчу. А что в таких случаях говорить?

Я влюбился совсем в девчонку. В ту, у которой глаза горят, когда она говорит о хирургии. У которой есть цели, амбиции, мечты — ровно такие же, какие были у меня в её возрасте. Я тогда тоже рвал когти из своего городишка, спал в ординаторской на стульях, читал до трёх ночи, потому что хотел быть лучшим.

И я её понимаю. Как никто другой.

Так что просто киваю.

— Хорошо. Иди. Становись тем, кем хочешь.

Арина смотрит на меня. В глазах мелькает что-то тёплое, почти нежное. Потом встаёт, подходит ближе и целует в щёку — легко, едва касаясь губами кожи.

— Спасибо, Тимур Рашидович. За все.

И уходит.