Глава 26.

И прежде, чем я успела что-либо сообразить, он вынырнул совсем рядом со мной. Нет, не просто рядом — вплотную. Перед этим скользнул по моему телу под водой сильным стремительным движением — от щиколоток до плеч. Его ладони скользнули по внутренней стороне бёдер, заставив меня инстинктивно раздвинуть ноги в воде. Задержались на моих бёдрах и поднялись выше, на талию, к груди… Я не успела ни испугаться, ни дать отпор.

Он прижал меня к бортику, и я ударилась лопатками о плитку. Она была холодной, но я уже не чувствовала ничего, кроме него — его тела, его дыхания, его лба, прижатого к моему.

Это был он. Воронцов.

Мокрые волосы прилипли ко лбу, вода струилась по лицу и шее. Глаза были тёмными, как омут, в котором не угадаешь дна. И взгляд такой, будто он давно уже всё решил. За меня. За нас.

Я дернулась, но он держал крепко. Капкан захлопнулся, и я осталась в нем беззащитной жертвой.

— Ты что, следил за мной? — только и смогла выдохнуть я.

Он не ответил, просто приблизился ко мне. Слишком близко. Слишком.

— Что ты делаешь? — хрипло прошептала я. Максим смотрел на мои губы, и я видела — сейчас он ответит делом.

— Думаю, ты знаешь… Что, хочешь, чтобы я ушёл?

Я вздрогнула — он продолжал касаться меня там, под водой. Гладил ладонями по бёдрам, животу, по груди. Всё это происходило в полутёмном бассейне, где на стенах дрожали отблески воды, где не было никого — только мы двое.

— Ты думаешь, я просто так смотрел на тебя всё это время? — голос у него был низкий, с хрипотцой. — Я с ума схожу, когда ты рядом…

Руки у меня задрожали — я вцепилась в его плечи, в мокрую, горячую кожу. Будто он — единственное, что может удержать меня на плаву. Он в ответ прижался ко мне всем телом, сильнее, крепче, заставляя меня выгнуться под ним. Грудь к груди, живот к животу. Вода между нами уже не охлаждала, а только усиливала жар.

— Это плохая идея, — выдохнула я.

— Нет, — отрезал он. — Это самая правильная идея, Рита.

Он склонился, и его губы почти коснулись моих. Он вжимал меня в плитку, удерживая на весу, заставив меня обвить его ногами.

Я чувствовала его — всего. Его запах, его силу, его желание. Это был уже не мой начальник, не тот Воронцов — сдержанный, холодный. Это был кто-то новый, незнакомый мне мужчина, заведённый до предела. И он не собирался останавливаться.

Сердце у меня колотилось как бешеное, но теперь уже по-другому — не от страха. От чего-то дикого, запретного… как от безумной ночной грозы, которую наблюдаешь, затаив дыхание, зная, что она может испепелить, но все равно не можешь отвести от нее глаз.

Но в голове звенело: «Остановись. Это глупо. Мы переступим черту и все изменится. Я могу горько об этом пожалеть».

Он — человек, от которого я бежала даже в мыслях, чтобы не признаться себе, насколько сильно меня к нему влечет. А сейчас — я вся в его руках. В его власти.

Я зажмурилась. Не должно так быть. Это неправильно. Так нельзя.

Я не должна подчиняться чужой воле, не должна растворяться в ком-то, теряя себя. Мне уже приходилось собирать себя по кусочкам. Я не справлюсь второй раз.

— Посмотри на меня, — тихо сказал он, глядя на меня в упор.

Я посмотрела в его глаза и не смогла найти в них ни отблеска сомнений. Там было только желание. Только я. Только этот миг.

Это была словно промежуточная точка, где у меня, возможно, еще получилось бы свернуть. Сделать шаг назад. Притвориться, что ничего не было. Что я по-прежнему холодная, осторожная.

Или шагнуть в пропасть.

И я заставила себя отключить голову. Я больше ни о чем не хотела думать, ничего не хотела знать. Только чувствовала. Как растворяюсь в нём. Как страх отступает, медленно, тяжело, но отступает. Его язык, вторгшийся в мой рот — настойчивый, нетерпеливый. Его тело, прижимающее меня к плитке — тяжёлое, обжигающее. Его руки, скользящие по моей талии, груди, шее. Горячее, сильное тело, прижатое ко мне, которое не оставляет пространства для сомнений. Или для бегства.

Он тяжело дышал, его губы касались моей кожи — жадно, с неуемным голодом. Ладони скользнули мне под поясницу, прижимая к себе крепче, будто ему было мало даже полного слияния. Преступно мало.

Мои пальцы сжимались у него на плечах, ногти, наверное, оставили следы. Я пыталась дышать глубже, чтобы справиться с дрожью внутри — не от холода, нет, скорее от нарастающего жара, от осознания, что именно сейчас произойдет. Что я позволяю этому происходить. Что я хочу этого — и боюсь одновременно.

Купальник, казавшийся преградой, на самом деле оказался всего лишь тканью — тонкой, податливой, почти несуществующей под его пальцами. Он сдвинул её в сторону одним движением. Я ахнула — от неожиданности, от нарастающего напряжения, от предвкушения.

— Пожалуйста… — прошептала я, сама не зная, чего прошу: остановиться? продолжить?

И вдруг меня накрыло острое, почти животное чувство — паника.

А что, если сюда кто-то зайдёт? Что если нас увидят?

Я знала, что шансов почти нет — время три часа ночи, но тревога всё равно вспыхнула внутри, пробежалась по телу искрой.

— Нас могут застать…— прошептала я ему.

— Не застанут...

И снова втянул меня в поцелуй. Я вывернулась, прижалась щекой к его плечу, выдыхая дрожащий воздух:

— Здесь есть камеры?

— Нет, — сказал он коротко.

И снова поцеловал меня — в висок, в щеку, в уголок рта. Уже нежнее. Чуть спокойнее. Его руки начали ласкать — не жадно, как прежде, а как будто он хотел успокоить, погладить, укутать моё тело своей уверенностью. И это, кажется, сработало.

Я снова откинулась на спину, позволяя воде качать меня — а Максиму держать за бедра. Мне было уже все равно. Неважно, что будет утром. Эта ночь не должна иметь продолжения. Как тайна, вырванная у реальности, как запретный сон.