Глава 3

ПОЙМАННАЯ В КОЛЬЦА

Что-то не так. Ужасно, катастрофически не так.

Жар вспыхивает на моей коже, как лесной пожар — ощущение настолько чуждое после многих лет химического подавления, что оно на мгновение парализует мои мысли. Мои тщательные расчеты, мои точные формулы — рассыпаются в прах в одно мгновение. Подавители не должны разрушаться так быстро.

— Пыльца, — шепчу я; озарение приходит, пока я осматриваю экспериментальную зону вокруг себя.

Ну конечно. Модифицированные варианты Nymphaea lumina, выращиваемые для улучшенного перекрестного опыления. Их специализированная пыльца, спроектированная для нейтрализации химических барьеров между видами — очевидно, включая и те барьеры, которые я скрупулезно выстроила в своей собственной биохимии.

Очередная волна жара прокатывается по мне, на этот раз достаточно мощная, чтобы ноги угрожающе подогнулись. Я хватаюсь за ближайший рабочий стол; пальцы белеют на полированной стали. Лихорадочное тепло, расходящееся по моему телу, ощущается как воплощенное предательство. Пять лет точных химических манипуляций с моей собственной биологией распутываются по швам только потому, что я выбрала не тот вечер для сбора образцов.

Когда первая предательская влага собирается между моих бедер, к горлу подступает тошнота. Мое тело становится предателем, готовя себя к тому, что мой разум отвергал с тех самых пор, как впервые появились пространственные разломы.

— Соберись, Лайра, — приказываю я себе, заставляя рациональность ученого подавить инстинкты омеги. — Рассчитывай. Адаптируйся. Выживай.

Бросить наполовину собранные образцы — всё равно что перерезать спасательный трос: эти редкие ботанические компоненты представляют собой мое спасение, критически важные элементы для воссоздания моих подавителей. Но они станут неопровержимой уликой, если меня обнаружат в прогрессирующей течке с ними на руках. Неоспоримым доказательством моего обмана.

Мне нужны мои экстренные запасы. Концентрированные соединения, спрятанные в моей личной лаборатории, могли бы временно замаскировать эти симптомы, позволив мне сбежать из комплекса до того, как кто-нибудь распознает мое истинное предназначение.

Ноги кажутся одновременно свинцовыми и невесомыми, когда я заставляю себя двинуться к выходу. Каждое движение отзывается дискомфортным осознанием, пробегающим по моей всё более чувствительной коже. Удушающая влажность оранжереи — обычно лишь неудобство окружающей среды — теперь кажется изощренной пыткой; каждая капля влаги усиливает феромоны, которые мое тело вдруг страстно возжелало транслировать.

Какой термин использовала доктор Чен в своих исследованиях до Завоевания? Биохимическая амплификация сигнатуры. Эволюционная адаптация тела омеги, гарантирующая обнаружение совместимыми альфами. Механизм выживания из первобытных времен, теперь извращенный в идеальную систему захвата.

Я на полпути к двери секции, когда атмосфера меняется. Не смена вентиляции или перераспределение воздушных потоков, а нечто более первобытное. Экологический эквивалент высшего хищника, выходящего на поляну.

Тонкие волоски на затылке встают дыбом в первобытном предупреждении.

Я замираю; мое тело распознает опасность раньше, чем ее обрабатывает сознание. Ночное освещение оранжереи заливает всё эфирным сине-зеленым сиянием, биолюминесцентные образцы создают островки неземного свечения среди более темной растительности. Я напрягаю зрение, пытаясь пробиться сквозь густую листву, внезапно отчаянно желая определить, о чем кричат мои инстинкты.

И тут я замечаю это. Неестественную тишину. Растения существуют в постоянном движении — едва заметно реагируют на циркуляцию воздуха, модели роста, распределение воды. Но вокруг меня всё стало невероятно, неестественно неподвижным. Будто сама растительность затаила коллективное дыхание.

Затем тени сгущаются, обретая форму с кошмарной неотвратимостью.

Командор Неззар.

Он материализуется из тьмы, словно воплощенный лихорадочный бред; его внушительная фигура полностью перекрывает тропинку. Под призрачным освещением биолюминесцентной флоры его чешуя мерцает завораживающей переливчатостью — переходя от глубокого изумрудного к полуночно-сапфировому при каждом едва заметном движении. Его верхний торс мог бы почти сойти за человеческий, если бы не блестящая чешуя, рассыпанная по мощным плечам и широкой груди, и нечеловеческие янтарные глаза с вертикальными зрачками, теперь устремленные на меня с интенсивностью охотника. Ниже талии его форма переходит в массивное змеиное тело, определяющее его вид — извилистое, мощное и безошибочно смертоносное.

— Пыльца раскрыла твою правду, — констатирует он; его голос неожиданно мелодичен, почти гипнотичен, и требуется мгновение, чтобы осознать опасный подтекст, скрывающийся за этой красотой. Его раздвоенный язык мелькает снаружи, пробуя воздух между нами на вкус. Пробуя меня. — Твое место в центре разведения, а не в лаборатории.

Я репетировала этот сценарий бесчисленное количество раз — кошмар разоблачения, — прогоняя бесконечные мысленные симуляции моей реакции, моей стратегии побега. Ничто из этой тщательной подготовки не выживает при реальном столкновении. Чистый инстинкт подавляет разум, и, прежде чем я успеваю обдумать всю тщетность этого порыва, я разворачиваюсь и бросаюсь бежать.

Звук, преследующий меня, леденит кровь — нечто среднее между шипением и смешком, забавное признание того, что добыча пытается сбежать. Я успеваю сделать ровно три шага, прежде чем его реакция доказывает, что мой побег был обречен с самого начала.

Его мускулистая длина движется с невозможной скоростью, разматываясь и вновь обвиваясь вокруг меня с пугающей точностью. В одно мгновение я бегу; в следующее я полностью обездвижена, мощные кольца обхватывают мой торс, руки и ноги. Не раздавливая — он осторожно регулирует давление, — но совершенно неотвратимо.

— Пожалуйста, — выдыхаю я, сгорая от стыда от того, что слово звучит как нечто среднее между возражением и мольбой. — Вы не понимаете. Я представляю ценность для исследовательского отдела. Моя работа по адаптации гибридных растений повысила эффективность выращивания на тридцать семь процентов. Я могу приносить больше пользы необработанной…

— Необработанной? — перебивает он, и его янтарные глаза изучают меня с тревожной тщательностью. — Так ты концептуализируешь надлежащее присвоение омеги? Как обработку?

Очередная волна жара прокатывается по моему телу, сильнее прежней. Кожа кажется лихорадочной, гиперчувствительной там, где его чешуя соприкасается со мной сквозь тонкую ткань одежды. К моему абсолютному унижению, между бедер скапливается еще больше влаги; мое тело реагирует на его близость с биологической готовностью, совершенно оторванной от моего сознательного ужаса.

— Я ученый, — пытаюсь я снова, изо всех сил стараясь сохранить твердость голоса, пока его кольца едва заметно смещаются вокруг меня, корректируя хватку с пугающей интимностью. — Моя ценность заключается в моем разуме, а не…

— Не это? — осведомляется он; его чешуйчатые пальцы зависают в миллиметре от моего горла, где под кожей предательски пульсирует железа запаха. Он не прикасается, ему и не нужно. Одна лишь близость альфы — особенно такого доминантного, как он, — запускает непроизвольную реакцию. Я чувствую, как железа набухает, теплеет, начиная выделять феромоны, которые я химически подавляла пять отчаянных лет.

— Оба аспекта твоей природы имеют ценность, — продолжает он; его язык пробует на вкус мой усиливающийся запах. — Твой обман, однако, её не имеет.

— Это был не обман, — автоматически парирую я; научная точность берет верх даже сквозь ужас. — Это было химическое подавление биологических императивов, которые помешали бы мне внести свой вклад в ботанические исследования после Завоевания.

Звук отдается эхом в его массивном теле — нечто среднее между весельем и одобрением.

— Впечатляющая формулировка для омеги, входящей в фазу ускорения течки. Твой интеллект остается острым, даже когда физиология сдается.

— Ничего не сдается, — огрызаюсь я, возобновляя борьбу с его кольцами, несмотря на их непоколебимую силу. Это усилие посылает еще один импульс жара по телу; новая влага выступает в унизительном ответе на трение его чешуи о мою всё более чувствительную кожу.

— Твой сознательный разум может сопротивляться, — замечает Неззар; его мелодичный голос падает до более глубокого регистра, который каким-то образом резонирует прямо с первобытной частью моего мозга. — Но твоя биология говорит правду. Ты входишь в фазу ускорения течки. Через несколько часов ты будешь умолять о завершении альфой.

— Никогда, — шиплю я сквозь стиснутые зубы, даже когда очередная волна нежеланного возбуждения превращает мое неповиновение в насмешку.

Его улыбка обнажает зубы, слишком острые для моего спокойствия; язык снова мелькает наружу, чтобы попробовать мои усиливающиеся феромоны.

— Самый захватывающий аспект течки омеги — это то, как она устраняет нечестность. Тело не может поддерживать обман, когда биологические императивы утверждают свое господство.

Я хочу поспорить, хочу продолжать настаивать, что моя сила воли может преодолеть простые физиологические реакции, но именно в этот момент мое тело решает предать меня окончательно. Волна жара, не похожая ни на что испытанное ранее, обрушивается на меня, превращая кости в жидкость и вырывая непроизвольный звук из горла — наполовину вздох, наполовину стон.

— Поразительно, — бормочет Неззар; янтарные глаза расширяются, пока он с хищной точностью интерпретирует мои непроизвольные реакции. — Твои подавители должны были быть необычайно сложными, чтобы сдерживать столь мощную биологию омеги. Откат течки будет соответственно интенсивным.

Мой научный разум немедленно понимает, что он имеет в виду. Пять лет химического подавления создали идеальные условия для биологического бунта — моя физиология теперь гиперкомпенсирует ускоренным развитием течки. То, что должно было прогрессировать от двадцати четырех до сорока восьми часов, может сжаться до считанных часов. Это следствие пугает меня больше, чем физическое ограничение его колец.

— Пожалуйста, — повторяю я, ненавидя то, как это слово всё больше похоже на мольбу. — В моей лаборатории есть экстренные подавители. Просто позвольте мне принять их, и мы сможем обсудить альтернативные договоренности. Я могу продолжить свои исследования под надзором. Я могу…

— Продолжать обманывать нас? — перебивает Неззар; его кольца едва заметно сжимаются вокруг меня. Не больно, но это недвусмысленное напоминание о моем полном бессилии. — Продолжать нарушать Закон Завоевания, скрывая свое истинное предназначение? Этой опции больше не существует, доктор Уилсон.

Использование моего профессионального титула на мгновение дезориентирует меня. Каким объемом информации обо мне он владеет? Как долго он питал подозрения?

— Вы осведомлены о моем положении, — осторожно констатирую я.

— Я осведомлен о твоем вкладе в ботанические исследования, — подтверждает он, сдвигая свою массивную фигуру, чтобы начать транспортировать нас прочь из экспериментальной секции. Его кольца сохраняют хватку вокруг меня, но теперь он перемещает меня — пункт назначения неизвестен, и эта неопределенность запускает новую волну паники в моей системе. — Я также осведомлен, что этот вклад исходил от незарегистрированной омеги, незаконно подавляющей свою природу. Оба факта влияют на мое решение относительно твоего устройства.

— Решение? — эхом отзываюсь я; холодный ужас формируется, несмотря на жар, затапливающий мою систему. — Вы уже определили, что со мной будет?

Его вертикальные зрачки фиксируются на мне с обескураживающей сосредоточенностью.

— Согласно стандартному протоколу, незарегистрированные омеги — особенно те, кто использует незаконные подавители, — немедленно переводятся в центры разведения. Своим обманом они лишаются права на индивидуальное присвоение.

Центры разведения. Стерильная, клиническая среда, где неприсвоенные омеги назначаются совместимым альфам на основе генетических алгоритмов. Где течки вызываются химически и поддерживаются на искусственном уровне, обеспечивая постоянную фертильность. Где потомство забирают сразу после рождения в специализированные ясли, пока родители-омеги продолжают цикл разведения.

Мой худший кошмар, озвученный с абсолютной точностью.

— Но вы не следуете стандартному протоколу, — замечаю я, цепляясь за подтекст в его словах. — Иначе мы бы направлялись в центр обработки, а не… — Я оглядываюсь, пытаясь определить пункт назначения, пока мы продвигаемся глубже в тепличный комплекс.

— Верно. — Его язык снова пробует воздух, улавливая всё более сладкие ноты в моем запахе, пока течка прогрессирует вопреки ментальному сопротивлению. — Твои исследования слишком ценны, чтобы тратить их на стандартизированные задачи по разведению. Твое знание ботанических соединений, в частности тех, что применяются при создании подавителей, указывает на исключительное понимание химических взаимодействий.

Он делает паузу; янтарные глаза изучают мое выражение лица с расчетливостью, которая пугает меня больше, чем простая агрессия альфы.

— Такой опыт следует сохранять, направлять, использовать. А не разбавлять в систематическом подходе центра разведения.

Понимание выкристаллизовывается с тошнотворной ясностью.

— Вы присваиваете меня себе.

Это не вопрос, но он слегка наклоняет голову в знак согласия.

— Твой интеллект принадлежит лаборатории. Твоя биология омеги требует надлежащего присвоения альфой. Я могу удовлетворить оба требования.

Двойственная природа его утверждения — признание моей научной ценности при одновременном установлении прав собственности на мое тело — создает когнитивный диссонанс настолько глубокий, что мне трудно сформулировать ответ. Часть меня — независимый исследователь, выживавший пять лет благодаря интеллекту и химическим манипуляциям, — абсолютно отвергает это. Но, к моему ужасу, другая часть — биология омеги, теперь вырывающаяся из-под химического подавления, — откликается с предательским интересом.

— А если я откажусь? — выдавливаю я, хотя мы оба понимаем пустоту этого вопроса. По Закону Завоевания омеги не имеют права отказываться от присвоения. Особенно незарегистрированные омеги, пойманные на использовании запрещенных подавителей.

— Тогда ты демонстрируешь на удивление слабые аналитические способности для человека с твоим научным бэкграундом, — отвечает он; его кольца корректируют хватку, пока мы идем через ту часть оранжереи, куда у меня никогда не было допуска. — Это не переговоры, доктор Уилсон. Это уведомление.

Очередная волна жара пульсирует во мне, вызывая непроизвольный скулеж, который я не могу подавить. Интенсивность возрастает в геометрической прогрессии, подтверждая мои страхи. Без моих тщательно разработанных подавителей мое тело стремительно мчится к тому, что пять лет химии держали в страхе.

Мы продвигаемся всё глубже в закрытые секции, минуя барьеры безопасности, которые были бы непреодолимы для меня одной. Растительность заметно меняется — больше экзотических образцов, многие из которых мне незнакомы, несмотря на мои обширные познания в ботанике. Влажность усиливается еще больше, температура поднимается до уровней, явно оптимизированных для физиологии нагов, а не для комфорта человека.

— Куда вы меня несете? — спрашиваю я, борясь за сохранение контроля над голосом, пока пот бисером выступает на моей всё более отзывчивой коже.

— На мою личную территорию, — отвечает Неззар; его мелодичный голос одновременно прекрасен и ужасающ. — Где твое присвоение пройдет без прерываний.

Клиническая точность его заявления посылает одновременные волны страха и — к моему абсолютному отвращению к себе — возбуждения по моему предательскому телу. Между бедер скапливается еще больше влаги; запах моей прогрессирующей течки теперь безошибочен даже для моих притупленных человеческих чувств. Каким же он должен казаться ему, чьи хемосенсорные способности в тысячи раз острее моих?

Мы проходим через последний барьер безопасности — массивную дверь, реагирующую на какой-то невидимый мне сигнал Неззара, — и попадаем в пространство, не похожее ни на что в исследовательском комплексе. Зал имеет пропорции собора, его потолок теряется в туманной вышине. Живые стены, покрытые тщательно культивируемыми растениями, окружают бассейны с богатой минералами водой; она мягко пузырится, выпуская ароматизированный пар, пропитывающий всё вокруг.

Это не лаборатория. Не станция безопасности. Ни одно из официальных помещений комплекса, с которыми я сталкивалась за годы работы.

Это его логово. Его гнездо. Его территория для присвоения.

— Пожалуйста, — пытаюсь я в последний раз, когда он разворачивает кольца ровно настолько, чтобы поставить меня на ноги, сохраняя при этом сдерживающие петли вокруг нижней части моего тела. — Должны быть альтернативные варианты. Я зарегистрируюсь официально. Соглашусь на надзор. Я…

— Ты будешь присвоена, — перебивает он; янтарные глаза теперь полностью расширены с хищной сосредоточенностью. — Как и должна была быть пять лет назад, когда проявилась твоя биология омеги. Единственное отличие в том, что твой обман заслужил тебе специализированное присвоение, а не обработку по стандартным каналам.

Его язык снова мелькает наружу, пробуя всё более сладкие ноты моего запаха, когда очередная волна жара пульсирует во мне. На этот раз ощущение пересиливает мою выдержку, заставляя колени подогнуться. Только поддерживающие меня кольца предотвращают падение, пока мое тело всё больше сдается биологии, которую я годами отрицала.

— Пыльца раскрыла твою правду, — повторяет он; его прежние слова теперь несут более глубокий смысл, когда я осознаю, насколько полностью разрушилось мое тщательно выстроенное существование. — И теперь ты исполнишь оба аспекта своей природы — ученого и омеги. Начиная с сегодняшней ночи.

Пока его кольца сжимаются вокруг меня с собственнической решимостью, я с ужасающей уверенностью понимаю, что мои пять лет свободы закончились. На их место приходит то, чего я боялась с того момента, как открылись пространственные разломы и монстры вышли, чтобы переделать наш мир — реальность, где биология моего тела диктует мою судьбу, независимо от того, как мой разум её отвергает.

Я поймана в кольца, буквально и метафорически. И ни из тех, ни из других нет выхода.