Глава 7

ПРИВИЛЕГИИ ЛАБОРАТОРИИ

Неделя плена проходит с пугающей легкостью. Мое тело принимает присвоение Неззара — теперь это ежедневное явление после спада моей течки — с готовностью, от которой я сгораю со стыда. Зависимость от яда не просто психологическая; она выжжена в моей нервной системе, биохимическая аддикция более мощная, чем любое вещество, которое я когда-либо изучала. Каждый вечер, когда его мускулистая длина окутывает меня, моя плоть откликается раньше, чем разум успевает хотя бы сформулировать протест.

Семь дней в этом новом существовании, а моя прежняя жизнь уже кажется скорее сном, чем реальностью.

Свои часы бодрствования я посвятила изучению моей тюрьмы, заучиванию её паттернов, прощупыванию границ. Покои представляют собой шедевр экологической инженерии — самоподдерживающиеся экосистемы, вложенные в более крупные; точные градиенты температуры и влажности, которые учитывают и физиологию нагов, и человеческую выносливость. В других обстоятельствах я была бы очарована. В этих — я отчаянно ищу уязвимости, которыми можно воспользоваться.

Их нет. По крайней мере, в пределах моих возможностей обнаружения.

Это утро начинается, как и остальные — я просыпаюсь в свободных кольцах Неззара, его чешуя прохладна для моей кожи, несмотря на тропическую жару наших покоев. Мне предоставили простую одежду, подходящую для высоких температур, хотя во время наших ночных встреч он по-прежнему предпочитает видеть меня без неё. Еще одна маленькая «уступка», которая ощущается скорее как психологическая манипуляция, чем милосердие.

— Тебе не сидится на месте, — замечает Неззар, когда я выпутываюсь из его колец. Его язык пробует воздух между нами, ощущая мое эмоциональное состояние. — Твоему разуму требуется стимуляция за пределами этих покоев.

Я молчу. Что я могу ответить? Что скучаю по своим исследованиям? Что жажду цели за пределами роли его личного сосуда для размножения? Что лежу без сна, просчитывая всё более невероятные сценарии побега?

Он поднимается во весь свой рост — все семь внушительных футов его гуманоидного торса, не считая массивного змеиного тела внизу — и изучает меня этими тревожными янтарными глазами.

— Идем. Я хочу тебе кое-что показать.

Мои обостренные ядом чувства немедленно улавливают изменение в его феромонах — не желание или доминирование, а нечто, что я начинаю распознавать как предвкушение. Заинтригованная вопреки самой себе, я следую за ним, пока он ведет меня к части покоев, которую мы еще не исследовали. Живая стена здесь отличается от остальных — она густо усажена образцами, которые, кажется, расположены по научной методологии, а не из эстетических соображений.

— Ботанические классификационные паттерны, — бормочу я, против воли узнавая систему организации. — Медицинские свойства отсортированы по силе соединений.

— Ты видишь это, — говорит он; в его голосе звучит почти удовольствие. — Мало кто распознал бы закономерность.

— Я ботаник, — напоминаю я ему, ненавидя то, как легко втягиваюсь в разговор, несмотря на свой плен. — Или была им до того, как…

— До того, как я присвоил тебя? — заканчивает он; его мелодичный голос не выражает ни жестокости, ни извинений. — Ты остаешься ботаником, Лайра. Твой разум принадлежит тебе, даже если твое тело принадлежит мне по закону Завоевания.

Мое имя в его устах всё еще пугает меня. Он редко использует его, предпочитая собственнические термины: «моя омега», «маленький ученый», «моя». Слышать свое настоящее имя кажется странно интимным, почему-то более вторгающимся, чем само присвоение.

Он прижимает свою чешуйчатую ладонь к участку стены, который кажется идентичным окружающей поверхности. Растения сдвигаются и втягиваются, открывая скрытый вход, который я никогда бы не обнаружила, не увидев его активации. За ним лежит то, чего я никак не ожидала найти в личных владениях нага.

Лаборатория. Не просто лаборатория, а оборудованная передовыми технологиями ботанических исследований, которые я встречала только в закрытых файлах. Специализированное аналитическое оборудование. Камеры для выращивания нестабильных образцов. Системы молекулярной визуализации, стоящие больше, чем большинство людей зарабатывает за десятилетия.

— Что это? — шепчу я, не в силах скрыть изумления.

— Твое новое рабочее место, — просто отвечает Неззар, отслеживая мою реакцию своими хищными глазами. — Твой интеллект сохраняет ценность и вне циклов течки. Продолжай свои исследования под моим надзором.

Я делаю шаг внутрь; профессиональный инстинкт пересиливает осторожность, пока я осматриваю оборудование. Мои пальцы касаются поверхностей, которые были бы под запретом на моей предыдущей должности. Молекулярный спектрометр, откалиброванный специально для ботанических соединений. Камера для выращивания, предназначенная для образцов, слишком токсичных для прямого контакта с человеком. Аналитические системы, способные обрабатывать химические структуры за часы вместо недель.

— Это… масштабно, — выдавливаю я; научный восторг борется с подозрением. — Зачем предоставлять это?

— Считай это взаимной выгодой, — говорит он; его длина плавно скользит по специально спроектированному полу. — Твои исследовательские способности тратятся впустую, если применять их только для создания подавителей. Здесь ты сможешь исследовать подлинный ботанический прогресс, оставаясь при этом там, где тебе место.

Ограничение становится очевидным сразу же, как только я осматриваю пространство. Лаборатория соединена только с его покоями, самостоятельного выхода нет. Любая моя работа будет контролироваться, и я остаюсь его собственностью во всех смыслах, имеющих значение по закону Завоевания. Поводок стал длиннее, но это всё еще поводок.

— Что бы я вообще изучала? — спрашиваю я; вопреки здравому смыслу пальцы чешутся прикоснуться к оборудованию, погрузиться в работу, которая определяла мою личность до плена.

— Что бы ни привлекло твой интерес, — отвечает он небрежным жестом, — в разумных пределах. Твой прежний фокус на медицинских соединениях кажется естественным продолжением.

Я сужаю глаза; подозрение вытесняет восторг.

— А мои исследования подавителей? Полагаю, они запрещены.

Его чешуя слегка идет рябью — выражение нага, которое я начинаю распознавать как веселье.

— Тебе больше не нужны подавители, маленький ученый. Но если ты обратишься к своей предыдущей работе, мне было бы… любопытно изучить твою методологию. Немногие люди достигли столь эффективных формул.

Ну конечно. Ему нужны мои контакты в сопротивлении, мои формулы подавителей, всё то, на разработку чего я потратила годы, чтобы помочь омегам избежать той самой участи, которую теперь терплю я. Я отворачиваюсь; отвращение сменяет мимолетное научное возбуждение.

— Вы хотите, чтобы я предала всё, ради чего работала.

— Я хочу, чтобы ты продолжала работать, — поправляет он, подходя к специализированному блоку изоляции в дальнем конце лаборатории. — Просто твой фокус требует корректировки.

Он активирует блок, открывая то, что немедленно вновь захватывает мое внимание, несмотря на всё сопротивление. Внутри покоится вид, который я видела лишь мельком в засекреченных исследовательских файлах — цветущая в ночи Ophidia luminara, ранее слишком токсичная для детального изучения людьми. Её фосфоресцирующие лепестки излучают мягкое сияние, пульсирующее в такт её дыхательному циклу, в то время как химические сигнатуры, которые я теперь могу воспринимать благодаря усилению ядом, предстают в виде сложных аур, окружающих каждый цветок.

— Этот образец не поддается традиционному анализу, — объясняет Неззар, наблюдая за моим нескрываемым восхищением своими хищными глазами. — Его медицинские свойства остаются скорее теоретическими, чем подтвержденными. Возможно, твоя… уникальная перспектива может принести результаты там, где другие потерпели неудачу.

Мой пульс учащается от научного возбуждения, которое я не могу подавить. Ходят слухи, что Ophidia luminara содержит соединения, способные произвести революцию в неврологическом лечении, если их удастся успешно выделить. Ограничения на исследования не позволяли человеческим ученым провести тщательное изучение, а её крайняя токсичность означает, что только наги могут работать с ней напрямую.

Но с моим обостренным ядом восприятием…

Я одергиваю себя, приходя в ужас от того, как легко мной манипулируют.

— Вы пытаетесь отвлечь меня интересными образцами, пока я остаюсь вашей пленницей.

— Я пытаюсь использовать твои способности, одновременно предоставляя тебе цель помимо размножения, — плавно парирует он. — Если только ты не предпочитаешь безделье между циклами течки? Это можно устроить.

Угроза не высказана прямо, но в этом и нет нужды. Без работы, без цели у меня не останется ничего, кроме бесконечных дней ожидания следующей течки, когда лишь присвоение будет нарушать монотонность. Мой разум сломался бы в таких условиях, и мы оба понимаем эту реальность.

— Можно? — спрашиваю я, ненавидя себя за эту просьбу, но не в силах устоять перед открывающейся научной возможностью.

Он жестом дает разрешение, и я подхожу к блоку изоляции. С тщательной осторожностью я активирую аналитический зонд, позволяющий проводить исследование без прямого контакта. Показания подтверждают то, что уже уловили мои обостренные чувства — сложные химические структуры, не похожие ни на что в стандартных ботанических базах данных.

— Адаптация к яду навсегда изменила твое восприятие, — замечает Неззар, пока я изучаю образец. — Ты можешь визуализировать химические сигнатуры, невидимые для немодифицированных людей, не так ли?

Я медлю, не желая делиться ничем, что могло бы раскрыть полный масштаб моих физиологических изменений.

— Вещи выглядят… иначе.

— Опиши это, — настаивает он, придвигаясь ближе, пока его чешуя не задевает мою руку, посылая нежеланное осознание по моей нервной системе.

— Ауры, — наконец признаюсь я, не видя смысла скрывать то, что он, очевидно, уже подозревает. — Химические сигнатуры проявляются как цветные ореолы вокруг активных соединений. Интенсивность соответствует силе действия.

Вместо немедленного ответа Неззар извлекает второй образец из другого блока изоляции — на этот раз обычную лекарственную траву, используемую в базовых средствах.

— А это? — спрашивает он, помещая её рядом с экзотическим цветком.

— Ничего примечательного, — автоматически отвечаю я. — Базовые противовоспалительные соединения, легкие обезболивающие свойства. Аура выглядит бледно-зеленой, едва различимой.

Выражение его лица меняется на то, что я не могу до конца интерпретировать — удовлетворение, смешанное с научным интересом.

— Поразительно. Твоя адаптация превосходит ожидания. Большинство присвоенных омег развивают обостренное восприятие запахов, но визуальное обнаружение химических структур исключительно редко.

Неохотно я задаю вопрос, который тревожит меня с момента завершения течки.

— Это… навсегда?

— Яд создает необратимые нейронные изменения у совместимых омег, — объясняет он, изучая меня с этим тревожным сочетанием научного любопытства и собственнического удовлетворения. — Твоя необычайно сильная реакция указывает на генетическую предрасположенность к адаптации. Изменения не только сохранятся, но, скорее всего, усилятся при продолжительном воздействии.

Вместо того чтобы прийти в ужас от этой информации, как следовало бы, ученый во мне находит её захватывающей, несмотря на продолжающуюся обиду на свой плен. Последствия для исследований колоссальны: прямое визуальное восприятие химических структур могло бы перевернуть ботаническую медицину.

— Ты не в ужасе, — замечает Неззар; язык пробует мой эмоциональный отклик в воздухе. — Ты находишь это интригующим.

— Ученый во мне — да, — неохотно признаю я. — Женщина во мне боится стать чем-то иным, нежели человек.

— Не иным, нежели человек, — поправляет он; одна чешуйчатая рука слегка касается моего плеча в собственническом жесте, который посылает нежеланное тепло по моему телу. — Улучшенным человеком. Эволюция, ускоренная биохимическим вмешательством.

Остаток дня я погружаюсь в предварительный анализ образцов. Несмотря ни на что, работа служит желанным отвлечением от моих обстоятельств. Мои обостренные чувства выявляют закономерности в структуре Ophidia luminara, которые были бы невидимы для стандартного человеческого восприятия — химические пути, предполагающие применение за рамками всего, что было задокументировано ранее.

Неззар с неподдельным интересом наблюдает за моей работой, иногда предлагая знания из ботаники нагов, к которым люди никогда не имели доступа. Его понимание химических взаимодействий превосходит всё, что я встречала в человеческой исследовательской литературе, указывая на глубины научных знаний, противоречащие примитивному имиджу, который наги культивируют среди людей.

— Паттерн последовательного связывания указывает на взаимодействие с нейротрансмиттерами, — отмечаю я, на мгновение забывая о своих обстоятельствах, поскольку научное открытие берет верх над личной травмой.

— Действительно, но обрати внимание на вторичный путь, — отвечает Неззар; его кольца смещаются ближе, когда он указывает на едва заметную закономерность, которую я не сразу заметила. — Соединение раздваивается при определенных условиях pH.

Он прав, понимаю я с неохотным восхищением. Наблюдение раскрывает сложность, которую я могла бы упустить, несмотря на свое обостренное восприятие.

К приближению вечера я собрала предварительные данные, на получение которых с использованием стандартных исследовательских протоколов ушли бы недели. Эффективность опьяняет, она почти так же вызывает привыкание, как и сам яд. Когда Неззар наконец предлагает нам вернуться в главный зал для вечерней трапезы, я с удивлением чувствую искреннее нежелание оставлять работу.

— Ты сможешь продолжить завтра, — говорит он, явно читая мое разочарование. — Лаборатория остается доступной в светлое время суток, при условии соблюдения тобой протоколов безопасности.

— Спасибо, — машинально отвечаю я, а затем замираю, в ужасе от того, что выражаю благодарность своему тюремщику за то, что он «позволяет» мне работать.

Его чешуя идет рябью с тем теперь уже знакомым выражением веселья. — Твоему разуму нужна стимуляция, маленький ученый. Я не вижу причин отказывать в том, что выгодно нам обоим.

Когда мы выходим из лаборатории, и потайная дверь бесшовно закрывается за нами, я осознаю, на какой опасный путь ступила. Работа обеспечивает значимое отвлечение — возможно, слишком значимое. Как легко я могла бы потеряться в исследованиях, сосредотачиваясь на научных открытиях и игнорируя реальность своего плена. Находя цель в рамках ограничений, а не борясь с ними.

Стокгольмский синдром начинается с маленьких милостей, с моментов, когда плен кажется не столько тюремным заключением, сколько альтернативным существованием. Сегодняшний день ознаменовал такой сдвиг — тонкий, но значительный.

Позже, когда кольца Неззара обвивают меня в нашем спальном гнезде, его присвоение объединяет уже знакомое удовольствие от яда с чем-то новым — интеллектуальной стимуляцией, которая оставляет меня в замешательстве от собственных реакций. Мое тело уступает, как и каждую ночь с момента поимки, но мой разум остается зажатым между сопротивлением и очарованием.

— Ты слишком много думаешь, — бормочет Неззар в мою метку присвоения; его язык очерчивает постоянный шрам, оставленный его зубами во время моей течки.

— Я всегда слишком много думаю, — отвечаю я, удивляя саму себя откровенностью. — Это основа того, кто я есть.

— Это то, кто мы оба есть, — парирует он; его кольца сжимаются ровно настолько, чтобы напомнить мне о его подавляющем физическом доминировании. — Возможно, это объясняет, почему мы хорошо подходим друг другу, маленький ученый.

Я хочу запротестовать, что мы вообще не подходим друг другу — что между нами плен, а не совместимость. Но когда его яд снова попадает в мою систему, создавая этот уже знакомый каскад удовольствия и обостренного восприятия, я ловлю себя на мысли: какие аспекты моей меняющейся биологии представляют собой химические манипуляции, а какие могут быть чем-то более тревожным — подлинной адаптацией к моей новой реальности.

Этот вопрос преследует меня в тревожных снах, где ботанические исследования и змеиное присвоение переплетаются в узоры, слишком сложные для того, чтобы мой сознательный разум мог их распутать.