Глава 5

ТЕПЛИЧНЫЙ ПЛЕН

Время растворяется в зале оранжереи. Часы перетекают один в другой, отмечаемые лишь ритмичным циклом биолюминесцентной флоры и накатывающими волнами моей течки. Я здесь уже день. Возможно, два. Может быть, три. Единственная константа — присутствие Неззара: доминирующее, неотвратимое, всепоглощающее.

Он держит меня в этой скрытой секции комплекса, о существовании которой я даже не подозревала, несмотря на годы работы среди этих растений. Зал кажется каким-то первобытным, несмотря на то, что построен после Завоевания. Святилище для присвоения, замаскированное под пространство для ботанических исследований, где специализированные образцы создают идеальную атмосферу для того, что он со мной делает.

Что я позволяю ему с собой делать.

Нет. Не позволяю. Терплю. Есть разница, напоминаю я себе в мимолетные моменты ясности, хотя это различие становится всё слабее с каждым часом.

— Твоя течка прогрессирует исключительно хорошо, — замечает Неззар; его мелодичный голос разносится в туманном воздухе, когда он возвращается с водой и какой-то питательной пищей, вкус которой я едва регистрирую. — Ускоренный цикл поразителен. Большинству человеческих омег требуется от пяти до семи дней для завершения. Твоя закончится за три.

Я должна бы испытывать благодарность за эту маленькую милость, но всё, что я чувствую — это въевшаяся в кости усталость, перемежающаяся отчаянным голодом, который возвращается всё чаще. В перерывах между этими эпизодами краткие окна ясности позволяют моему научному разуму документировать происходящее с отстраненным интересом, который был бы профессиональным, если бы трансформации не подвергалось мое собственное тело.

Сам зал усугубляет мое состояние. Я идентифицировала по крайней мере семь ботанических видов вокруг нас, которые не должны существовать — гибридные создания со свойствами, которые я никогда не каталогизировала. Бледно-лазурная пыльца, парящая в воздухе, не вызывает у меня аллергии, как должна бы. Вместо этого она производит легкий успокаивающий эффект, который предотвращает полную панику, но при этом абсолютно ничего не делает для ослабления самих симптомов течки. Расчетливо. Донельзя расчетливо. Успокаивает мое сознание, оставляя тело в полной биологической капитуляции.

Жар снова накатывает прежде, чем я успеваю завершить мысленную оценку. Кожа вспыхивает, покалывая от гиперчувствительности, пока пот бисером выступает на ключицах. Влага скапливается между бедер с унизительной готовностью; мои внутренние стенки сжимаются вокруг пустоты, которая с каждой волной течки ощущается всё более невыносимой.

Реакция Неззара мгновенна: его зрачки сужаются в вертикальные щели, а язык быстро мелькает, пробуя мои усиливающиеся феромоны во влажной атмосфере.

— Всё еще сопротивляешься? — спрашивает он; чешуя рябит на его торсе завораживающими узорами, сигнализируя о прогрессирующем гоне. — Это лишь оттягивает неизбежное.

Его мускулистая длина движется с хищным намерением, скользя по покрытому мхом полу ко мне. Я должна бежать. Должна сопротивляться. Должна делать что угодно, кроме того, что я делаю на самом деле — а именно, бессознательно подаюсь бедрами вверх, выставляя себя напоказ; мое предательское тело сигнализирует о своей готовности к присвоению.

— Я презираю это, — шепчу я, даже когда мои бедра раздвигаются в вопиющем противоречии.

— И всё же ты так идеально подставляешься мне, — отвечает он; его массивная фигура обвивает мою всё более тугими петлями.

Когда его кольца наконец наносят удар, это происходит с точностью, говорящей об эволюционном совершенстве. Мощные ленты обвивают мои бедра, раздвигая их шире, чем должно быть комфортно. Другая толстая секция обхватывает талию, без усилий поднимая меня, пока я не повисаю в воздухе, абсолютно уязвимая — неспособная ни сбежать, ни опереться на что-то твердое.

— Пожалуйста, — выдыхаю я, уже не понимая, умоляю ли об удовлетворении или о передышке. — Я не могу…

— Можешь, — настаивает он, располагая меня именно так, как желает: лицом к себе, широко раздвинутые ноги, спина мягко выгнута, выставляя грудь под его взгляд. — Твое тело знает свои потребности, даже если разум бунтует.

Кончик его хвоста, более ловкий, чем я могла вообразить, скользит вверх между моих подвешенных бедер. Он вычерчивает дразнящие круги вокруг моего входа, собирая влагу, которая течет со всё более смущающим изобилием.

— Такая отзывчивая, — замечает он; раздвоенный язык пробует воздух возле моих самых интимных мест. — Твой запах становится сложнее с каждым присвоением. Скоро он навсегда впитает мою сигнатуру.

Я хочу протестовать, хочу сохранить хоть какое-то подобие сопротивления, но мое тело предает меня окончательно. Мои бедра качаются навстречу дразнящему кончику хвоста, ища более плотного контакта. Из горла вырывается скулеж — звук настолько покорный, что до начала этого плена я бы никогда не поверила, что способна его издать.

Его парные органы появляются из своей скрытой щели, уже блестящие от того перламутрового яда, который переписал мои нейронные пути. Они полностью налиты кровью, текстурированы гребнями для внутренней стимуляции, и у меня течет слюна при их виде. Еще одна унизительная физиологическая реакция, о наличии которой я и не подозревала.

— Попроси то, что тебе нужно, — приказывает он, удерживая меня подвешенной и пустой, несмотря на очевидное желание, излучаемое каждой порой.

— Нет, — выдавливаю я, хотя в слове нет убежденности.

Его реакция мгновенна и жестоко эффективна. Кончик его хвоста, дразнивший мой вход, скользит выше, чтобы обвести мой набухший пучок нервов с точным давлением — достаточным, чтобы усилить желание, но и близко не достаточным, чтобы принести облегчение.

— Тогда я оставлю тебя в таком положении, — говорит он; золотые глаза с хищным терпением изучают мою подвешенную фигуру. — Нуждающуюся. Пустую. Отчаянную. Пока ты не признаешь свою потребность.

Удовольствие нарастает до невыносимого порога, который никак не может достичь пика; его хвост поддерживает идеальный ритм на чувствительной плоти, не давая при этом ни капли той наполненности, которой требует мое тело. Слезы разочарования текут из глаз, скатываясь по раскрасневшимся щекам, пока мое сопротивление рассыпается в прах.

— Пожалуйста, — наконец всхлипываю я; покорность омеги подавляет научную гордость. — Мне нужно, чтобы вы были внутри меня. Нужны ваши… ваши члены. Пожалуйста, альфа.

В его нечеловеческом взгляде вспыхивает триумф; язык мелькает, чтобы попробовать на вкус мою капитуляцию.

— Какая прекрасная мольба. Еще раз.

— Пожалуйста! — кричу я, теперь уже бесстыдная в своей нужде. — Заполните меня, присвойте меня, что угодно — только не оставляйте меня пустой!

На этот раз его ответ мгновенен. Его кольца меняют мою позу с пугающей эффективностью, поворачивая меня в воздухе так, что моя спина прижимается к его чешуйчатой груди, а ноги широко раскинуты по обе стороны от его змеиной нижней половины. Я полностью открыта, выставлена напоказ, как племенной скот — чем я в этот момент и являюсь, независимо от моих академических степеней или интеллектуальных способностей.

Когда он входит в меня, это один мощный толчок, который погружает оба органа полностью. Растяжение восхитительно: мое тело подстроилось под его нечеловеческие размеры с пугающей скоростью. Внутренние стенки обнимают двойное вторжение, приветствуя, а не отторгая.

— Моя, — рычит он мне в шею; раздвоенный язык очерчивает чувствительную кожу там, где моя железа запаха пульсирует сигналами покорности.

Ритм присвоения неумолим; большую часть работы выполняют его кольца — поднимая и опуская мое тело на его парные стволы с механической точностью. Я не столько участница, сколько сосуд; моя воля отнята биологией течки и его абсолютным контролем. И всё же каким-то образом эта капитуляция вызывает удовольствие настолько сильное, что оно граничит с мукой.

Яд затапливает мою систему с каждым толчком; эта первоначальная прохлада быстро превращается в жидкий огонь, который мчится по нейронным путям, проложенным во время предыдущих присвоений. Цвета вокруг меня становятся ярче; биолюминесцентные растения теперь окружены химическими сигнатурами, которые я не могла воспринимать до того, как яд изменил мою сенсорную обработку.

Его кольца снова смещаются, ставя меня на четвереньки на ложе из мягкого мха. Он возвышается надо мной; чешуя теперь покрывает всю его верхнюю часть тела, пока его гон углубляется в ответ на мою течку. Его органы выходят лишь для того, чтобы снова вколотиться в меня с сокрушительной силой; текстурированные поверхности создают трение, посылающее волны удовольствия каскадом вверх по позвоночнику.

— Твое тело было создано для этой цели, — шипит он голосом, едва напоминающим человеческий. — Создано, чтобы вмещать меня, быть затопленным моей сущностью, вынашивать мое потомство и исполнять мои желания.

Я должна бы отвергнуть эти заявления. Должна бы цепляться за свою личность ученого, а не сосуда для размножения. Вместо этого я ловлю себя на том, что подаюсь назад навстречу его толчкам, принимая его глубже, предлагая себя еще полнее.

— Да, — стону я; слово вырывается откуда-то из первобытных глубин внутри меня. — Да, альфа.

Его темп возрастает, жестоко эффективный; одна чешуйчатая рука скользит подо мной, находя мой чувствительный бутон. Его прикосновение точно, безошибочно — будто он нанес на карту каждый миллиметр моего тела и точно знает, как извлечь максимальный отклик. Очередное кольцо обвивается вокруг моего горла, применяя ровно столько давления, чтобы сделать дыхание осознанным, не перекрывая воздух полностью. Грань опасности лишь усиливает удовольствие; моя биология омеги распознает демонстрацию доминирования на клеточном уровне.

Когда его зубы задевают мою железу запаха, инстинкт перекрывает всё. Моя голова склоняется набок, подставляя шею в первобытной покорности, предлагая самую уязвимую часть себя для его присвоения.

— Моя, — рычит он мне в кожу; его движения становятся беспорядочными по мере приближения собственного оргазма. — Навсегда.

Его зубы пронзают мою шею ровно в тот момент, когда его члены пульсируют внутри меня; двойное присвоение — укус и семя — швыряет меня в оргазм настолько неистовый, что он на мгновение стирает мое зрение. Метка присвоения горит как сочетание огня и экстаза — неизгладимое клеймо, которое навсегда определит меня как его собственность по закону Завоевания.

После, пока я лежу дрожа в его кольцах, происходит нечто необычное. Запахи, которые я раньше едва могла уловить, внезапно несут в себе сложную информацию. Ботанические образцы вокруг нас излучают химические сигнатуры, которые я теперь воспринимаю как отчетливые ауры, многослойную информацию, для обнаружения которой при нормальных обстоятельствах потребовалось бы специальное оборудование.

— Что со мной происходит? — спрашиваю я едва слышным голосом, глядя на растущую неподалеку Ophidia lumina, чьи листья теперь кажутся окруженными тонкой бирюзовой дымкой, указывающей на её лечебные свойства.

— Яд усиливает специфические неврологические функции, — объясняет Неззар; его кольца смещаются в более удобное положение, сохраняя при этом контакт. Его большой палец очерчивает свежую метку присвоения на моей шее, отчего афтершоки удовольствия пробегают по моей сверхчувствительной системе. — Совместимые омеги развивают сенсорные адаптации, специфичные для вида их альфы. Твоя экстраординарная реакция предполагает редкую генетическую совместимость.

— Вы меняете мою нейрохимию, — говорю я; ужас борется с неохотным восхищением. Как исследователь-ботаник, я должна бы быть в восторге от того, что внезапно могу визуально воспринимать химические сигнатуры растений. Как плененная омега, я в ужасе от того, насколько основательно он переписывает мою биологию.

— Не меняю. Открываю. — Его язык мелькает наружу, пробуя изменения в моем запахе. — Твой потенциал существовал всегда, просто дремал без соответствующего катализатора.

Следующая волна накатывает прежде, чем я успеваю поспорить, и мы снова проходим цикл присвоения, разрядки и краткого восстановления. Этот паттерн повторяется с вариациями на протяжении того, что, должно быть, составляет дни, хотя без нормальных маркеров времени я не могу быть уверена.

Иногда он берет меня подвешенной в своих кольцах: мое тело парит, пока он присваивает меня снизу, а его хвост обвивает мое горло в демонстрации обладания. В другой раз он фиксирует мои запястья над головой специальным кольцом, беря меня у живых стен, где яркие цветущие лозы усиливают сенсорную перегрузку. Однажды он располагает меня у одного из питательных бассейнов: моя верхняя часть тела погружена в богатую минералами жидкость, пока он присваивает меня сзади; контрастные ощущения прохладной воды на моей груди и его обжигающего вторжения внизу создают удовольствие настолько сильное, что я на мгновение теряю сознание.

Его хвост становится инструментом изысканной пытки: иногда кружит по моему чувствительному бутону до невыносимых высот, пока его члены заполняют меня, в другое время скользит между моих губ, принуждая к покорности сразу несколькими способами. Я учусь вмещать его, пока он исследует мой рот; мое тело осваивает еще одну форму удовлетворения моего альфы без сознательных инструкций.

Во время одного из окон ясности, когда моя течка временно спадает достаточно для связных мыслей, я наконец задаю вопрос, который преследует меня с момента поимки.

— Зачем держать меня здесь? — выдавливаю я; голос сорван от выкрикивания его имени во время нашего предыдущего присвоения. — Почему бы не отправить меня в центр разведения, как других незарегистрированных омег?

Мы отдыхаем возле одного из минеральных бассейнов; мое тело частично погружено в богатую питательными веществами воду, которая успокаивает утомленные течкой мышцы. Кольца Неззара обвивают край бассейна, его верхняя часть тела сейчас более гуманоидна, чешуя отступила до островков на плечах и позвоночнике. Мой свежий укус присвоения пульсирует на шее — постоянное напоминание о моем изменившемся статусе.

— Твое понимание ботанических соединений слишком ценно, чтобы тратить его на случайные задачи по разведению, — отвечает он; золотые глаза изучают меня с этим тревожным сочетанием собственничества и научного интереса. — Очевидно, ты сама синтезировала свои подавители, что демонстрирует исключительные знания химии. Такие способности следует направлять должным образом, а не разбавлять через обобщенные программы разведения.

Его пальцы очерчивают мою метку присвоения; контакт посылает нежеланное удовольствие по спирали сквозь меня.

— Теперь ты моя. Моя омега, мой ученый, моя племенная самка. Все аспекты твоей природы используются по назначению.

— Я не ваша, — рефлекторно отвечаю я, хотя протест звучит пусто даже для моих собственных ушей. Мое тело несет доказательства, противоречащие моим словам: его запах въелся в мою кожу, его яд циркулирует в моем кровотоке, его сущность осела глубоко во мне, его укус навсегда отпечатан на моей шее.

Его улыбка обнажает слишком острые зубы; язык мелькает, чтобы попробовать мои противоречивые эмоции в воздухе между нами.

— Твой разум может продолжать сопротивляться, но твоя биология уже приняла правду. Присвоение близится к завершению.

Прежде чем я успеваю сформулировать резкий ответ, очередная волна жара прокатывается по мне — слабее предыдущих, сигнализируя о приближающемся завершении этого цикла. Зрение ненадолго затуманивается, затем обостряется с тем теперь уже знакомым усилением, которое позволяет мне воспринимать химические сигнатуры как ауры вокруг растений. Что еще более тревожно, так это то, как инстинктивно я поворачиваюсь к Неззару: мое тело ищет его специфическую биохимию с точностью наркомана, определяющего местонахождение вещества своей зависимости.

— Пожалуйста, — шепчу я, ненавидя нужду в своем голосе, но не в силах её подавить, пока мои внутренние стенки сжимаются вокруг пустоты, которую может заполнить только его особая анатомия. Я раздвигаю бедра без сознательного намерения, предлагая себя для его использования снова и снова. — Мне нужно, чтобы вы были внутри меня.

— Я знаю, — отвечает он; чешуя рябит по его телу, пока он переходит обратно в форму для присвоения. — И это, маленький ученый, первая истина твоего нового существования.

Пока он устраивает меня для очередного присвоения, его кольца обвивают мои бедра и без усилий поднимают в воздух, я с пугающей ясностью понимаю, что он прав. Пять лет тщательного химического обмана были разрушены за три дня биологического перепрограммирования. Какое бы спасение я в конце концов ни нашла — если оно вообще существует, — оно никогда не будет полным. Часть меня всегда будет жаждать яда, теперь закодированного в моих нейронных путях, удовольствия, которое может дать только его нечеловеческая форма, специфического ощущения его колец вокруг моих конечностей и его парных органов, растягивающих меня за пределы человеческих возможностей.

Я уже не та, кем была до того, как он поймал меня среди ядовитых цветов. И никогда больше ею не стану.