Глава 27 Трофим
Казалось, случилась какая-то инверсия. Обратное течение жизни, судьбы…
Еще не так давно Трофим ежедневно проверял утром нэнги, следил за врачами и медсестрами, стремился помочь ей… А вот теперь… теперь утро вербера начиналось с… Леси.
Она: светлая, улыбчивая, весенняя входила в палату и сразу становилось вдруг легче. Просто так, без всякого повода. Даже показатели улучшались. Нет! Правда! Совершенно объективно и на цифрах все становилось лучше.
Пограничная температура — чуть выше 37 градусов опускалась до 36,8.
Пониженное из-за потери крови давление, наоборот, поднималось до нормы. Наполнение крови кислородом било все рекорды, даже до 100 процентов порой доходило. Организм Трофима реагировал на Лесю лучше, чем на самые сильные препараты, которыми его пичкали.
Врачи это видели, Матвей это видел, это видели и медсестры, что считали, будто нэнги — его невеста. А Леся ничего не знала…
Они вместе завтракали, делились новостями, болтали просто так, ни о чем…
Смотрели телевизор.
Потом она уезжала на свою тренировку и возвращалась вся такая воздушная, восторженная, с горящим взглядом. Такая… красивая… такая изысканная, утонченная и одновременно сильная…
И снова показатели Трофима резко шли в лучшую сторону, а настроение поднималось выше любой самой хорошей отметки.
Леся обязательно привозила «вкусненького». То нежную ветчину из индейки, что просто таяла во рту, то сладкие, сочные апельсины, словно только что с дерева, а то яблоки: прозрачные от спелости, сладкие, но не приторные.
Нэнги умели выбирать еду почище любого оборотня. Не зря же они прослыли лучшими поварами и самыми рафинированными гурманами.
Трофим и Леся опять болтали ни о чем, вместе перекусывали, пили свежезаваренный чай, который нэнги делала сама, добавляя мелиссу, листья смородины и малины.
Она рассказывала, как прошла тренировка. Делилась впечатлениями от души, открыто, восторженно. Трофим слушал и словно сам в эти минуты несся по небу: свободный, легкий, вообще не чувствуя тяжести тела. Вспарывал воздух грудью и дышал полной грудью тоже… Дышал волей, властью над облаками…
Дышал Лесей…
…Потом она уходила, спешила к сыну и на следующий день все повторялось. Плюс минус небольшие детали.
Дня через три, когда Трофиму резко полегчало: перестали мучить ночные боли в ранах, он спокойней спал и начал всерьез восстанавливаться, вербер стал замечать некоторые вещи. И эти вещи ему очень не нравились.
Утром Леся выглядела чуть заспанной и реакции у нее были немного замедленные. Для человека — отличные, лучше не бывает, любой спортсмен — золотой олимпиец позавидовал бы, но не для нэнги. Вечером, незадолго до ухода, Лесю пробивала зевота. Редкая, но Трофим замечал. Хотя она отворачивалась или старалась зевнуть, пока он не видит.
На пятый день пребывания в больнице Трофиму разрешили короткие прогулки, и они с нэнги вышли на улицу. Мартовское утро было еще прохладным, но в воздухе уже веяло теплом, да и температура поднялась до шести градусов.
Больничный дворик был просторным, с множеством дорожек, клумб, где пока еще не росли цветы, с пышными деревцами всяческих разных видов: от треугольников кипарисов до елей с элепсовидными кронами.
В воздухе пахло набухшими почками, талым снегом и солнечным ветром…
Они шли по брусчатой дорожке, болтали, как всегда, ни о чем, и нэнги слегка споткнулась. Сразу же поправилась, но Трофим придержал ее твердой рукой. Леся смутилась, мягко высвободилась.
— Тебе бы не напрягаться, — не глядя на вербера, произнесла тихо.
Трофим остановился. Перекрыл ей дорогу: собой преградил, полностью остановив шаг Леси.
Она словно только заметила, наткнулась на него: по инерции или нарочно, вербер не понял. Но это было как искры, что вышибает из камня резкий удар. Вот также. Резко, внезапно ярко, словно вспышка в ночном небе и… приятно… Мать же… как прия-ятно… На долю секунды он потерял нить мысли. Тело окатило жаром, дышать стало труднее, но одновременно и легче. Будто с груди бетонную плиту скинули.
Трофим чуть не прижал ее… Еще немного… и…
Но вынудил себя вернуться к делам насущным.
Взял голову Леси за подбородок, заставив посмотреть себе в глаза.
— Ты устаешь? — спросил прямо.
— Не поняла… — растерялась она.
— Ты устаешь, потому что мечешься между ребенком, больницей и тренировками! — четко отчеканил Трофим. Зачем? Зачем он это сказал? Она прищурилась и вгляделась в его лицо. А если завтра она не придет? Если…
Его рвали на части противоречия. Так хотелось видеть ее. Каждый день, чем больше, тем лучше. Заполнять ею свою жизнь так, чтобы трещала по швам от наплыва эмоций и новых впечатлений.
Но и утруждать, перенапрягать нэнги не очень хотелось.
Последнее было важнее первого. Хотя первое бурлило в крови, ударяло в мозг хмельным ощущением «да все нормально, это ведь так здорово быть рядом с ней, жить рядом с ней, не отпускать ее как можно дольше». Но Трофим справился. С трудом, но у него получилось.
— Ответь пожалуйста, — попросил серьезно. — Ты устаешь от такого ритма жизни? Это ведь непросто учиться летать, учиться быть оборотнем. Это почти как работа! А у тебя, я знаю, есть и работа… Пусть даже фрилансером. И еще я… ты со мной тут…
— Что ты хочешь услышать? — вопросом на вопрос ответила она, щурясь на яркое солнце, но все равно глядя в глаза — прямо и четко, как выстрел в упор. Трофим аж на секунду не выдержал, отвел глаза и снова поймал ее взгляд. Впустил в себя, полностью, целиком, до донышка.
Да мать же… Он хочет услышать, что ей не в тягость. Что ей нравится, что она также летает, и не чувствует почвы под ногами, как он, когда они рядом. Так хочет… Наверное, он никогда в жизни ничего так не хотел…
Но… должен услышать правду.
— Скажи правду, пожалуйста, — попросил Трофим.
Она помолчала, чуть склонив голову. Глядя на него в какой-то странной, оцепенелой задумчивости. Вдруг присела на скамейку и слегка сгорбилась, будто перестала себя контролировать или позволила себе расслабиться.
— Да. Я немного устаю. Устала…
Тихие, спокойные слова ударили Трофима кнутом правдивой безысходности. Он напрягает ее ради своего удовольствия! Это же надо! Да сволочь он и только!
Вербер аж на секунду ощутил горечь во рту.
А затем сел рядом с нэнги и произнес твердо.
— Так не приходи! Я уже иду на поправку. Мне лучше. Прогнозы хорошие. И я оборотень. Могу точно сказать, а Матвей подтвердит — уже ничего плохого со мной не случится.
Сказал — как отрезал. Самому себе что-то жизненно важное. Бо-ольно-о… Неожиданно очень больно… Это как вытаскивать в детстве занозу. Вроде — вот она, почти на поверхности. Только подцепи маникюрными ножницами кожу, слегка надрежь… перехвати пинцетом… Делаешь и… боль раскалывает мир на «до» и «после». Внезапная, слишком сильная, вопреки ожиданиям…
Боль, которую необходимо, обязательно нужно стерпеть, чтобы вытащить занозу из пальца и другого варианта у тебя нет… Просто не может быть у тебя иного выхода…
Трофим ждал, что она согласится, что она ухватится за его предложение. Что скажет: мол, тогда приду послезавтра… через день, через два… А то — и вовсе: встретимся, когда тебя выпишут…
Да мать же… Как…
У него дыхание перехватило. Трофим прикусил губу и сжал кулаки, поспешно спрятав их за спиной. Хотелось взорваться, броситься на стены. Драть когтями, вгрызаться, рвать на части. Причем, уже все равно кого и зачем…
Но нэнги вдруг вскочила, встрепенулась и совершенно преобразилась. Глаза сверкают, губы вздрагивают, а лицо… лицо такое… одухотворенно-вызывающее… Иначе не опишешь, хотя вроде бы получается странно.
Трофим как ванька встанька тоже резко поднялся — не мог сидеть в ее присутствии, даже больным.
Она вскинула голову и выпалила:
— Я не хочу! Я хочу за тобой ухаживать! И буду! Также как раньше! Пока тебя не подготовят к выписке!
— Врачи сказали — дня через четыре… — огорошено ответил Трофим. — Почему хочешь ухаживать?
Вопрос слетел с языка сам. Вербер не успел сдержаться — настолько важным, насущным был для него ответ. Нэнги замялась, отвернулась в сторону, прищурилась на линию горизонта и произнесла:
— Ты ухаживал за мной, лечил меня. Ты нашел мне нужного врача и нужную процедуру с кровью нэнги. Я очень хочу отплатить тем же…
Она посмотрела на Трофима тем самым взглядом, которым смотрела на сына, когда заботилась. Она… жалела его… как беспомощного ребенка…
У вербера внутри что-то вдруг рвануло. Как бомба замедленного действия. А потом еще и еще… Одна за другой… Где-то в груди. Наверное, поэтому дышать сразу стало трудно и сердце заколотилось где-то в глотке, перекрывая приток воздуха.
Ну да… Это она и должна была ответить. А чего он хотел? О чем мечтал и на что надеялся?
Трофим сглотнул, попятился, а, скорее, наверное, даже отшатнулся и выдохнул:
— Леся. Ты ничего не должна мне… Я заботился о тебе… Потому что иначе не мог…
Она снова как-то вся изменилась. Натянулась как струна, чуть подалась вперед и затем шагнула к Трофиму. Заглянула в лицо. Чего-то ждала? Э-эх! Знать бы чего!
Трофим замолчал, крепко сцепил зубы, не представляя, что стоит ей говорить, а что нет. Вот скажешь все — и она убежит. Вообще. Навсегда. И больше он ее не увидит. А не скажешь… Кто знает? Ну вдруг? Вдруг она ждет именно этого?
Он захлебнулся от резкого наплыва эмоций, задохнулся от волнения, что стиснуло грудь и рвалось наружу неровным дыханием.
Он изо всех сил удерживал ответы в себе. Искал способ понять — что следует произнести и как правильно вести себя с нэнги.
— Иначе не мог? — уточнила она, подходя еще ближе.
Да мать же… Как легко выпустить из себя правду — словно птицу из силков — в небо, на волю. Это ведь так естественно. Просто и правильно. Ты моя пара. Я люблю тебя. Как только может любить оборотень. Взахлеб, без остатка. Так что весь мой мир наполнен тобой. Твоими запахами, твоей близостью, твоим дыханием и твоим голосом.
Рядом с тобой мне хочется стать лучше.
Рядом с тобой мне легче, даже если я в хлам изранен, живого места на теле не осталось.
Рядом с тобой, когда ты так близко… мне уже ничего не страшно, я ни о чем не жалею…
Это же так просто выговорить. Легче, чем держать в себе столько дней.
Она смотрела, выжимала правду. А Трофим ее из последних сил сдерживал. Сердце, словно та самая птица в силках билось о ребра, как полоумное, как ошалелое. В висках шумела горячая кровь. Мышцы гудели от желания схватить ее, пленить, присвоить, как делали древние оборотни… И все инстинкты были нацелены на одно это простое, прямое, как стрела, желание.
— Почему ты молчишь? — надавила она сильнее.
И Трофим почти сдался, открыл рот, когда вдалеке показался Матвей. Он как раз выходил со стоянки машин. Видимо, собирался расспросить врачей о состоянии друга, как делал всегда и затем уже искать самого Трофима. Нэнги тоже проследила за волком, пока тот не скрылся из виду — вошел в нужный корпус.
И… Трофим получил передышку: загнал внутрь, в ловушку самоконтроля правду.
— Ты нуждалась в помощи. Как и моя сестра когда-то. И я сделал все, что мог…
Выдохнул он свою «хилую отмазку». Но ее то ли удовлетворило, то ли еще что… Она слегка отшатнулась, лицо стало спокойным, почти безразличным. Глаза перестали сверкать. Нэнги развела руками, улыбнулась и произнесла:
— Вот и я… я тоже не могу тебя оставить. У тебя кроме меня и Матвея почти никого нет. Родителям ты велел не сообщать о ранении. И я тебя более чем понимаю. После гибели дочери узнать о подобном… Ты правильно сделал. Не нужно матери подобное потрясение. Как мать я тебя и одобряю, и осуждаю. Я бы хотела знать, что с сыном, но пережить твою операцию, эти часы неизвестности и тревоги… Даже если врачи и заверили, что все завершится нормально… Выдержать все эти дни, пока ты вставал на ноги… Нет, такого я ей не желаю… Так, что… Придется терпеть нашу с Матвеем заботу.
Да… твою ж так растак! Он терпел бы ее всю жизнь!
С радостью терпел бы! И не только заботу!
Пусть бы ругала, пусть бы встречала со скалкой, если уж реально по-дурацки накосячил, как шутят иной раз в анекдотах.
«Семеновна? Сковородку не одолжишь?»
«Не-а… Сама мужа жду»…
Да что хочет пусть то и делает! Только… остается с ним, рядом…
— Трофим… Я давно хотела поговорить… Обсудить…
Она вдруг смутилась, покраснела и опустила глаза.
Мать твою! Как же она была соблазнительна… Сама непосредственность, помноженная на эдакое кокетливо-скромное обаяние…
Трофим на секунду даже потерял нить мысли. Вообще забыл — о чем они разговаривали. Просто смотрел на нэнги и улыбался. Как влюбленный пацан какой-нибудь…
Но вдруг сам себя одернул!
Стоп, медведь! Ты рано расквасился, дурачина!
Если нэнги так ведет себя, тупит глазки, смущается… Твою ж… Дело дрянь!
Она же драконица! Гордая, волевая, яркая, как солнечная вспышка в глаза, от которой и больно и смотреть хочется так, что охота пуще неволи.
И раз она так…
Трофим насторожился.
— Что такое? — спросил тихо. — Что там еще у тебя за пазухой?
Она вскинула на него глаза: смотрела исподлобья, пытливо, изучающе. Будто переживала, что сказанное не понравится оборотню. И вот тут у него внутри аж закоротило от какого-то неуправляемого, животного ощущения «что-то не так». Так зверь, еще не зная, что ружье охотника уже нацелено на его грудь, не слыша притаившуюся угрозу, чует, водит носом и замирает, пытаясь понять — что происходит.
— Да говори уже! — не сдержался вербер.
— Понимаешь… Я только недавно начала осваивать новые банковские приложения оборотней… Ну и остальные приложения тоже. До этого по старинке пользовалась Сбербанком и даже не заглядывала в другие… Ну, сам знаешь. Событий было столько. Обучение, я узнала про королевскую нэнги. Меня натаскивали использовать дар в разных условиях и ситуациях. Каждой службе двусущих хотелось его выжать по максимуму. Потом еще Мишутка… Я переживала за него, наблюдала как учится. Потом операция, твое ранение… Короче говоря, сам понимаешь, было не до изучения новых программ, которые, как я недавно считала, мне пока не особо и понадобятся. А тут Матвеич выплатил за операцию… Ну и я вошла в свои оборотневские счета, чтобы посмотреть — чего там упало…
— И?
Трофим почти знал, что она скажет.
Так вот оно что! Он и забыл о том, как недавно расщедрился… От души ведь давал… Так накидываешь своей женщине на плечи дорогущую куртку, если та промокла под дождиком. Понимаешь — куртка испорчена, возможно, только на выброс потом. Но на душе почему-то кайфово.
— В общем. Я нашла деньги, которые ты мне перевел и уведомление о том, что ты переписал на меня кусок своего участка! Ты все это сделал еще тогда… Ну, когда ОПО за тобой заявилось. А я вот обнаружила только недавно… Буквально дня три назад…
— И?
Да сколько ж можно тянуть из него жилы?!
— И… ну я не могу принять от тебя такие подарки… Сам понимаешь. Мы даже не родственники. К тому же, обстоятельства изменились…
— Ка-ак? — его голос охрип и сорвался.
Трофим подумал, она сейчас скажет: мол, наши отношения невозможны, и я абсолютно точно это решила. Того, что сейчас тревожило нэнги, он даже и вообразить не мог. Поэтому искренне поразился, когда услышал ее объяснения.
— Ну как? Ты тогда думал, что тебя посадили надолго… Очень надолго… И позаботился о нас с Мишей. За что тебе низкий поклон. Правда. Я бесконечно тронута такой щедростью и заботой. Конечно, жить на чужом участке такое себе… А тут вроде как часть наша, собственная… Все чин по чину… Опять же надо платить Тате… Содержать такой огромный домище… Думаю, одно электричество там жрет кучу денег. А еще есть вода, газ, вывоз мусора… Статей расхода предостаточно. Вот ты и перестраховался. Мало ли? У нас не хватит на это средств? А «в люди» нас еще не выпустят, ну не разрешат еще вернуться домой. Когда у тебя появится связь с внешним миром тогда даже Рем не мог предсказать. Но теперь… Мы вполне себе уже научились быть оборотнями. А тебя выпустили! И я бы сама все вернула. Только поясни — куда или как… Я же понимаю — ни один нормальный мужчина не потребует назад подобный подарок. Но также отлично осознаю, что теперь тебе самому пригодятся все эти средства! В вашем этом банке мне сообщили — обратный перевод запрещен отправителем. А по поводу регистрации участка я вообще не пойму, как следует действовать… У оборотней все не как у людей. Смешно звучит… Но факт.
Вот она загнула! В последнюю очередь Трофим думал о коммуналке, тем более, он в тот день оплатил ее на много месяцев вперед. Да и Рем не стал бы запрещать содержать его, собственный дом! Ну дает! Жжет напалмом!
Трофим аж выдохнул и рассмеялся, насколько сильное облегчение он испытал от ее ответа. И тут же парировал, не давая нэнги продолжать:
— Нет, ничего не возьму. Иначе поругаемся… Поссоримся… — подстелил он себе соломку.
Да, это было куда лучше, чем вначале предполагал вербер. Но все равно плохо. Еще как плохо.
Это выглядело не как отказ от его помощи, земли или денег. Это выглядело как отказ от него на каком-то новом, особенном уровне. Будто она устанавливала статус кво, как было до их знакомства.
Нет! Этого Трофим не мог допустить!
Его подарки соединяли их. Хотя бы так. Как друзей, потому что он помог ей материально. Как соседей по участку, ведь часть его теперь принадлежала нэнги… Это были точки их соприкосновения. Также как границы между частями земли, которые Трофим отписал Лесе и остальными…
И нет! Он не мог вернуть все как было!
— Я не поняла…
Похоже, она была совершенно уверена, что Трофим ухватится за предложение.
Господи! Какая же она… Честная, искренняя, маленькая сладкая драконица…
— Я подарил это все тебе. Я так хочу! — произнес он твердо, глядя в глаза Леси. — Я ни за что не возьму назад ни копейки и ни единого метра земли. Пойми! Это мое желание и мое право дарить. Подарки нельзя возвращать! По-моему, у людей это тоже не принято…
— Подарки? Но ведь это… Это огромные средства. И много земли. Трофим…
— Не обижай меня, Леся! — сказал он от всего сердца. Рубанул, что правда, то правда.
Она рот приоткрыла и закрыла. Медлила. Видимо, думала.
— Но почему? Зачем ты мне подарил? Трофим?
Он вглядывался в ее лицо и наружу рвалась фраза: «Ты моя пара. Я всего себя тебе отдам, не торгуясь. Бери. Только лишь не отказывайся».
— Ну? Ты как? — прервал их уединение Матвей.
Похоже, выяснил — что да как со здоровьем Трофима и успел вырулить во дворик больницы. А вербер и Леся его даже не заметили.
— Да ничего. Видишь, уже гуляю…
— Тогда я оставлю вас, поеду на тренировку! — Леся резко крутанулась на пятках и отправилась восвояси. Трофим так и замер. Как обычно провожал ее взглядом, пока хрупкая фигурка совсем не скрылась из виду. Потом только очнулся, с трудом вернулся в реальность.
— Ты, конечно же, ей не сказал? — риторически поинтересовался Матвей.
Трофим промолчал. Он прекрасно понимал — о чем этот вопрос.
Старый друг покачал головой и произнес:
— Дурак ты! Вот ты кто! Она так за тебя переживала! Видел бы ты ее во время твоей операции! Она так ждала, когда ты очнешься. Приходит, ухаживает… А ты? Струсил?
Трофим рубанул рукой по воздуху, словно рассекал надвое невидимого врага, полоснул другой, будто когтями раздирал чью-то плоть и рыкнул:
— Она замужем! Она сама сказала: ухаживала, потому что я о ней когда-то заботился. Это жалость, сочувствие, но не любовь! А я не хочу навязываться ей со своей парностью… Чтобы она кроме жалости еще и ответственность на плечи возложила и несла как груз. Дескать, я — его пара, как же он без меня… Нет уж, не надо мне этого!
— Дурак! — повторил свой «диагноз» Матвей. — Я уверен, она тебя тоже любит…
— А я вот нет! Я не уверен! Пан или пропал хорошо не в моем случае. Я не хочу терять ее насовсем…
Матвей промолчал, сжал губы, словно не хотел говорить лишнего. Ну да! Не ему судить! Не он в этой запутанной ситуации, на лезвии бритвы между шансом видеть ее и возможностью ей обладать…
Возле пропасти, когда один шаг, одно неверное движение — и либо взлетаешь, либо ломаешь себе кости…
* * *
Еще два дня пролетели как один миг, и Трофим что-то такое все время чувствовал… Близость конца, что ли… Каждый раз как видел нэнги почему-то чудилось — она уходит… Она приходила, но почему-то отдалялась.
Не словами и не поступками. Не тем, что закрывалась теперь в эмоциях, откровениях о сыне или о же тренировках.
Но… Что-то такое было.
Трофим не мог определиться, гнал неприятные мысли, все время пытался убедить себя, что ему только кажется. Пока на третий день она не пришла утром и с порога не заявила:
— Я сегодня возвращаюсь домой…
Бзн… Пшш… Трофим сам не понял, как выронил чашку и пульт.
Металлическая посудина не разлетелась на части, лишь покатилась по теплому кафелю пола. Пульт тоже был вполне крепким малым. Лишь обиженно проскользнул под кровать. Трофим встал, опять сел, затем полез доставать пульт, чтобы только скрасить молчание. Сказать ему было уже нечего.
Она уходит обратно к мужу. Она имеет на это право, и он не имеет на нее никаких прав. Но сказать этого он не мог. Да и не хотел. А то, что рвалось из глотки и крутилось на языке, он не должен был говорить ни при каких обстоятельствах. Трофим подобрал пульт и заметил, что Леся подняла чашку.
— Извини. Я слишком резко вошла, — посетовала неловко.
Да нет, не резко! Трофим ждал ее. Каждое утро у него был один ритуал. Пораньше проснуться, привести себя в порядок, совершить утренний моцион: освежиться в душе, разбудить медсестер, чтобы сменили повязки и свежим, чистым ожидать ее прихода.
Он глаз с дверей палаты не сводил уже битых пару часов. На каждый шорох приподнимался. На каждый удаленный звук дергался.
Ну да… резко вошла…
— Ты уезжаешь сегодня? — тихо спросил Трофим.
— Да. Врачи сказали тебя завтра выпишут. Мы с Мишей обязательно приедем в гости… Даю слово.
— А сейчас нужно собирать вещи? — догадался Трофим.
— Ну да. Я тут принесла тебе вкусного…
Она засуетилась, принялась вытаскивать из пакетов: пироги, которые явно напекла Татя, апельсины, яблоки, груши, виноград, красную икру…
Трофим сидел и словно не чувствовал ни сытного, немного слишком уж насыщенного запаха икры, ни сладко-кислой нотки спелых фруктов… Ничего не чувствовал. Сидел как в вате…
— В общем! Мы с Мишей приедем к тебе на днях в гости! А пока я побежала!
Она почти дошла до двери, когда Трофим смог выговорить:
— Когда?
Она охотно обернулась, вся подалась к верберу.
— Что «когда»? — спросила с какой-то особенной, ждущей интонацией.
Трофим чуть не подорвался с места с криком: «Да скажи уже! Объясни — чего от меня ждешь! И я все тебе дам, не мешкая! Мне же только и надо — что знать, каких ты от меня ждешь сейчас действий, слов или бездействия? Ну же! Просто скажи это!»
— Когда ты… то есть вы… ну приедете в гости?
— Я позвоню. Обязательно предупрежу заранее. Надо немного вернуться к прежнему ритму жизни… Сам понимаешь… Я только-только привыкаю быть оборотнем… А теперь еще нужно восстановить прежний порядок вещей… Я и от дома немного отвыкла уже… Да и Миша… Он должен вернуться в школу… Да, в общем, много еще всяких… эм-м… нюансов. Ну всякого… Ты понимаешь…
Она вязала полотнище из слов, нанизывала их друг на друга как четки, будто нарочно тянула время. Замолчала, плотно сжав губы.
Стояла и медлила. Притормозила почти у двери и почему-то не уходила. Трофим смотрел на нэнги и молчал. Не знал, что сказать.
Нет. Что хотел сказать он знал прекрасно. Лучше некуда. Так хотел, что аж в горле свербело. Но что она хочет услышать? Почему медлит? Хотя бы намекнула немного!
Да нет, не в нерешительности заключалась проблема. Трофим никогда подобным не страдал. Как и неуверенностью в себе. Он хотел ей, ей сделать лучше! Не держать ее удавкой знаний о паре. Притянуть к себе чем-то другим…
Да мать же! Хоть бы дала знак, чего ждет…
Она молчала, стояла как вкопанная. Казалось — сейчас что-то еще скажет. Но Леся не произносила ни звука.
Затем вдруг вся встрепенулась, буркнула:
— Ну пока! Скоро увидимся!
И выскочила вон на большой скорости.