Глава 6

ЛИЧНЫЕ ПОКОИ

На четвертый день моя течка наконец дарует мне милость. Лихорадочная нужда, превратившая меня в умоляющее, дрожащее существо, отступает, как отравленный прилив, оставляя после себя пустой сосуд, едва напоминающий ту женщину, которой я была до того, как Неззар обнаружил меня. Когда возвращается ясность — сомнительный дар, учитывая мои обстоятельства, — я болезненно осознаю каждую унизительную деталь прошедших трех дней.

Мое тело ощущается как лабораторный образец, который тщательно изучили, использовали и фундаментально трансформировали. Что, полагаю, именно и произошло.

Неззар замечает перемену мгновенно; его раздвоенный язык пробует воздух вокруг меня.

— Твой цикл течки завершается, — отмечает он; эти тревожные вертикальные зрачки слегка расширяются, пока он изучает выражение моего лица. — Раньше, чем ожидалось. Твоя физиологическая приспособляемость продолжает впечатлять.

Приспособляемость. Какое клиническое описание для полного захвата и перепрограммирования всей твоей биохимии. Я бы рассмеялась, если бы не была так напугана тем, что последует дальше. Присвоение завершено, течка почти закончилась. Зачем командору нагов нужна омега-ботаник, когда биологические императивы удовлетворены?

Ответ приходит без необходимости спрашивать.

— Пора тебе увидеть твои постоянные покои, — объявляет он; его массивные кольца смещаются вокруг меня в той самой теперь уже знакомой конфигурации — достаточно близко, чтобы удержать при необходимости, но не сжимая активно.

Его небрежная уверенность оказывается почти хуже откровенного принуждения. Ему нет нужды меня связывать. Мы оба понимаем, что мое тело предаст меня, попытайся я сбежать.

Я встаю на дрожащие ноги, остро осознавая остаточную влагу, которая всё еще выступает между моих бедер при его приближении. Мои новообретенные обостренные чувства — «дар» адаптации к яду — каталогизируют его запах с пугающей точностью: минеральные ноты из специализированных бассейнов, отчетливая химическая сигнатура его феромонов альфы и, подо всем этим, аромат моей собственной капитуляции, всё еще цепляющийся за его чешую.

— Где моя одежда? — спрашиваю я, хотя достоинство кажется смехотворным понятием после дней присвоения, движимого течкой.

— В ней нет необходимости, — отвечает он с этой сводящей с ума невозмутимостью. — Но ты сможешь выбрать наряды, когда мы доберемся до нашего места назначения, если тебя заботит человеческая скромность.

Нашего места назначения. Не его. Нашего. От этой небрежной собственнической нотки по коже бегут мурашки, даже когда моя предательская биология омеги откликается на подразумеваемое присвоение.

Он ведет меня по коридорам, которых я никогда не видела, несмотря на пять лет работы в этом комплексе. Проходы изгибаются так, что дезориентируют человеческое пространственное восприятие — явно спроектированные для физиологии нагов, с закругленными стенами и специальными поверхностями для сцепления чешуи. Влажность усиливается с каждым поворотом, приближаясь к уровням, которые обычно заставили бы человека обливаться потом, однако мое измененное тело переносит это с пугающей легкостью.

— Твои обостренные чувства стабилизируются, — комментирует Неззар, замечая, как мой взгляд отслеживает химические сигнатуры, теперь видимые вокруг различных растений, мимо которых мы проходим. — Большинству омег требуется несколько циклов течки, прежде чем у них разовьются такие способности восприятия.

— Я не «большинство омег», — огрызаюсь я, цепляясь за непокорность как за последний остаток себя прежней.

— Именно поэтому ты занимаешь это пространство, а не центр разведения, — плавно парирует он, будто мое сопротивление представляет собой лишь интересное наблюдение, а не подлинный бунт.

Когда мы наконец достигаем места назначения, ученый во мне на мгновение затмевает пленницу. Пространство перед нами бросает вызов всем моим ожиданиям относительно жилых помещений нагов.

Вместо стерильных, утилитарных камер, которые я себе представляла, мы вошли в то, что можно описать только как живой рай. Центральная комната взмывает вверх по меньшей мере на тридцать футов, увенчанная специальным стеклом, которое фильтрует солнечный свет в рассеянное освещение. Живые стены покрывают каждую вертикальную поверхность, демонстрируя ботанические образцы, с которыми я сталкивалась только в закрытых исследовательских файлах — некоторые явно земные, другие несут безошибочные характеристики пространственных гибридных видов.

Водные элементы плавно интегрированы по всему пространству — не просто декоративные детали, а функциональные компоненты экосистемы, разработанной для поддержания точного уровня влажности. Различные зоны предлагают тонкие температурные градиенты, которые обеспечили бы комфорт человеку, одновременно удовлетворяя физиологические потребности нагов.

— Это… — Я запинаюсь, искренне потеряв дар речи.

— Приемлемо? — подсказывает Неззар; веселье окрашивает его мелодичный голос.

— Неожиданно, — выдавливаю я; мои глаза автоматически прокладывают потенциальные маршруты побега, даже когда мой научный разум восхищается экологической инженерией. Главный вход — теперь запечатан каким-то биомеханическим барьером, которого я еще не понимаю. Возможный технический доступ возле крупнейшего водного объекта. Возможно, аварийный выход скрыт за той густой секцией цветущих лиан.

— Ты оцениваешь потенциальные пути побега, — замечает Неззар, не делая попыток скрыть свое веселье. — Бессмысленно, но наблюдать за этим увлекательно. Твой разум действительно сопротивляется, даже когда твое тело уже приняло новую реальность.

Я отказываюсь признавать точность его оценки. Вместо этого я сосредотачиваюсь на практических вещах.

— Насколько обширно это пространство?

— Достаточно, — загадочно отвечает он; его кольца толкают его вглубь комнаты. — Идем. Тебе требуется надлежащее очищение после течки.

Он ведет меня к тому, что кажется купальней, по сравнению с которой любой роскошный человеческий спа-салон показался бы примитивным. Массивный бассейн занимает большую часть площади, наполненный водой, которая испускает легкий пар и несет отчетливый запах минеральных соединений, знакомых мне по ботаническим исследованиям — элементов, способствующих заживлению и регенерации тканей.

— Осадок от твоей течки отличается от обычного человеческого пота, — объясняет Неззар с клинической отстраненностью, которая почему-то кажется более вторгающейся, чем его присвоение. — Эти воды облегчат остаточную чувствительность.

Я медлю на краю бассейна, хотя стыдливость кажется абсурдной после дней присвоения в бесчисленных позах. Меня беспокоит не нагота, а символическая природа того, что я вхожу в его пространство добровольно, а не под прямым принуждением.

Неззар ждет, наблюдая за моим внутренним конфликтом с хищным терпением. Он не заставляет меня — ему это не нужно. Дискомфортная липкость высохшего пота и других жидкостей, которые я отказываюсь называть даже мысленно, в конце концов перевешивает принципы. С неохотой, похожей на капитуляцию, я вхожу в воду.

Температура поначалу пугает меня — намного горячее, чем обычно смог бы вынести человек, — но моя измененная ядом физиология адаптируется с пугающей скоростью. Богатая минералами вода, кажется, вытягивает боль из моих перенапряженных мышц, принося облегчение, в котором, как я только теперь поняла, я отчаянно нуждалась.

— Твоя устойчивость к температуре существенно возросла, — отмечает Неззар; его массивная фигура соскальзывает в воду почти без всплеска. — Большинство людей сочли бы это мучительным.

— Большинство людей не были пропитаны ядом нагов три дня подряд, — парирую я, впервые с момента поимки обретая свой нормальный голос. Он звучит иначе — более хрипло, чем обычно, сорванный от дней чередования криков удовольствия и тщетных протестов.

Что-то похожее на веселье мелькает на его нечеловеческих чертах.

— Действительно. Яд создает неврологические адаптации, уникальные для каждой омеги. Твои кажутся исключительно выраженными.

Он движется ко мне сквозь воду, и я инстинктивно напрягаюсь, ожидая, что присвоение продолжится, несмотря на спад моей течки. Вместо этого он берет с ближайшего уступа то, что кажется специализированной натуральной губкой. Не спрашивая разрешения — с какой стати? Теперь я по закону его собственность, — он начинает очищать мое тело с методичной тщательностью.

Ученый во мне с клинической отстраненностью наблюдает за тем, как его прикосновения остаются безличными, несмотря на нашу недавнюю близость. Чешуя его рук иногда задевает мою чувствительную кожу, более прохладная, чем человеческая плоть, несмотря на горячую воду. Губка содержит какое-то ботаническое очищающее средство, которое создает легкую пену, удаляя следы моей течки, не раздражая нежную кожу.

Что беспокоит меня больше всего, так это не вторжение в мои личные границы — они были стерты несколько дней назад, — а неожиданная нежность, которую он проявляет. Было бы проще ненавидеть жестокого тюремщика, поддерживать четкое ментальное дистанцирование от моих обстоятельств. Это осторожное внимание создает сложность там, где для выживания мне нужна простота.

На протяжении всего этого процесса мои обостренные чувства продолжают каталогизировать окружение. Вода содержит по меньшей мере семь минеральных соединений, которые я узнаю из своих исследований, плюс что-то незнакомое, что успокаивает воспаленные ткани при контакте. Растения, окружающие купальню, излучают тонкие химические сигналы, которые взаимодействуют с паром воды, создавая атмосферу, удивительно похожую на специализированные лечебные камеры в медицинском крыле.

— Твой разум никогда не перестает анализировать, не так ли? — замечает Неззар; его золотые глаза изучают меня с тем хищным фокусом, который я уже научилась распознавать. — Даже сейчас ты классифицируешь, оцениваешь, взвешиваешь. Истинный ученый.

Я отворачиваюсь, отказываясь признавать точность его наблюдения.

— Профессиональная привычка.

— Ценная привычка, — возражает он, возобновляя свое методичное очищение. — И именно по этой причине ты находишься здесь, а не в общем центре разведения.

Когда его чешуя задевает внутреннюю поверхность моего бедра, мое тело отвечает немедленной выработкой влаги, несмотря на отвращение моего разума. Реакция автоматическая, неконтролируемая — условный рефлекс на то самое существо, которое переписало мою нейрохимию. Зависимость от яда создала биологические цепи, более эффективные, чем любые физические путы когда-либо могли бы быть.

— Твое тело помнит то, чему сопротивляется твой разум, — отмечает Неззар; его язык пробует в воздухе доказательства моего невольного возбуждения.

Я отворачиваюсь; унижение жжет меня изнутри.

— Химическая реакция. Ничего более.

— И тем не менее, куда более эффективная, чем решетки или цепи, — отвечает он; в его голосе звучит та ужасная терпеливость, свойственная хищникам, которые знают, что их добыча не может сбежать. — Яд привязывает тебя ко мне полнее, чем любое физическое ограничение.

Правдивость его слов ранит сильнее любого оскорбления. Мое тело стало моей тюрьмой, моя биология омеги перепрошита так, чтобы жаждать того самого, что олицетворяет мой плен. Я потратила годы на разработку подавителей специально для того, чтобы избежать этой участи, только для того, чтобы испытать ее в самой экстремальной форме.

Закончив очищение, Неззар выводит меня из бассейна на приподнятую платформу, покрытую специальным мхом, который мгновенно начинает впитывать влагу с моей кожи. Текстура кажется невероятно мягкой для моего всё еще чувствительного тела, обеспечивая комфорт, который я отказываюсь признавать вслух.

— Теперь, когда твой разум прояснился, — говорит он; его кольца располагаются вокруг платформы, почти не касаясь меня, — нам нужно обсудить некоторые вопросы.

— Какие вопросы могут существовать между похитителем и пленницей? — спрашиваю я, находя крупицу смелости, чтобы нарушить молчание, которое я хранила, когда не была потеряна в вызванной течкой мольбе.

— Твои ботанические исследования, — просто отвечает он. — И твой успешно подавляемый статус омеги. И то, и другое представляет собой ценные знания.

Ну конечно. Мне следовало бы догадаться раньше. Он оградил меня от центров разведения не из извращенной доброты. Мои научные знания делают меня активом, который стоит эксплуатировать во многих направлениях.

— Мне нечего вам сказать, — лгу я, мысленно каталогизируя контакты сопротивления, которые я должна защитить, формулы подавителей, которые я разработала, сеть омег, которых я помогала скрывать от обнаружения.

Неззар изучает меня; золотые глаза пугающе неподвижны — манера, присущая видам рептилий.

— Твое сопротивление тщетно, — констатирует он тоном скорее констатации факта, чем угрозы. — Но также и интригующе. Большинство омег полностью подчиняются после того, как испытают яд нагов.

Вместо того чтобы наказать мою строптивость, как я ожидала, он кажется почти довольным брошенным мной вызовом. Его кольца смещаются, свободно обвивая меня в позе, которая, видимо, стала нашей типичной позой для расслабления — сдерживающей, но не причиняющей боли. Я могла бы двигаться внутри круга его массивной фигуры, но не сбежать из него. Как и всё в моей новой реальности, он предлагает иллюзию выбора, сохраняя при этом абсолютный контроль.

— В конце концов ты расскажешь всё, — продолжает он с той ужасающей терпеливостью, свойственной его виду. — Яд гарантирует это. Но мне любопытно, как долго ты будешь поддерживать эту бессмысленную борьбу.

По мере того как день переходит в вечер, я открываю для себя новые детали моей роскошной тюрьмы. Специализированное освещение меняется, имитируя естественные циклы. Спальное гнездо на приподнятой платформе кажется спроектированным специально для комфорта человека, несмотря на то, что находится в комнате, явно построенной для физиологии нагов. Еда появляется через систему доставки, которую я еще не понимаю; она включает свежие продукты и варианты с высокой плотностью питательных веществ, что говорит о тщательном учете диетических потребностей человека.

Каждый продуманный элемент делает мой плен более запутанным, его всё труднее категоризировать простой ненавистью. Ученый во мне ценит экологическую инженерию, в то время как женщина во мне остается в ужасе от психологического воздействия такого специализированного внимания. Стокгольмский синдром начинается с небольших удобств, с похитителей, которые кажутся разумными, с моментов доброты, которые создают когнитивный диссонанс.

Когда наступает ночь и мое истощение становится очевидным, Неззар ведет меня к спальному гнезду.

— Отдыхай, — инструктирует он, хотя в его тоне нет той резкости, которую подразумевает это слово. — Твоему телу требуется восстановление после продолжительной течки.

Я ложусь, потому что у меня нет альтернативы, потому что усталость подрывает сопротивление, потому что измененная биохимия моего пост-течного состояния требует сна для обработки гормональных изменений. Кольца Неззара располагаются вокруг гнезда, не касаясь меня напрямую, но находясь в позиции, позволяющей засечь любое движение. Послание недвусмысленно: я остаюсь под стражей, даже во сне.

Когда сознание угасает, одна ужасная правда следует за мной в сны: яд изменил меня так, как я еще не до конца понимаю. Моя обостренная чувствительность к присутствию Неззара, продолжающаяся реакция моего тела на его близость, то, как мои чувства кажутся острее, чем до течки — всё это указывает на нейронные пути, перепрошитые биохимией, с которой я никогда не сталкивалась в своих исследованиях.

Я — ученый, ставшая собственным экспериментом. Исследователь, которого теперь исследуют. Наблюдатель, превратившийся в наблюдаемого.

И где-то под страхом и обидой кроется самый ужасающий вопрос из всех: сколько от меня самой останется, когда трансформация завершится?