Глава 9

Ну вот почему у меня ночами дома спать не получается? Зато войдя в отделение, усталость тут как тут.

Внеочередной раз сдерживаю зевок, и лицо перекореживает.

— Светлова, о чем я говорил? — спрашивает Тимур Рашидович, и я замечаю, что все смотрят только на меня.

Мы стоим в коридоре отделения, у первой палаты. Обход в самом разгаре: за спиной Маша с картой, Дима с планшетом, Артём и Селивёрстов чуть поодаль, как всегда, стараются быть незаметными. Пациенты в палатах уже привыкли к нашей процессии — кто-то улыбается, кто-то делает вид, что спит, чтобы не отвечать на вопросы.

Стою ближе всех к Каверину — он специально меня вперёд выдвинул, «чтобы училась задавать вопросы правильно».

В голове пустота.

Я быстро пересказываю его слова, все что успела услышать до того как задумалась. Надеясь, что ни чего важного не упустила.

Он смотрит на меня секунду-две.

— Почти, — говорит он наконец. — Ещё я сказал, что если Д-димер выше нормы, то сразу дуплекс вен нижних конечностей. Не пропустить ТЭЛА, Светлова. Это не игрушки.

Я киваю быстро.

— Да, Тимур Рашидович. Дуплекс сразу.

Каверин уже шагает в палату. Мы следом, как утята.

Внутри — тот самый Иванов, лежит с приподнятой ногой, бледный, но бодрый. Улыбается, когда видит Каверина.

— Тимур Рашидович, когда домой-то? Жена уже звонит три раза в день, кота кормить некому.

— Домой вас отпустим, когда нога перестанет быть похожа на бревно, — отвечает Каверин сухо, но в голосе слышна нотка тепла. Берёт карту, пролистывает. — Светлова, подойди. Посмотри шов.

Я подхожу. Стараюсь не думать о том, что он стоит в полуметре за моей спиной — чувствую его тепло даже через халат. Наклоняюсь, отгибаю повязку. Шов чистый, ровный, без покраснения. Дренаж почти сухой.

— Всё хорошо, — говорю тихо. — Дебет минимальный. Можно снимать.

— Громче, — бросает он. — Пациент тоже должен слышать.

— Всё в порядке, — повторяю я уже нормальным голосом, поворачиваясь к Иванову. — Шов заживает отлично. Дренаж сегодня уберём.

Иванов улыбается мне — широко, благодарно.

— Спасибо, доктор. Вы молодец.

Мы идём по коридору. Он идёт быстро, я чуть позади, но стараюсь не отставать. Вдруг он замедляет шаг, чтобы я поравнялась.

— Не спи на обходе, — говорит тихо, чтобы остальные не слышали. — Ещё раз зевнёшь — отправлю в архив протоколы переписывать. Ясно?

— Не буду, — шепчу в ответ. — Просто… ночь плохо спала.

Он бросает на меня взгляд — короткий, но внимательный.

— Почему?

Пожимаю плечами и тут же опускаю взгляд.

— Новое жильё, новый город, новая работа, — бормочу я, глядя в пол, где плитка блестит от бесконечных уборок. — Всё новое. Привыкаю потихоньку.

Это полуправда. Новое жильё правда скрипит по ночам, как старый корабль, и стены тонкие — слышу, как соседи сверху занимаются сексом в одно и то же время каждую пятницу. Новый город давит миллионами людей, огнями и вечным шумом за окном. Новая работа… ну да, она тоже новая. Но главная причина бессонницы идёт сейчас рядом со мной, шагает широко, уверенно, и даже не подозревает, что каждую ночь я прокручиваю в голове его лицо с выпускного фото 1998 года и его же лицо — сегодняшнее, в операционной, в раздевалке, в ординаторской.

Он молчит пару секунд. Мы уже почти у следующей палаты, остальные ординаторы чуть поотстали — нарочно или случайно, не знаю.

— Привыкнешь, — говорит он наконец, так же тихо. — Москва сначала жрёт заживо, потом отпускает. Если не сломаешься.

Я поднимаю глаза. Он смотрит вперёд, профиль чёткий, жёсткий. Но в голосе нет привычной резкости — просто констатация факта, как будто он это проходил сам.

— А вы… сломались когда-то? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю прикусить язык.

Он останавливается. Прямо посреди коридора. Поворачивается ко мне полностью. Ординаторы за спиной тоже тормозят, но он даже не смотрит в их сторону — только на меня. Глаза в глаза. Те самые карие, мои.

— Нет, — отвечает коротко. — Но бывало всякое. Давно.

Потом отводит взгляд, кивает в сторону палаты.

— Пошли. Бабушка из четвёртой ждёт. Ей нужно поменять повязку.

Я иду за ним, сердце колотится. «Давно». Это когда? Когда уезжал из нашего городишка? Когда бросал маму с ребёнком в животе? Или позже, когда уже здесь, в Москве, карабкался вверх по трупам конкурентов и собственной совести?

Входим в палату. Бабушка — маленькая, седая, с глазами-щёлочками — сразу улыбается Каверину, как родному.

— Тимур Рашидович, милый, наконец-то! А то эти девчонки молодые только уколы ставят, а поговорить не с кем.

Он улыбается в ответ — настоящей улыбкой, не той казённой, которой пациентов успокаивает. Садится на стул у койки, берёт её руку.

— Ну рассказывайте, Зинаида Петровна, как нога? Болит?

Я стою чуть в стороне, держу лоток с перевязочным материалом. Смотрю, как он аккуратно снимает бинт, проверяет кожу, спрашивает про отёк, про таблетки, про то, как внук в армию ушёл. Бабушка тараторит без умолку, он слушает, кивает, иногда вставляет слово-другое. И я вдруг вижу другого человека — не того, кто орёт в операционной и заставляет всех дрожать, а того, кто умеет быть… человечным.

К концу дня я падаю в ординаторской на диван и буквально не чувствую ноги. Всё тело гудит, как после марафона: спина ноет, шея затекла, а в голове — сплошной шум из историй болезней, доз лекарств и его голоса, который весь день звучал рядом. Обход, консультации, две операции (на второй я держала крючки два часа без перерыва), потом ещё разбор протоколов. Я даже обед пропустила — только кофе из автомата,

И поверьте, я не одна такая, но остальные как будто бодрее.

— Все на месте? — влетает к нам Лера, как будто за ней гонятся. — Ни кто не уходит.

— Какого черта Лерунь? — вздыхает Артем. — День адище, домой уже хочется.

— Во первых Валерия Георгиевна, а во вторых вы что бездельники, забыли какой сегодня день?

Все молчат. Лера вздыхает театрально, закатывая глаза так, что кажется, они сейчас улетят в потолок.

— День рождения Каверина, балбесы! — повторяет она, уже громче, с лёгким раздражением. — Тридцать девять стукнуло нашему грозе операционных. И мы, как верные подданные, должны поздравить. По-человечески. С тортом, шариками и всем этим дерьмом.

Маша первой оживает, хлопает себя по лбу.

— Точно! А я думаю почему выходной всех нас сразу.

— В его день рождение у всех выходной? — спрашиваю я, и все поворачиваются ко мне.

— Ага, — улыбается Артём. — Если отдыхает он, значит отдыхаем и мы. Красота. А чтоб ты понимала, отдыхает он редко.

Дима фыркает, откидываясь на спинку стула:

— Редко — это мягко сказано. Он же буквально тут живет. Поговаривают у него даже дома нет. Его дом это больница. Терминатор блин и нас такими же делает.

Лера хлопает в ладоши.

— За дело! Маша, ты за торт — беги в пекарню напротив, шоколадный, большой, с надписью нормальной, не как в прошлом году с этим «Самому строгому начальнику». Дима, шарики и бенгальские огни. Артём, коньяк — хороший, не ту бормотуху из буфета. Селивёрстов, украшения какие-нибудь. Арина... — она смотрит на меня снова, с той же смесью в глазах. — Ты со мной. Поможешь сервировать. И свечи посчитай — ровно тридцать девять. У нас максимум час, операция простая, он быстро закончит.

Все разбегаются, как по тревоге. Ординаторская пустеет за минуту. Остаёмся мы с Лерой вдвоём.

Она закрывает дверь, поворачивается ко мне.

— Как ты? — спрашивает тихо. — Бледная какая-то?

Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть спокойно.

— Привыкаю к режиму.

Лера смотрит на меня секунду-две, потом фыркает тихо — не злобно, а как старшая сестра, которая видит насквозь всю эту браваду.

— Режим, говоришь. А я думала, от того, что ты рядом с ним весь день дышишь одним воздухом и не знаешь, то ли обнять его хочешь, то ли задушить.

Я вздрагиваю. Смотрю на неё широко раскрытыми глазами.

— Да не дергайся так, я же сказала, буду молчать. Когда планируешь рассказать?

— Планирую. Когда-нибудь.

Лера улыбается — криво, но тепло. В этой улыбке нет осуждения, только усталое понимание женщины, которая сама не раз стояла на краю пропасти под названием «Тимур Каверин».

— «Когда-нибудь» — это классика, Арин. Я сама себе это говорила полтора года назад, когда поняла, что влюбилась в своего начальника по уши. А потом ещё год — когда поняла, что это безответно. Ну, почти безответно. — Она пожимает плечами. — Он трахается — да. Говорит нежности — иногда. А вот «я тебя люблю» — ни разу. И не скажет, я думаю. Не его это.

Я молчу. Слушаю. Впитываю каждое слово, как губка.

— Но ты... ты другая история, — продолжает она тише. — Ты не просто очередная. Ты его кровь. И если ты скажешь — всё рухнет. Для него. Для тебя. Для меня, наверное, тоже. Поэтому думай хорошо. И долго. А если решишь молчать навсегда — тоже твое право.

Я киваю. Горло сжимает.

— А если... если я скажу, и он меня... возненавидит?

Лера смотрит прямо.

— Он тебя не возненавидит. Он себя возненавидит. За то, что бросил твою маму. За то, что в темноте тебя поцеловал, даже не зная. Тимур — он такой: всю вину на себя берёт, а потом работает до посинения, чтобы заглушить. Ты видела, как он после тяжёлых операций ко мне приходит? Не потому что я такая неотразимая. Потому что ему нужно забыться. Выключить голову.

Я опускаю глаза. Щёки горят.

— Думаю он тебя любит, — говорю тихо, потому что вижу, как женщина погрустнела. — Тебя невозможно не любить.

Она смеётся — коротко, горько, без радости.

— Молодая ты, наивная. Нет, маленькая Арина. Любит он только то, что у меня между ног. Рано или поздно ему это надоест и даст мне отворот-поворот. Всё.

— И зная это, как ты...

— Нормально. — Лера пожимает плечами, будто говорит о погоде. — Я взрослая, самодостаточная женщина. С самого начала всё было оговорено: секс без обязательств, без драм, без «а давай попробуем быть парой». Я не претендую на его сердце и место в жизни. Если встретит кого-то — я спокойно подвинусь и буду жить дальше. Поверь, даже слезинки не пролью.

Она говорит это спокойно, уверенно, но я вижу, как пальцы её чуть дрожат, когда она поправляет прядь волос. Лжёт. Не всю правду говорит. Или говорит себе это уже столько раз, что почти поверила.

— Ты сильная, — шепчу я.

— Приходится. — Она улыбается уже по-настоящему, хоть и грустно. — В нашей профессии иначе нельзя. Пациенты умирают, начальники ебут мозг, любовники не звонят после смены. А ты встаёшь и идёшь дальше. Потому что если остановишься — утонешь.

***

Через час всё готово. Свет приглушён, торт на столе, свечи в коробке, коньяк налит по пластиковым стаканчикам. Ординаторы уже собрались, хихикают в углах, как школьники перед розыгрышем.

Дверь открывается.

Он входит — в расстёгнутом халате, волосы ещё влажные после душа, в руках планшет с протоколами.

— Вы чего все тут? — хмурится привычно. — Смена закончилась час назад.

Лера щёлкает выключателем.

Темнота.

Мы поём — фальшиво, но громко. Бенгальские огни шипят, освещая лица.

Он замирает в дверях. Смотрит на нас. Сначала раздражённо, потом... губы медленно растягиваются в улыбку. Усталую, но настоящую.

— Идиоты, — говорит низко, но в голосе тепло. — Спасибо.

Подходит к столу.

— Загадывай желание, Тимур Рашидович! — кричит Маша.

Он смотрит на огоньки. Долго. Глаза его в этом свете кажутся почти чёрными.

Он задувает свечи с одного раза. Дымок поднимается к потолку.

Аплодисменты.

Коньяк.

Тосты.

Я выпила немного, но этого хватило, чтобы окончательно свалить меня с ног. Коньяк был хорошим, армянским, с долгим послевкусием, но для моего северного организма, привыкшего больше к чаю с малиной, чем к алкоголю, и пары глотков оказалось достаточно. Я упрямо держала глаза открытыми, но хоть спички втыкай, как в том мультфильме про Тома и Джерри, они всё равно закрывались.

Я видела, как все смеются, танцуют под какой-то старый хит, как Маша с Димой пытаются вальсировать с бенгальскими огоньками в руках, как Селивёрстов рассказывает очередную байку, размахивая куском торта. Лера кружит с кем-то из реанимации, которого позвали «на огонёк». А он… Тимур Рашидович… сидит в кресле в углу, расслабленный, с бокалом в руке, улыбается — редко, но искренне, когда ординаторы выдают особенно дурацкую историю из его же интернатуры.

Не знаю в какой момент я все таки закрыла глаза, но поняла что я уснула, когда мне под голову положили подушку.

Запах — знакомый, одеколон плюс больница плюс что-то тёплое, мужское. Я хотела открыть глаза, посмотреть, но сил не было. Даже пальцем пошевелить — и то лень.

***

Просыпаюсь от того, что кто-то охает, и распахиваю глаза.

За столом сидят Лера, Маша и Артём. Все потрёпанные, с бледными лицами, волосы торчат в разные стороны, под глазами синяки, будто всю ночь пациентов реанимировали, а не торт ели.

— Проснулась? — спрашивает Лера, хватаясь за голову.

Смотрю в окно — уже светло, солнце бьёт прямо в стекло, как назло.

— Сколько времени?

— Одиннадцать.

— Вы что? Не уходили?

— Какой там? — говорит хриплым голосом Артём и роняет голову на стол. — Еле до постели в комнате отдыха доползли. Я, кажется, умираю.

Маша встаёт, шатаясь.

— Я такси вызову домой. Тём, тебя подбросить?

— Буду очень благодарен, — бормочет он. И они выходят, махнув рукой почти одновременно.

Остаёмся мы с Лерой вдвоём. В ординаторской бардак: пустые стаканчики, крошки от торта, сдувшиеся шарики валяются под столом.

— Прости, — говорю, — я уснула. Как всё прошло?

Лера улыбается — устало, но искренне.

— Отлично. Но вам с Кавериным, видимо, всё по барабану: удрыхались, как только появилась возможность. Я даже не сразу поняла, что вы спите.

— Тимур Рашидович тоже уснул?

— Ага. Я даже фото сделала, вот смотри.

Она встаёт, подходит ближе и протягивает свой телефон.

На экране — о боже.

Моя голова у него на плече. Это была не подушка. Это был он.

— Отец и дочь, — тихо говорит Лера, глядя на меня поверх телефона. — Так мило.

Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Хочу выхватить телефон и удалить фото, но не двигаюсь.

— Удали, пожалуйста.

— Как скажешь, — говорит и показывает, что фото больше нет. — Он проснулся через три часа, накрыл тебя пледом и ушел в кабинет, попросил тебя не будить.

— Как благородно, — бурчу и поднимаюсь, понимая, что выспалась.

— Езжай, отдохни. Я сама все уберу.

— Точно? Я могу помочь.

Ее взгляд сказал сам за себя, и я быстро умчалась. Только вот домой удалось попасть только через два часа.