- 4 -

Некоторые деяния, которые потом принято называть героическими и безумно захватывающими, на деле напоминают по степени тоски и монотонности сортировку архивов или перепись населения.

При этом, сам момент славы обычно короток и сродни катарсису. Именно потому, например, герои войны склонны вспоминать не то самое наступление, где они разили врагов направо и налево, но однообразную серость маршей, отупляющую усталость, запах крови и кишок, привкус дыма от кострищ и ощущение серого, поглощающего всё равнодушия.

Нынешнее состояние Лимори в полной мере доказывало это правило.

Она провела в поместье дракона уже десять дней и, если по правде, сходила с ума от безделья.

Нет, первые три дня минули достаточно бойко: она исследовала покои, в которых её поселили, изучала необычные вещи из разных миров, составлявшие обстановку, жадно смотрела во все окна, желая выхватить как можно больше необычного иномирного пейзажа. Благо, посмотреть там было на что: низкое фиолетовое небо, скрытое тяжёлыми свинцовыми тучами, высокие холмы, поросшие чем-то вроде вереска, заболоченная река, вода которой в нескольких местах странным образом поднималась в небеса, совершенно сюрреалистичные цвета... Были ли это последствия некромагической катастрофы* или нет, но картина одним своим видом вносила ощущение чуждости, постустороннести. Перепутать это дивное видение с родным ей шестым миром Лимори бы никоим образом не смогла.

* Все жители Вольных Городов шёпотом рассказывали истории о Гахаане, мире, где произошла некромагическая катастрофа. Оттуда были родом многие некроманты и высшие не-живые, обосновавшиеся в Чу; с другой стороны, именно голодные твари с Гахаана были одной из основных проблем, усложнявших жизнь горожан.

О том, что именно произошло в этом мире, ходили разные истории. Из непосредственных участников тех событий Лимори удалось вытащить, что Гахаан — планета, почти полностью покрытая пресным океаном. Исключение составляют несколько небольших материков, которые проще считать даже островами. Связи между этими фрагментами суши было не так уж много, и неизвестно, затронула ли катастрофа весь мир, или только Лиид, самый большой клочок суши на этой планете — и колыбель самой развитой её цивилизации.

Наибольших высот эта самая цивилизация достигла в вопросах магии Смерти. И тут сработал вечный и неизменный тезис: "Всякий яд есть лекарство и всякое лекарство есть яд". Сама по себе магия Смерти, вопреки предрассудкам, не была "злой"; более того, она была незаменима во многих сферах жизни. Однако, как любая опасная сила, она нуждалась в контроле и чувстве меры. У жителей Гахаана с этим не особенно заладилось: не то они вызвали кого-то не того, не то создали особенно "интересное" оружие и не смогли удержать над ним контроль — сложно сказать. Итог один: неконтролируемое нечто вырвалось на волю и превратило весь континент в пустошь, кишащую живыми мертвецами.

На четвёртый день, однако, наступил кризис. Доступные Лимори комнаты были изучены вдоль и впоперёк, вещи описаны (она в целом любила делать записи всегда и обо всём), виды из окон скрупулёзно зарисованы и максимально сопоставлены, занятия магией нежелательны. И дальше что?

Усугублялась ситуация пониманием: там, за окном, другой мир. И вот от желания по-тихому сбежать и исследовать это место ни выучка, ни припасённые с собой книги, ни разного рода успокаивающие упражнения в полной степени не спасали — бывают в любом человеке такие свойства, которые разве что могила исправит... и то, будем честны, не всегда.

Четвёртый и пятый дни оказались вполне сносными, но потом... начали одолевать мысли. Те самые, которые дома можно было задвинуть на задний план, спрятать в тайный угол подсознания, заглушить заботой об учениках, общением с прихожанами, обменом эмоциями с другими Жрицами, тренировками с Братьями, изучением новых книг, путешествиями вне тела, магическими практиками. Здесь же она часами смотрела на свинцовое небо, не в силах сосредоточиться на чтении, и ощущала пустоту, разрастающуюся в глубине души. Порой она ловила себя на том, что ей почти хочется, чтобы таинственные враги, жаждущие убить Гун Оранжевую, явились побыстрее.

Это внесло бы хоть какое-то разнообразие. Да и вообще, ей ли не знать, что Смерть не страшна? То ли дело ожидание её...

Так что, следует понимать, что, когда на десятый день на пороге её покоев объявился Ижэ, Лимори была безмерно счастлива его видеть. Чудо ещё, что на шею ему не бросилась — благо желание таковое присутствовало.

— Ну здравствуй, любовь моя. Как ты тут? — уточнил дракон ехидно.

— А сам как думаешь? — Лимори демонстративно подняла бровь, спрашивая, могут ли они говорить свободно.

— Да, всё в порядке, говорить можно, — дракон небрежно развалился на постели и закинул руки за голову. — Я серьёзно. Как ты тут? Всё же, совершенная изоляция всегда была одной из самых идеальных пыток. Её обычно недооценивают, конечно, но всё же...

— Не могу сказать, что мне это легко даётся, — ответила она, помедлив. — Но это определённо очень комфортное заточение. Волноваться не о чем.

— Кто-то приходил?

— Я не видела ни единой живой души с тех пор, как мы расстались десять дней назад.

— Значит, Даани решил, что я таким образом хочу сломать тебя... Вот и хорошо.

— Сломать? Пару?

— Демоны порой так поступают, — сказал Ижэ лениво. — Закрывают свою душу — то есть пару — в полном одиночестве. Месяца через два почти любой, за очень-очень редким исключением, будет рад видеть своего тюремщика. Ты ведь была рада видеть меня, не так ли?.. Не смотри так. Во-первых, я не мог вернуться раньше, во-вторых, знаю, о чём говорю: так не только с парами поступают. Мой учитель, например, очень не любил причинять мне боль; меня он обычно наказывал именно одиночеством. И знаешь, после пары десятков дней я был счастлив его видеть, как жалкая собачонка. Пытался скрывать эту радость, но всё равно... Мерзко вспоминать, но факт остаётся фактом.

— Своеобразные... педагогические методы, — сказала Лимори сдержанно. Сама она, быть может, и не была идеальным преподавателем, но такое отношение к ученикам вызывало у неё только отвращение и презрение.

— Н-да, держу пари, тебя обучали иначе, — Ижэ прикрыл глаза. — Чем займёмся? Уйти от тебя быстро я всё равно не смогу: это было бы неправдоподобно. И оскорбительно, если уж на то пошло. Что бы обо мне подумали?

Лимори старательно подавила облегчение: ей очень не хотелось снова оставаться в одиночестве.

— Мы могли бы пообщаться, — предложила она. — Или я могла бы сделать вам массаж — заметно, что вы устали.

Брови дракона поползли вверх.

— Неожиданно...

— Я не имею в виду ничего такого, — поспешила добавить она. — Ничего интимного.

— Ну вот, а я только начал надеяться, — скалится Ижэ, но глаза — серьёзные. — Только вот массаж, пожалуй, оставим на следующий раз. Как насчёт того, чтобы отметить со мной радостное событие?

— С удовольствием, — уж кто бы говорил о неожиданностях. — Какое?

— О, тут такое дело! Мой папаша наконец-то сдох, — сказал Ижэ. — В былые времена в честь такого я бы закатил на пару с Даани весёлую оргию с кучей девочек. Теперь, к сожалению или счастью, я вроде как дракон остепенившийся. Так что, уж будь добра, составь мне компанию. Как временно замещающая мою пару особа... нет, как звучит, а? Странно это: смотреть на тебя — и видеть её лицо. Так что, отпразднуем упокой моего родителя?

Лимори помолчала.

По долгу служения она уважала Смерть — иначе и быть не могло. Потому-то она всегда презирала идею "показательного горя". Она считала, что плакать на погребальной церемонии надо лишь в том случае, если этого хочешь. Она ненавидела лживые кликушеские крики особ, которые за спиной уже успели много раз поделить наследство покойного.

Лимори ненавидела погребальные церемонии именно оттого, что всегда могла ощущать истинные мотивы присутствующих. Там она убедилась, что истинное горе — оно зачастую тихое, угловатое, неумелое, нелепое почти. Как и любое истинное чувство, впрочем. На её памяти, больше всех страдает порой не тот, кто толкает длинную пафосную речь о покойном, но тот, кто скажет нечто вроде: "Ну что же ты так, приятель?". И ничего больше из себя не сможет выдавить.

Такие дела.

Также она прекрасно знала, что каждый переживает потерю в своей манере. И часто эмоций нет вообще, или их до того много, что кажется, будто нет ни одной; порой, чаще в случае с тяжелобольными, переживший потерю ощущает облегчение — и отчаянно стыдится этого; в других случаях превалирует злость.

Так, как у Ижэ... бывало тоже, и часто. Чаще, чем ей хотелось бы признавать, чаще, чем она могла выносить... Но это, в конечном итоге, долг Жреца Смерти, не так ли? Выслушать и принять.

— С удовольствием, — повторила она. — Я отпраздную с вами.

"Мне жаль, что бы он с тобой ни сделал. Мне очень жаль, что ты продолжаешь терзать себя сам — уже без помощи отца. Мне жаль", — подумала она, но не сказала вслух. Едва ли Ижэ понял бы эти слова правильно — он явно не из тех, кто готов принять жалость. В любой форме.

И они отпраздновали — отличным вином, вкусной едой, молчанием (если не считать всерьёз за разговор несколько совершенно неубедительных попыток Ижэ казаться весёлым). Они вместе любовались закатом, благо на Гахаане это было зрелище почти нереальное: небо становилось настолько алым, что смотреть было почти больно.

— Эти браслеты мне достались от отца, между прочим, — сказал вдруг Ижэ, указывая на антимагическую дрянь на её руках. — Он надевал их на нас с братьями, когда хотел преподать урок. И кто теперь кому преподал урок, старый ублюдок?

Лимори вздохнула. К сожалению, она видела нечто подобное в Чу. Очень часто. Даже слишком... Несчастный ребёнок и жестокая тварь в одном флаконе — классический, повсеместно встречающийся сюжет. И замкнутый круг, ибо, чтобы перестать быть тварью, надо перестать быть и эгоистичным, зацикленным на своей боли ребёнком — а это очень, очень мало кому удаётся... С другой стороны, ей казалось, что этот дракон — из тех, у кого шанс может быть. Как минимум, в теории. А значит...

Вздохнув, она осторожно отставила бокал, обошла стол и стала медленно приближаться к дракону.

— Что ты делаешь?

— Хочу обнять вас, — отозвалась она честно, осторожно обволакивая дракона теплом своих эмоций.

— Всё же решила переспать со мной? — покривил он губы в насмешливой улыбке. — И то верно... зачем добру зря пропадать?

— Я думаю, что низводить все тёплые порывы к сексуальной тематике — защитная реакция подростков, — Лимори подошла почти вплотную и внимательно, спокойно смотрела на него. — Позвольте обнять вас. Что в этом сложного?

Дракон прикрыл глаза на миг, будто наслаждался исходящим от неё эмоциональным теплом, а после резко встал.

— На слабо ловят только подростки, — отбил он с кривой усмешкой.

И ушёл. Лимори невольно задумалась о том, в какой степени это можно считать бегством.

* * *

— Я не могу говорить со своей парой, — сказал ей дракон, когда пришёл во второй раз. Случилось это через два дня после их предыдущей встречи, и Лимори сочла это хорошим знаком.

— Почему? — уточнила она. — Вы поссорились?

— Нет, мы просто по разные стороны баррикад. Или по одну. Я не знаю, где моя сторона. Да и мало кто знает, думаю: твой родной мир охвачен войной.

В её горле встал ком.

— А наш город?..

— Нет, Вольные Города в войне не участвуют.

Несказанное "пока" повисло в воздухе, но Лимори всё равно ощутила облегчение. Оно было нечестным, видит Предвечная: война не бывает где-то там, далеко; горе и страдания не становятся менее ужасными от того, что случаются с незнакомцами. Однако, так это бывает — каждый волнуется в первую очередь за ту часть мира, которая важна лично для него.

— Кто вовлечён в конфликт?

— Слишком много вопросов, — прищурился Ижэ. — Ты ходишь в мою голову, как к себе домой, и постоянно задаёшь вопросы. Не думаешь, что теперь моя очередь?

— Спрашивайте, — Лимори это не слишком испугало. Если и есть в её жизни секреты, то они не её личные, но Храмовые. Всё остальное она была готова открыть хотя бы для того, чтобы сломать стену недоверия между ними. Нет, она не тешила себя иллюзиями того, что сможет совсем усмирить боль в душе этого дракона — до такой степени гордыни она ещё, слава Предвечной, не дошла. Однако, при всём при этом она верила, что способность заглянуть в разум Ижэ дарована ей не зря.

— Что это был за бой, в котором ты получила своё проклятье? — выдал дракон.

Не самый худший из возможных вопросов.

— Вам короткую версию или длинную?

— Давай длинную, что уж там, — усмехнулся он. — Всё равно тут торчать! А мне интересно, между прочим, что за локальные магические войны случались в вашем чудном городке! Больно уж любопытный у этого проклятия отпечаток. Да и время скоротать не помешает, верно?

"Время не нужно коротать, оно и так коротко", — хотелось ответить ей, но она сдержалась.

— Я родилась со Жреческим призванием, — начала она тоном, каким обычно пересказывала ученикам истории о давних временах и дальних странах. — Думаю, вы знаете, как это бывает: сны, предзнаменования, отстранённость от мира живых... Меня заметили почти сразу и забрали из семьи ещё совсем ребёнком. Бабушка с дедушкой, заменявшие мне родителей, навещали меня изредка, но в остальном мой мир составляли Жрицы. Я училась при Храме Тьмы, и это было очень счастливое время: меня окружали книги и мудрые наставники, сверстники, с которыми мы порой пересекались в Храмовом Дворе, были исключительно из семей состоятельных — дети магов или купцов. Тогда мне казалось, что мы живём в хорошем, счастливом городе. Необходимость уважительно склонять голову перед боевыми магами меня не смущала: как ни крути, они — защитники стен, те самые, кто не позволяет волне нечисти поглотить нас... Так думала я. Да, до меня порой доходили новости... Например, дети купцов шептались, что поборы на нужды боевиков выросли втрое; одна девочка из слабых стихийников рыдала, что её выбрал в жёны боевой маг и ей придётся сразу после учёбы войти в его дом, иначе родители умрут; пропал куда-то парень, с которым мы обычно сидели в столовой вместе — мне сказали, что его семья повздорила с боевыми магами. Когда я спросила, что это значит, на меня посмотрели сочувствующе и сказали коротко: "Он уехал". Много позже, повзрослев, я узнала, что мой друг убит вместе с родителями, дом его сожжён, сёстры изнасилованы и брошены в бордели.

Ижэ коротко хохотнул.

— Это интересно, — сказал он. — Продолжай. Как и когда ты узнала об этом?

— Я встретила на улице одну из этих самых сестёр, — сказала Лимори, подавляя горечь ужасного воспоминания. — Я шла по Торговым Кварталам в сопровождении боевого мага (тогда мне ещё казалось закономерным, что Жрицы с призванием имеют право покидать Храм только под таким вот конвоем). Эта несчастная узнала меня, кинулась мне навстречу. Думаю, она дошла до той грани отчаяния, когда всё равно... или переборщила с алкоголем, что вероятнее. Она говорила мне о том, что сделали с их семьёй, а ещё — о моём предательстве. "Ты ничего не делаешь, — кричала она. — Ты с ними заодно! К чему вся твоя богоизбранность, если ты ничего, совсем ничего не делаешь?! Мой брат любил тебя. Как ты можешь идти под руку с его убийцей, грязная лживая лицемерка?!"

— Дай угадаю: эту дуру убили? — усмехнулся Ижэ.

— Да, — отозвалась Лимори сухо. — Люди шарахнулись в стороны, а мой спутник убил её прежде, чем я успела среагировать. "Не обращайте внимания, — сказал он мне. — Девица из неблагонадёжной семейки". И все прохожие просто пошли по своим делам, понимаете?

— Понимаю, — усмехнулся Ижэ. — А как ещё на подобную придурь реагировать? Мало кому хочется сдохнуть за компанию, вот что я тебе скажу. И ты ведь знаешь, что она не имела права ни в чём тебя обвинять, верно?

— Нет, — тихо отозвалась Лимори. — Нет, неверно. Она была права. Да, считается, что Жрецы не должны вмешиваться в социальную жизнь, не имеют право принимать ничью сторону в конфликтах; их дела — дела духовные. Всё так. Но могли ли мы отворачиваться от такой несправедливости? Могли ли закрывать глаза на беззаконие мы, те, кому даровано божественное благословение? Это ли не преступление?

Дракон криво улыбнулся:

— Ты мне одного моего братца напоминаешь. Он тоже постоянно кричал о справедливости... А знаешь, что ещё у вас общего?

— И что же? — уточнила Лимори, по ментальному полю собеседника догадываясь — ничего хорошего она не услышит.

— Оба плохо закончили, — ответил Ижэ сухо. — Он сдох, и поверь, не особенно приятно; ты вот умираешь — как я понимаю, из-за своей жажды справедливости. И вот стоит оно того? Выживают те, кто проходит мимо, Жрица. В техногенных мирах этот процесс эволюцией называют.

— Я не могу говорить за вашего брата, — сказала Лимори резко. — Но я не пожалею ни об одном своём решении, с этим связанным. Будь у меня возможность вернуться во времени и зная, к чему всё приведёт, я бы всё равно поступила точно так же. Оно того стоило, вне всяких сомнений.

Ижэ отвернулся, глядя на свинцовое небо Гахаана.

— И что дальше? Вы сцепились с магом, и он тебя проклял — так, что ли?

— Нет, — сказала Лимори честно. — Мне нравится думать, что тогда эта схватка ничего бы не дала, что мне надо было подумать — и я отступила. Но на самом деле это были, разумеется, шок и страх. Мужчина рядом со мной просто так убил женщину даже не за какие-то действия вроде воровства или нападения, что было бы всё равно ужасно, но хотя бы объяснимо. Нет, он убил её за слова, и это не укладывалось в голове. И все вокруг — и стража, и люди, и нелюди, и торговцы, и волшебники — просто отвели взгляды, как будто это нормально. Вот тогда я и поняла, что с моим городом что-то не так. А ещё я ощутила очень глубокое отвращение к себе самой, к собственному страху...

— Как знакомо, — ухмыльнулся дракон. — Это классика запугивания, Жрица. Ничего больше.

Глаза его были темны, а душа билась в оковах ужаса. Что он вспоминает, интересно — смерть брата? Что-то ещё? Лимори не сомневалась ни секунды: он действительно хорошо знаком с тем, о чём она говорит.

— В любом случае, я вернулась в Храм разбитой, — сказала она. — Закрылась в комнате для медитаций, провела там несколько дней, а после, спросив благословения Предвечной, переоделась в платье небогатой горожанки, переплела волосы, сняла Храмовый знак и пошла в мир. Не буду рассказывать вам, что я увидела там... скажу только, что я вернулась через несколько месяцев с уверенностью: боевые маги, те, кто должен защищать нас, на деле создали паутину страха, насилия и лжи. Об этом я и начала говорить остальным Жрицам.

— Дай угадаю: тебе сказали заткнуться?

— В общем и целом, вы понимаете всё верно, — улыбнулась она уголком губ. — Меня заставили замолчать, но после, когда я продолжила упорствовать, позвали в особый Круг. Так я узнала, что в стане Жриц существует и крепнет движение, которое желает противостоять боевым магам. Причём возглавляет его не кто-то, а Верховная. Молодых особ вроде меня старались не втягивать в это, и поначалу они просто попросили меня вести себя тихо, но я хотела быть полезной; после всего, что увидела, я пообещала себе, что не стану стоять в стороне. В итоге они приняли меня в свои ряды. Мы были не одиноки: недовольство нарастало и среди некромантов. Однако, боевые маги были умны — если можно считать трусость, подлость и расчётливость умом, разумеется. Они старались не нападать на некромантов, поддерживая тем самым негласный паритет. Между тем, сформировалась круговая порука, связывающая боевиков всех структур: и стражу стены, и городскую стражу, и чрезвычайные группы. Они прикрывали друг друга, и все преступления, совершаемые ими, оставались бездоказательными — зачастую о них даже не сообщали, свидетелей было не найти. Если же всё же находились...

— Дай угадаю — они мистическим образом исчезали?

— Именно. Вам стоило бы податься в пророки.

— Знакомая ситуация, — ухмыльнулся дракон. — Видал такое много раз. И порой проделывал...

— Рада за вас. В любом случае, Наместник Чу, призванный присматривать за порядком в городе, оказался в сложной ситуации. Он не желал бросать в бой своих некромантов — они, что бы там ни было, не воины по природе своей, да и оставила бы такая война город беззащитным. Но даже на это можно было бы закрыть глаза. Однако, боевых магов прислали в Чу из центральных городов. Наместник не имел права напасть на них без одобрения совета Властелинов и Наместников...

— А получить такое одобрение он мог только с доказательствами на руках.

— Да. Потому управы на боевиков всё не было, а наши попытки защитить людей ни к чему не вели. И вот тогда Верховная созвала нас и сообщила, что она расписывается в своей некомпетентности. Потому она решила умереть. Принести себя в жертву, дабы Предвечная, увидев нашу решимость, обратила на нас свой взор и прислала решение. Несколько Жриц из старших поддержали её в этом начинании, и в очередное празднование Дня Предвечной они сделали это. И тогда Тёмная Мать действительно обратила на нас свой взор. Силы, которые высвободила жертва, Она направила на призыв. Так у нас появился новый Верховный Жрец.

— И что мог изменить новый Жрец? — насмешливо приподнял брови Ижэ, но было видно, что он заинтригован. — Или он был настолько могуществен?

— Сначала мы тоже так посчитали, — сдержанно отозвалась Лимори. — Наш Верховный — не обычное существо, но в нём нет боевой мощи. Мы не понимали, как он может помочь. Нам оставалось только верить. И мы верили. Как вскоре выяснилось, не зря: в таких войнах магическая и физическая сила безусловно важны, но планирование и то, что Жрец называет политтехнологиями — важнее. Он начал координировать движение сопротивления, привлекать купеческие деньги, собирать компромат и доказательства, вербовать шпионов и подсадных особ, которые провоцировали бы разговоры в стане боевых магов, вести диалог с некромантами. Также Верховный наказал принимать в Храм не только женщин-Жриц, но и мужчин. Братьев. Все дети Жриц мужского пола, которые ранее уходили из Храма по достижении совершеннолетия, с той поры тоже становились Братьями. Они, разумеется, не выполняют ритуальных действий, однако должны помогать нам, защищать нас и Храм.

— Умно, — оценил Ижэ.

— Да, Верховный — одно из умнейших существ, мне известных... Но вы должны понимать, что это всё не было делом одного дня. Я рассказываю об этом быстро, но длилось сие несколько лет. Это было подлинное противостояние умов, и пришёл момент, когда боевики осознали степень нависшей над ними угрозы. Именно тогда случилась провокация: якобы Храм укрывал за своими стенами преступников. "Преступниками", как вы понимаете, были спешно объявлены свидетели, могущие уличить боевых магов. Храм отказался выдать их; и вот тогда посреди ночи боевики двинулись на штурм — именуя это, разумеется, крайними мерами и арестом преступников.

Лимори помедлила, прикрыв глаза — воспоминания были ещё слишком свежи.

— Мы понимали, что не можем их впустить, — сказала она тихо. — Храм к тому моменту был окружён тремя линиями обороны; я была фокусом щита на последней, третьей. Нападение было стремительным и жестоким, шпионы не успели нас предупредить — внешние ворота и вовсе были распахнуты, как того требует Ночное Гостеприимство, а вторые пали за каких-то десять минут, потому что щит там держало только трое послушниц. Когда нападающие пробились к нашим воротам, мы с девочками знали, что дальше укреплений нет. Нас было двенадцать, и мы понимали, что нам некуда отступать: Братья на тот момент были силой скорее физической, магов среди них было не так уж много. Они бы справились, атакуя неприятеля с защищённых от магии стен, но, окажись они в замкнутом пространстве один на один, их перебили бы на раз. И тогда мы решили брать откат на себя. Так, в сознании мы или нет, враг не войдёт, пока хоть одна из нас жива. Это дало бы шанс продержаться, пока другие Жрицы создадут ещё один щит.

— И многие выжили? Из двенадцати?

— Я одна, — сказала Лимори сухо. — Сказалась смешанная кровь.

— Вон оно что, — протянул Ижэ задумчиво. — Имеет смысл. Значит, эта дрянь на твоей ауре...

— Сплавленный откат от множества заклятий и проклятий. Да, всё так.

Дракон в тот день долго рассматривал Лимори, точно силился разгадать сложную заморскую головоломку.

— Возможно, однажды я это пойму, — сказал он задумчиво. — Возможно...

И тогда она поняла, что нечто между ними навсегда изменилось — и, пожалуй, скорее в лучшую сторону.