Глава 4

ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ ЯДА

Жар. Не мягкое тепло солнечного света или успокаивающее свечение лабораторной горелки, а нечто первобытное и всепоглощающее, что рвет мои вены, словно разумная сила. Он расходится от моего ядра безжалостными волнами, каждая мощнее предыдущей; моя биология мстит за пять лет химического бунта с катастрофической интенсивностью.

Запертая в мускулистых кольцах Неззара в этом окутанном паром зале, я задыхаюсь в собственной предательской плоти. Подавители не просто отказывают — они стремительно рушатся, вызывая гормональный откат, от которого кажется, будто с меня заживо сдирают кожу изнутри. Каждое нервное окончание вопит от гиперчувствительности; кожа горит под его прохладной чешуей.

— Отпустите меня, — хриплю я; слова царапают саднящее горло. Очередной прилив жара прокатывается по мне, вырывая непроизвольный стон, когда влага затапливает стык моих бедер. — Боже… я не могу…

— Твое тело противоречит тебе, — перебивает Неззар; его мелодичный голос теперь груб от желания. — Твой запах провоцирует мой гон. Альфа отвечает омеге. Эволюционный закон возвращает то, что подавляла химия.

Его извилистая длина трется о меня; чешуя скрежещет по гиперчувствительной коже сквозь влажную одежду. Каждая точка соприкосновения разжигает новое возбуждение, которое я отвергаю мысленно, но жажду физически. Соски болезненно твердеют, внутренние стенки сжимаются вокруг пустоты, пока образуется еще больше смазки в унизительной подготовке.

Сам зал напоминает лихорадочный сон — явно спроектированный для целей присвоения. Живые стены выдыхают влагу в и без того перенасыщенную атмосферу, создавая ощущение утопления на суше. Биолюминесцентная флора заливает всё эфирным сине-зеленым светом; её сияние отражается от переливчатой чешуи, распространяющейся по фигуре Неззара по мере усиления его гона. Минеральные бассейны испускают ароматизированный пар, который каким-то образом усиливает и его землистый мускус, и мою сладость омеги, создавая обонятельную петлю обратной связи, замыкающую рациональное мышление.

Я пытаюсь сохранить научную отстраненность — каталогизировать симптомы, мысленно зачитывать молекулярные формулы, — что угодно, лишь бы сохранить хоть какой-то контроль. Это удается ровно на три секунды, прежде чем очередная жестокая волна жара стирает связные мысли. От этого всплеска мои колени полностью подгибаются, влага пропитывает брюки. Только поддерживающие кольца Неззара предотвращают полное падение.

— Прогрессирование твоей течки поразительно, — замечает он; его язык беспрестанно мелькает, чтобы попробовать мои усиливающиеся феромоны, вертикальные зрачки расширяются с хищным фокусом. — Пять лет подавления создали оптимальный биологический ответ.

— Я не ваш лабораторный образец, — огрызаюсь я, цепляясь за гнев как за единственную эмоцию, потенциально спасающую меня от мольбы.

Его улыбка обнажает зубы, слишком острые, чтобы быть чем-то иным, кроме как ужасающими.

— Нет. Ты моя омега.

Прежде чем я успеваю сформулировать ответ, его кольца сжимаются с безжалостной эффективностью, меняя мое положение у его массивной нижней части тела. Я оказываюсь в полулежачем положении; ноги раздвинуты мощными мускулистыми петлями, охватывающими мои бедра. Когда я пытаюсь вырваться, давление увеличивается ровно настолько, чтобы оставить синяки — молчаливая демонстрация того, как легко он мог бы меня раздавить.

И тут я вижу, как это происходит.

Скрытая щель в нижней части его тела открывается, обнажая парные органы, которые заставляют меня застыть в первобытном ужасе и невольном восхищении. Они появляются из своей защитной оболочки, как смесь кошмара и фантазии — толстые, текстурированные гребнями, предназначенными для внутренней стимуляции, блестящие от вязкого секрета, который ловит биолюминесцентный свет перламутровым мерцанием. У их оснований я замечаю едва заметные выпуклости на каждом стволе — пока лишь легкие набухания, но мои инстинкты омеги распознают, чем они станут: узлами, предназначенными для того, чтобы запереть альфу внутри его пары, гарантируя успешное оплодотворение.

— Вы же не можете всерьез ожидать, что я вмещу… это, — выдавливаю я; возобновившаяся паника придает сил для борьбы с путами, которые остаются недвижимыми. Между бедер скапливается еще больше влаги, с унизительной готовностью противореча всему, что я заявляю. — Это не произойдет. Я не та, кем вы меня считаете…

Мои протесты обрываются, когда кольца Неззара резко сжимаются, перехватывая дыхание. Одна мощная секция вклинивается между моих бедер, раздвигая их с безжалостной эффективностью, от которой следы останутся на несколько дней.

— Твое тело было создано для этой цели, — шипит он голосом, изменившимся до неузнаваемости.

Изумрудная чешуя рябит на его торсе и плечах, как живая броня; глаза пылают золотом, вертикальные зрачки сузились до толщины волоса. Его язык быстро пробует воздух, с равным голодом смакуя мой страх и возбуждение.

— Оно растянется для меня, вместит меня и понесет мою метку внутри.

Он срывает с меня одежду с диким нетерпением — ткань рвется, застежки разлетаются по полу зала. Я внезапно, унизительно обнажена, пока он нависает надо мной, нечеловеческий и подавляющий. Влажный воздух ласкает мою голую кожу, как бесчисленные нежеланные прикосновения; соски болезненно твердеют, пустой проход сжимается вокруг пустоты.

— Не надо, — выдавливаю я свою последнюю жалкую попытку сохранить достоинство, пока мое тело противоречит каждому слогу. Свежая влага выступает между моих бедер, выпуская сигналы покорности омеги настолько мощные, что их улавливают даже мои ограниченные человеческие чувства. — Пожалуйста, не…

— Уже умоляешь? — В его смехе нет веселья, только хищное удовлетворение. — Прибереги свои мольбы до того момента, когда мои члены заполнят тебя. Тогда они тебе понадобятся.

Одна чешуйчатая рука хватает меня за челюсть, принуждая к зрительному контакту.

— Твою течку нельзя отрицать, только удовлетворить. И я отказываюсь растрачивать твой потенциал в центре разведения.

Прежде чем я успеваю осмыслить эту извращенную версию милосердия, его кольца меняют мою позу с безжалостной точностью. Я согнута вперед, бедра приподняты, лицо прижато к его чешуе; я выставлена напоказ, как дикое животное для спаривания. Эта поза должна бы сгорать от стыда, но всё, что я испытываю — это очередной прилив влаги; моя физиология омеги перекрывает годы независимости первобытной готовностью.

Тогда я чувствую их — парные головки упираются в мой вход, прохладные и скользкие от чужеродного секрета. Они массивны, текстурированы гребнями для внутренней стимуляции, и их два. Мой рациональный разум знает, что они физически не могут поместиться. Мое тело омеги плачет в жадном предвкушении.

— Подождите… — Слово растворяется в крике, когда он вгоняет оба органа в меня одним безжалостным толчком.

Вторжение ощущается как воплощенное насилие — парные стволы растягивают меня сверх всякой меры, занимая внутри меня пространства, о существовании которых я и не подозревала. Боль и удовольствие сливаются во что-то неузнаваемое, пока мое тело лихорадочно подстраивается под то, что должно быть физически невозможным. Каждый гребень и текстура по всей их длине трутся о нервные окончания, эволюционировавшие специально для этого присвоения, посылая противоречивые сигналы насилия и удовлетворения в мой перегруженный мозг.

— Блядь! — визжу я; ругательство вырывается из горла, когда он погружается полностью; основания его членов прижимаются ко мне там, где я чувствую, как начинают набухать узлы. Я насажена, заполнена, растянута за пределы выносливости — его парные органы так глубоко, что, клянусь, я чувствую их в своей диафрагме.

— Всё еще сопротивляешься? — рычит Неззар, начиная двигаться размеренными, наказывающими толчками. — Твое тело уже сдалось.

Он прав, и я презираю его за это. Себя я ненавижу еще больше за то, как мое влагалище сжимает его вторгшуюся плоть, за то, как каждый толчок вырывает постыдные, нуждающиеся звуки с моих губ. Мои внутренние стенки волнообразно двигаются вокруг него, сокращаясь и расслабляясь с инстинктивным знанием биологии омеги об удовольствии альфы.

Когда секрет, покрывающий его члены, впитывается в мои ткани, всё разлетается на ужасающие новые измерения.

То, что начинается как необычное тепло, взрывается нейронным лесным пожаром. Каждое ощущение усиливается за пределы выносимой интенсивности — текстура его чешуи на моей коже, тяжесть его колец вокруг моих конечностей, невозможное растяжение моих внутренних стенок вокруг его парных органов. Мое зрение распадается на призматические осколки, цвета слишком яркие, чтобы их обработать. Запахи атакуют меня информационной перегрузкой — его мускус альфы, моя сладость омеги, минеральный привкус бассейнов, ботаническая жизнь стен; всё это внезапно перегружает мою сенсорную обработку.

— Что… — Вопрос превращается в сломанный стон, когда удовольствие обрушивается на меня, как приливная волна. — Что вы…

— Яд, — отвечает он, проникая глубже; его толчки набирают силу, пока мое тело полностью сдается. — Специально эволюционировавший, чтобы растворять сопротивление омеги.

Яд нагов. Биохимическое оружие, замаскированное под удовольствие, созданное для формирования зависимости у человеческих омег. Я изучала его академически, анализировала его компоненты в контролируемой среде. Ничто не подготовило меня к этой реальности — к ощущению, как он горит в моем кровотоке, переписывая мои нейронные пути с каждым пульсом его членов внутри меня.

— Нет, — скулю я, даже когда мои бедра подаются назад навстречу его толчкам; мое тело жаждет больше токсина, уничтожающего мою автономию. — Я не хочу…

— Ложь, — рычит он; кольца сжимаются вокруг моих бедер, когда он увеличивает темп.

Его члены вколачиваются в меня с наказывающей силой; контролируемое присвоение уступает место агрессии гона альфы.

— Твой сознательный разум обманывает. Твое тело раскрывает правду.

Я хочу выкрикивать отрицания, но наружу вырывается сломанный стон, когда очередная волна пропитанного ядом удовольствия разрывает меня на части. Каждый жестокий толчок заставляет его текстурированные члены тереться о внутренние зоны, отчего у меня мутится в глазах. Двойное вторжение должно быть невыносимым, но яд превращает всё в экстаз, настолько интенсивный, что он граничит с мукой.

Я борюсь всем, что у меня есть — кусаю губу до вкуса меди, концентрируюсь на своей ненависти, ярости, унижении, — но мое тело предает меня абсолютно. Пять лет подавленной биологии омеги прорываются в неистовой капитуляции, принимая присвоение Неззара с восторженной покорностью. Мои внутренние стенки сжимаются вокруг его вторгшихся членов, пульсируя от голода, который я не могу контролировать. Мои бедра двигаются навстречу каждому толчку без сознательного направления, спина выгибается, чтобы подставиться еще полнее. Моя железа запаха пульсирует на шее, набухая и дергаясь в демонстрации покорности, которую я не могу подавить, выпуская феромоны омеги, пропитывающие влажный воздух.

— Перестань бороться с тем, что тебе необходимо, — шипит Неззар мне на ухо; его раздвоенный язык ласкает чувствительную раковину в дразнящем контрапункте жестокому вторжению внизу. — Твое сопротивление лишь усиливает этот опыт.

— Я ненавижу вас, — выдавливаю я между судорожными вздохами; слова теряют весь яд, растворяясь в стонах. — Я ненавижу то, что вы… ах… делаете со мной.

— Правда? — Одна чешуйчатая рука обхватывает мое горло, сдавливая ровно настолько, чтобы сделать дыхание осознанным. Удушье не должно было возбуждать меня, но мой проход затапливает свежей влагой от этой демонстрации доминирования. — Опиши, насколько сильно ты это презираешь, — бросает он вызов, сопровождая свое требование особенно жестоким толчком, который вгоняет его двойные члены в точку так глубоко внутри меня, что за веками взрываются звезды.

Его другая рука находит мою грудь, чешуя скрежещет по чувствительной коже, когда он захватывает мой сосок между большим и указательным пальцами. Давление выверено точно, идеально балансируя между удовольствием и болью, вырывая сломанный крик из моего горла.

— Вот так, маленькая ученая. Дай мне услышать, как тщательно ты отвергаешь свое удовольствие.

Его кольца смещаются подо мной, мышечные волнообразные движения меняют угол проникновения с каждым толчком. Парные текстурированные стволы вращаются внутри меня в противоположных направлениях, растягивая и стимулируя мой проход так, как не смогла бы повторить ни одна человеческая анатомия. Каждый гребень и текстура трутся о нервные окончания, эволюционировавшие специально для этого присвоения, посылая противоречивые сигналы насилия и экстаза в мою перегруженную систему.

Когда накатывает первый оргазм, он уничтожает меня.

Я кончаю с криком, сжимаясь вокруг его двойных членов; мое тело бьется в жестоких спазмах, которые были бы мучительными, если бы не яд, затапливающий мою систему. Оргазм не достигает пика и не спадает, как обычное удовольствие — он продолжает нарастать, распадаясь на множественные волны, которые обрушиваются на меня со всё возрастающей интенсивностью. Отстраненно я осознаю звериные звуки, вырывающиеся из моего горла — мольбы, проклятия, скулеж покорности омеги, который, как я думала, люди не способны издавать.

— Пожалуйста, — всхлипываю я, уже не понимая, умоляю ли о пощаде или о продолжении. — Пожалуйста, я не могу — это слишком…

— Можешь, — возражает он; его кольца сжимаются вокруг моих бедер, раздвигая меня шире для более глубокого доступа. — Твоя физиология была создана для этого присвоения, для этого удовольствия. — Одно массивное кольцо обвивается вокруг моей талии, слегка приподнимая меня, чтобы изменить угол, вгоняя его парные члены невероятно глубоко. — Почувствуй, как идеально ты вмещаешь меня.

Он прав — мой проход омеги расширяется, чтобы принять его чужеродные размеры с извращенной готовностью, ткани перестраиваются в реальном времени, чтобы оптимизировать трение его членов о мои самые чувствительные зоны. Его яд запустил какой-то механизм эволюционной адаптации, о существовании которого я и не подозревала; мое тело буквально переконфигурирует себя под его специфическую анатомию.

Его рука соскальзывает с моего горла вниз, между моих ног, безошибочно находя набухший пучок нервов. Его прохладные, чешуйчатые пальцы кружат по моему клитору в методичных, безжалостных паттернах, которые толкают меня к следующему оргазму еще до того, как утих первый.

— Нет, — скулю я, ошеломленная двойной стимуляцией. — Я не могу испытать еще один оргазм так быстро — это физиологически невозможно…

— Всё в тебе перестраивается, — рычит он; его пальцы усиливают давление, в то время как толчки обретают звериную силу. — То, что было невозможным до моего присвоения, теперь неизбежно.

Его темп становится неумолимым, наказывающим — всякое подобие сдержанности отброшено, поскольку мое непрекращающееся удовольствие провоцирует более глубокую реакцию его гона. Его чешуя теперь покрывает всю его фигуру, больше не островками, а как полная трансформация. Золотые глаза пылают собственничеством альфы, язык беспрестанно пробует покорность в моем запахе. Его члены расширяются внутри меня еще больше, основания теперь заметно набухают — начинают формироваться узлы.

Контраст текстур перегружает мои обостренные ядом чувства — прохладная гладкость его чешуи на моей разгоряченной коже, твердый жар его членов, распарывающих меня, скользкое движение его пальцев по моему клитору, влажный воздух, тяжелый от наших смешавшихся феромонов. Каждое ощущение усиливает остальные, создавая цикл удовольствия настолько интенсивный, что он приближается к агонии.

— Посмотри на меня, — приказывает он; одно кольцо обвивается вокруг моих волос, запрокидывая мою голову. — Смотри на того, кто присваивает тебя.

Я заставляю себя открыть глаза, встречаясь с его хищным взглядом, пока он нависает надо мной; его верхняя часть тела теперь больше змеиная, чем человеческая, переливчатая чешуя отражает биолюминесцентный свет. Это зрелище должно бы меня ужасать, но вместо этого оно швыряет меня в очередной оргазм.

— Моя, — ревет он; заявление вибрирует сквозь его кольца в мое скованное тело. — Моя, чтобы присвоить. Моя, чтобы оплодотворять. Моя собственность.

Эти слова должны бы вызвать сопротивление, но вместо этого они отправляют меня по спирали в еще один сокрушительный оргазм. Мое сознание распадается на чистые ощущения — его парные члены вколачиваются в меня с нечеловеческой силой, их текстурированные поверхности создают трение настолько идеальное, будто оно было разработано специально для моего тела. Его кольца снова меняют мою позу, сгибая меня вперед, но удерживая бедра приподнятыми — идеальная поза для спаривания, которую мое тело узнает инстинктивно. Его яд превращает каждый жестокий толчок в трансцендентное удовольствие, растворяющее барьеры в моей нервной системе, о которых я даже не подозревала.

— Скажи это, — требует он, голос гортанный от гона. — Признай, кому ты теперь принадлежишь.

— Нет, — выдыхаю я, цепляясь за этот последний осколок неповиновения, даже когда мое тело сдается полностью.

В ответ его кольца сжимаются повсюду одновременно — вокруг бедер, талии, горла — ровно с таким давлением, чтобы продемонстрировать свой абсолютный контроль, не причиняя вреда. Одно особенно хитрое кольцо обвивается вокруг моей грудной клетки, и чешуя скрежещет по соскам при каждом толчке, добавляя еще один слой стимуляции к моей и без того перегруженной системе.

— Твое тело признает правду, — шипит он, протягивая руку подо мной, чтобы снова прижать пальцы к моему клитору, обводя безжалостные круги, пока его члены вколачиваются в меня. — Признай это и найди завершение.

Давление нарастает до невыносимого уровня, удовольствие наслаивается на удовольствие, пока я уже не могу различать ощущения. Всё сливается в одну всепоглощающую волну, грозящую затопить меня с головой.

— Ваша, — наконец всхлипываю я; признание вырывается откуда-то из первобытных глубин внутри меня. — Я ваша, альфа.

Его ответный рык резонирует первобытным удовлетворением, вибрируя через всю его змеиную форму в мою. Его толчки становятся невероятно глубокими, ребристые головки членов упираются в места внутри меня, которые никогда раньше не стимулировались. Давление на мой клитор усиливается в идеальной синхронизации с его проникновением, выталкивая меня за пределы того, что я считала физиологическими границами удовольствия.

А затем я чувствую это — набухание у основания каждого члена резко увеличивается, растягивая меня по-новому, что должно бы причинять боль, но вместо этого отправляет меня в очередной оргазм. Парные узлы становятся всё больше с каждым толчком, пока с последним диким рывком вперед они полностью не запираются внутри меня, намертво сцепляя нас вместе.

— В узле, — рычит он мне в ухо, его голос едва узнаваем. — Заперт внутри тебя, гарантируя, что мое семя пустит корни.

Ощущение того, что двойные узлы растягивают меня сверх всякой меры, закрепленные на месте эволюционным замыслом, вызывает удовольствие настолько сильное, что оно граничит с потерей сознания. Мои внутренние стенки спазмируют вокруг вторжения, ритмично сжимаясь, когда тело понимает, что происходит — меня оплодотворяют, присваивают самым первобытным из возможных способов.

Когда он наконец кончает, поток прохладного семени запускает еще один оргазм; мое тело выдаивает его извержение с отчаянной потребностью биологии омеги в осеменении. Его эякулят ощущается внутри как жидкий азот — холодный, но обжигающий, несущий в себе дополнительный яд, который расходится по моей системе пульсирующими волнами химического подчинения. Он заполняет меня полностью, настолько обильно, что я чувствую, как он скапливается глубоко в моем ядре; мое тело жадно впитывает всё, что он дает. Узлы гарантируют, что ни одна капля не ускользнет, удерживая его семя там, где эволюционный замысел требует, чтобы оно оставалось.

— Идеально, — бормочет он мне в шею; его язык пробует покорность, теперь навсегда закодированную в моем запахе. — Ты была создана для этой цели. Для того, чтобы я оплодотворял и заполнял тебя до краев.

Его члены остаются сцепленными узлами внутри меня; раздутые бугры поддерживают нашу связь, даже когда крошечные дрожи удовольствия пробегают по моему телу. Его кольца расслабляются ровно настолько, чтобы мне было удобнее лежать на нем, но недостаточно для побега — воплощенное физически обладание в их непреклонных объятиях и биологическом замке его узлов.

— Как долго? — удается мне спросить; мой научный разум каким-то образом пробивается сквозь туман удовольствия и покорности.

— Узлы? — В его голосе почти слышится веселье от моего вопроса. — Для первого присвоения, возможно, час. Зависит от совместимости и интенсивности течки. Твоя… исключительна.

Постепенно интенсивность спадает настолько, чтобы вернулась способность связно мыслить. Я осознаю свое положение — всё еще окутанная его кольцами, крепко насаженная и запертая в узле, мое тело влажное от пота, смазки и чужеродного семени. Реальность возвращается с унизительной ясностью. Я присвоена. Завоевана. Пять лет моего тщательного химического обмана разрушены за минуты биологического императива.

— Что вы со мной сделали? — выдыхаю я, когда возвращается дар речи, чувствуя, как яд проникает в каждую клетку, меняя что-то фундаментальное на молекулярном уровне. Даже задавая вопрос, мое тело продолжает дрожать от принудительного удовольствия; внутренние стенки всё еще обнимают его вторгшиеся члены и узлы так, словно им там самое место.

— Я лишь пробудил то, что уже существовало внутри тебя, — отвечает Неззар; его кольца смещаются, чтобы поменять мою позу, не нарушая нашей запертой связи. Его парные органы остаются в узле внутри меня, удерживая яд и семя там, где того требует биология. — Твою природу омеги невозможно подавить навсегда, только временно замаскировать. Теперь она нашла свое истинное предназначение.

Я хочу проклясть его, отвергнуть его заявление о праве собственности на мое тело и будущее, но очередная волна жара прокатывается по мне — невероятно, но мое тело уже готовится к большему, несмотря на интенсивность того, что только что произошло. Яд запустил нечто за пределами нормального прогрессирования течки, ускоряя и усиливая цикл сверх того, что, согласно моим исследованиям, было возможно.

— Этого не может быть, — шепчу я скорее себе, чем ему, пока мои внутренние стенки непроизвольно сжимаются вокруг его всё еще присутствующих членов и узлов; мое тело уже жаждет того, с чем разум продолжает бороться.

— Это происходит, — возражает он; его парные органы сохраняют свое набухшее состояние, гарантируя неразрывность связи. — И это будет продолжаться, пока твоя течка не найдет удовлетворения. Пока мои права на тебя не станут абсолютными.

Его кольца снова смещаются, устраивая нас поудобнее на время продолжительного периода сцепления. Яд, курсирующий по моей системе, превращает каждую точку соприкосновения между нами в источник возобновляющегося возбуждения. Я чувствую, как мое сопротивление рушится под натиском химических манипуляций и биологического императива. Пять лет расчетливого контроля растворяются в часах целенаправленной нейрохимической войны.

Пока мы остаемся сцепленными вместе, а его узлы обеспечивают глубочайшую из возможных связей между нами, я с пронзительной ясностью понимаю, что моя жизнь, какой я её знала, закончилась. На её месте начинается то, чего я никогда не ожидала, несмотря на всё свое тщательное планирование — существование в качестве присвоенной омеги; тело и разум, навсегда измененные ядом нагов; привязанность к альфе, чье обладание кажется абсолютным как с точки зрения химии, так и физиологии.

— Пожалуйста, — выдыхаю я, хотя уже не уверена, о чем прошу: об освобождении от этой связи или о более глубоком удовлетворении. Мое тело точно знает, чего оно желает: внутренние стенки с жадной нуждой сжимают его вторгшиеся члены и узлы, в то время как мой разум раскалывается между отторжением и капитуляцией.

— Твоя течка не отступает, — замечает он невероятно спокойным голосом, несмотря на наше сцепленное состояние. — Когда узлы спадут, твое присвоение продолжится. Пока ты не будешь полностью отмечена как моя.

Пока мы остаемся связанными в этой самой интимной из связей, я закрываю глаза на реальность, которой больше не в силах сопротивляться. Моя тщательно выстроенная защита — химическая, психологическая, физическая — полностью разрушена требованиями биологии и абсолютным доминированием Неззара, скреплена эволюционным замыслом в виде узлов, гарантирующих, что его присвоение будет полным.

Перед тем как удовольствие заглушает всё остальное, в голове ученого мелькает последняя связная мысль: я стала собственным самым захватывающим экспериментом — реакция человеческой омеги на присвоение нагом, задокументированная изнутри. А затем даже эта аналитическая отстраненность исчезает, когда мое тело снова сдается тому, что разум всё еще пытается принять.

Поцелуй яда, горящий в моих венах, переписывает всё, во что я верила. Узлы, намертво сцепляющие нас, гарантируют, что присвоение достигнет своего эволюционного завершения.