Глава 19.

Ольхон, продуваемый сентябрьскими ветрами и цветущий буйными красками осени, создавал ощущение иной реальности.

Идея приехать сюда родилась как-то сама собой. Решение Ильи увезти нас из посёлка, вызвавшее во мне волну негодования, оспорить было сложно. И дело тут было вовсе не в его упрямстве или настойчивости — головой я сама понимала, что оставаться здесь нам с Пашей одним небезопасно.

Мысль, что нам нужно отправиться на остров, принадлежала именно мне. Во-первых, давно собиралась, а во-вторых… это было всяко лучше, чем последовать ожиданиям бывшего мужа и отправиться с ним в город.

Если честно, я ожидала, что, скорее всего, он просто увезёт нас из посёлка, а дальше перепоручит нас своей охране, которая в срочном порядке была вызвана к нам с Большой земли. Однако Нечаев не спешил со своим отъездом, чем сильно меня… беспокоил. Между нами установились странные отношения. Мы вроде как больше не ругались и не выясняли отношения, но держались друг от друга на странной дистанции, при этом старательно делая вид, что так оно и должно быть.

На острове мы поселились в уединённом коттедже с панорамными окнами, верандой и шезлонгами на ней. Именно здесь я предпочитала сидеть часами, завернувшись в плед и наблюдая за Пахой, который со всем своим мальчишеским задором носился по берегу, изобретая очередную забаву из ничего. Иногда к нему присоединялся Илья, и они запускали воздушного змея либо же, просто балуясь, небольшой квадрокоптер, который то и дело сносило куда-то в сторону. В эти моменты моё сердце болезненно сжималось: поневоле представляла, что на месте Пашки могли быть наши сыновья. Но эти мысли больше не причиняли мне былых страданий, скорее привнося в душу состояние светлой печали о том, чего так и не случилось.

Утро мы обычно отдавали школьным занятиям. Перед отъездом из посёлка я скрепя сердце и игнорируя стенания своей внутренней отличницы перевела Юлиного сына на дистант. В сельской школе он скорее был номинальный и сводился исключительно к тому, что учитель скидывала нам задания по мессенджеру. Весь остальной процесс полностью лёг на мои плечи. Иногда меня посещали сомнения, надо ли мне это вообще? Так сильно выкладываться ради чужого мальчика. Нутро упрямо подсказывало — да, надо. Вот я и выкладывалась, воюя с Пахой по несколько часов в день в надежде помочь ему стать человеком, чему ребёнок всячески сопротивлялся, и в те моменты, когда я уже была готова прибегнуть к совершенно непедагогическим методам, на выручку (а вернее, на мой повышенный тон) приходил Илья. Он предпочитал проводить всё свободное время торча в своём ноутбуке или же вися на телефоне, вечно кого-то строя на расстоянии, временами даже прикрикивая и грозя всеми смертными карами. В эти моменты он становился собранным и грозным, и я в тайне медленно таяла от одного его вида. Всё-таки сложно оспорить тот факт, что самое сексуальное в мужчине — это ум. Правда, я уже потом непременно начинала презирать себя за все эти лирические отступления от намеченного курса на развод.

Так вот. В моменты, когда Пашкино поведение окончательно выходило из-под контроля и мы уже вместе с ним были на грани сжигания учебника по математике, на сцене появлялся Нечаев, который умудрялся усмирять этого чертёнка одним лишь взглядом, после чего садился рядом и тратил целый час на то, чтобы научить ребёнка складывать столбиком.

А по вечерам весь дом погружался в странное оцепенение, когда патовость нашей ситуации становилась наиболее очевидна. Молчала я. Молчал Илья. Даже Паха, казалось, старался издавать как можно меньше звуков, затихая в своей комнате, обложившись игрушками.

Я пряталась за книгами, делая вид, что крайне увлечена чтением, но отчего-то каждый раз выбирала просторную гостиную, а Нечаев же упорно находил повод очутиться рядом, разжигая камин, работая за ноутбуком или же просматривая новости в телефоне, объясняя это тем, что здесь связь ловит лучше. Я делала вид, что верю. Хотя сама, едва ли не до зубной боли, страдала от желания проверить его компьютер или телефон, дабы убедиться, что не переписывается (или же наоборот, переписывается) с Кариной. Смешно. Но когда мы были женаты, я ни разу не ревновала его ни к одной особе женского пола, может быть, только к работе, но и то не факт. Сейчас же, когда муж фактически уже стал бывшим, я начинала сходить с ума от ревности, что не могло не удручать. Благо что у меня ещё хватало разумности осознавать неправильность сих эмоций.

Мы прожили в таком режиме чуть больше недели, пока я всё-таки не выдержала этой имитации образцово-показательной семьи. На часах была уже почти ночь, когда я выскочила из своей спальни, собираясь постучаться в комнату Нечаева с требованием дать ответы на все вопросы и лишний раз подчеркнуть, как я презираю все его подлые инсинуации и что он может смело валить в свою новую жизнь. Но с разгону врезалась в того же Нечаева, непонятно, что делающего у меня под дверью. Получив резкий удар в лоб, от которого тут же зазвенело в голове, я попятилась назад, но была поймана в плотное кольцо рук.

— Стоять, — непонятно, кому именно из нас скомандовал Илья. Я послушно замерла на месте, потирая ушиб, но потом всё же вспомнила про то, что любой телесный контакт в нашем случае был продлением общей агонии, и попыталась отстраниться.

— Пусти.

Но он не спешил размыкать своих объятий, не мигая рассматривая меня, словно видя впервые.

— Куда-то торопишься?

— Да нет…

Признаться в том, что я собиралась потребовать от него ответов на все свои вопросы, отчего-то было неловко. Легче было сказать, что я как бы просто… «проходила мимо», но Нечаев успел меня опередить, настоятельно предложив:

— Поговорим?

Нервно сглотнула, вдруг ощутив новый прилив паники. Мы оба знали, что стояло за этим «поговорим». И несмотря на то, что ещё минуту назад я сама была готова вломиться в его спальню с требованием того же самого, я вдруг чётко осознала, что боюсь. Боюсь того, что он мне скажет. Или не скажет.

— Я… — запнулась. — Хорошо. Давай поговорим.

Берег Байкала был выбран сам собой. Оставив Пашкино спокойствие на попечение охраны, мы вышли из дома.

***

Илья

Счастье было болезненным. Украденная у судьбы неделя, проведённая рядом с Ниной, лишь продлевала агонию, но и отказаться от неё было выше моих сил. Засыпать и просыпаться под одной крышей, видеть её каждое утро, сонную, слегка растрёпанную, ловить её непроницаемые взгляды на себе в течение дня, слушать их перепалки с мальчиком, восхищаясь её умом и находчивостью.

Вставала Нина рано, варила кофе, готовила завтрак себе и Паше, и пока последний колупался в ванной, стояла у большого панорамного окна, смотря задумчиво вдаль, и медленно потягивала обжигающий кофе. В такие моменты я чувствовал себя преступником, чёртовым извращенцем, затаившимся где-то рядом и жадно ловящим каждое её движение, каждый взмах ресниц, каждую улыбку, подаренную Пашке. Находясь от жены в каком-то десятке метров, я тосковал по ней как никогда, прекрасно понимая, что пропасть между нами пролегла гораздо глубже и дальше.

Всё это время меня снедало желание поговорить с ней, как-то объясниться, расставить последние точки, которые так и остались подвешенными в воздухе. Вот только я понимал, что эти точки встанут отнюдь не над «i», а в конце… конце нашей истории.

Один день плавно перетекал в другой, позволяя трусливо верить, что у нас есть время. Но это была лишь иллюзия, воздушные замки, построенные мной и для меня. Я мог посадить её в сотни золотых клеток, но я знал — ни одна из них не подарит ей счастья.

У благородной любви всегда наготове завещание. Глупая банальщина, взявшаяся в моей голове неизвестно откуда. Моя любовь никогда не была благородной, впрочем, как и я сам. Даже моих надежд и иллюзий не хватало на то, чтобы убедить себя, что Нина будет счастлива здесь со мной. Её спасали лишь мальчишка и Байкал, которые пробуждали в ней интерес к жизни все эти дни. И я знал, что, если убрать один из компонентов, всё рухнет окончательно. Независимо от моего желания спрятаться от внешнего мира никак не получалось.

***

Всё изменилось в четверг, после звонка Кирилла:

— Илья Николаевич, нашли, — слегка взволнованным голосом, в котором сквозило явное удовольствие, доложил помощник.

После того как разговор был завершён, я нервно заскрежетал зубами, спрятав лицо в ладонях и с силой надавив на глаза. Вопрос говорить или не говорить Нине не стоял, но упрямый внутренний голос шептал: «Не торопись, подожди… дай вам шанс». Только в шансы я не верил уже давно.

На принятие решения ушло… непростительно много времени. Я зарёкся никогда больше не врать ей, а тут… После пары часов сомнений, когда, взяв себя в руки, я вышел в коридор и направился в сторону Нининой комнаты, дверь распахнулась и навстречу выскочила она.

Плана превращать полученные новости в ночь признаний я не имел, но… стоило мне почувствовать жену вновь в своих руках, слова вырвались сами собой:

— Поговорим?

— Я… — неуверенно начала Нина. — Хорошо. Давай поговорим.

Мы шли по деревянному помосту, ведущему к берегу озера. Подсвечиваемый по бокам ночными фонарями, он казался дорогой в никуда.

— Сегодня звонил Кирилл, — неожиданно легко сообщил я. — Мои люди нашли человека, который вломился к тебе в дом за Пашкой.

Она резко остановилась, едва не споткнувшись.

— Кто он? Я… мы его знаем?

— Не совсем. Это оказался какой-то приятель Юлиного мужа.

— Сергея?

— Наверное. Если у неё нет других мужей.

— И чего он хотел?! — совсем не испуганно, а скорее возмущенно спросила Нина.

— Видимо, отомстить Юле. Либо как-то принудить её вернуться.

— А где же сам Сергей?

— Задержан.

— Твоими людьми?

— Полицией.

Нина покивала головой, после чего озадаченно уточнила:

— А зачем нужно было бить мою машину? Это же привлечение лишнего внимания.

— Возможно, от досады. С наркоманами такое бывает.

— Наркоманами?

— Ну да. Ваш ночной гость оказался тем ещё торчком. Должно быть, как и сам Сергей.

Она задумалась.

— Наверное, в этом есть… зерно истины. По крайней мере, это объясняет его неуравновешенность.

— Скорее всего, да.

Мы двинулись дальше, но Нина опять резко остановилась, схватив меня за рукав.

— Подожди! Но как они узнали, что Паша в посёлке?

— Думаю, это не было особой тайной, учитывая Юлину привычку прятаться именно здесь.

Дальше до берега шли в тишине, плавая в своих мыслях. Я тревожился осознанием того, что теперь причин оставаться здесь со мной у любимой женщины больше не было.

Мы сели на бревно, лежавшее в паре метров от кромки воды. Нина завернулась в плед, словно отгораживаясь от всего мира. Усидеть на месте было практически невозможно, да и подходящих слов для того, чтобы начать разговор, никак не находилось, поэтому я ухватился за единственную доступную мне деятельность — розжиг сложенного кем-то костровища.

Отблески огня плясали в водах Байкала. Курить хотелось неимоверно, но я держался.

— Отец всегда говорил, что от меня одни неприятности. И знаешь, сейчас я склонен с ним согласиться.

***

Поначалу говорить было на удивление просто. Собственное детство больше не казалось чем-то ужасным, скорее наоборот. Я ощутил непривычное чувство ностальгии по дому в шахтёрском городке, по собаке во дворе, по матери, которая каждые выходные пекла ватрушки, по отцу, который далеко не всегда воспринимался сволочью, по мечтам о новых джинсах или же по восторгам от впервые попробованного дирола, завезённого в нашу глушь неизвестно кем, по сугробам по колено и нереально звёздному небу. Я планировал рассказать Нине только самую суть, но всё время сбивался на ненужные мелочи, местами захлёбываясь от нахлынувших эмоций.

Она слушала крайне внимательно. Её лицо в свете костра выражало понимание, иногда сочувствие, иногда возмущение, иногда на нём появлялась улыбка.

И тут до меня со всей остротой дошло, насколько тупо было бояться или стыдиться этой стороны своей жизни. Ну не было в ней ничего криминального! — обычная жизнь обычного пацана из шахтёрской семьи. К тому же это была Нина, та, какой я её знал и любил, и выходило ужасно несправедливо с моей стороны полагать, что в чём-то из этого она меня не поймёт или отвергнет.

Признания о смерти матери дались заметно сложнее, но и они больше не были приправлены чувством вины, скорее уж чувством светлой печали и горечи. Я скучал по маме. Наверное, ещё скорбел. Но абсолютно точно умел жить и справляться без неё. Столько лет ушло на эту бессмысленную злость на себя, на неё, на отца, на судьбу… Устал, устал от всего этого.

— Ты никогда не говорил, что твою маму тоже звали Ниной, — впервые нарушила мой монолог жена. Перевёл взгляд с костра на неё.

— Я много лет старался не думать про неё, а уж тем более говорить…

Она задумалась, постучав кончиками пальцев по губам.

— Знаешь, — начала осторожно, — я не психолог, но… мой терапевт непременно привязался бы к этому факту.

Усмехнулся.

— Ты думаешь, что я запал на тебя исключительно из-за имени?

— Ну не то чтобы… Помимо имени у меня много других достоинств.

— Это бесспорно, — с серьёзным видом согласился я, сдерживая улыбку.

— Но всё же. Что ты сам думаешь по этому поводу?

Наш разговор приобретал всё более тревожную окраску, и сейчас казалось, что мы начали путь по тонкому льду.

— Я думал об этом, — не стал юлить, — но решил, что общего у вас, кроме имени, больше ничего. Мама, она больше… на Юлю похожа была.

— Такая же бестолковая? — удивилась Нина.

— Скорее, такая же сломленная, жизнью, обстоятельствами… Я только недавно осознал, насколько был зол на неё за то, что она не пожелала бороться за жизнь.

— Ну тогда всё было гораздо сложнее, — попыталась защитить её жена. — К тому же ты сам говоришь, что вы жили не в крупном центре, проблемы с деньгами, а рак он такой… коварный.

— Наверное, но она точно даже не пыталась. Видимо, уйти было проще, чем остаться.

Любимая закусила нижнюю губу и пару раз кивнула в такт своим мыслям.

— Я вот знаю, — продолжил, — что ты бы сделала всё возможное в этой ситуации, наизнанку бы вывернулась, но не оставила бы своего сына в опасности, чего бы тебе это ни стоило.

— Илья, — вздохнула она, — это нечестно по отношению к твоей маме… Эти мотивационные речи хороши только в интернете, на деле — это всё та ещё лотерея и излечиться только на одном желании практически невозможно.

— Речь не об этом. Вот смотри, что будет с Пашей, если с тобой что-нибудь случится, а Юля не сможет вернуться?

— Ну-у-у… сначала за ним присмотрят Янжин с Борисом, а потом приедут мои родители. У нас с мамой договорённость, что если вдруг сильно понадобится, то до Юлькиного возвращения он будет с моими родителями.

— Вот видишь. У тебя есть запасной план, есть понимание, что в случае чего ребёнок не останется один, брошенным на улице. А моя мама слишком хорошо понимала, с кем она меня оставляет.

Нина опустила голову, то ли смутившись, то ли растерявшись, и я поспешил объясниться.

— Ты не подумай, что я жалуюсь. Это давняя история, и всё вышло так, как вышло. В конце концов, не сделай мои родители те выборы, которые сделали, я бы никогда не встретил тебя.

Сказал не подумав, а после замер, на самом деле вдруг испугавшись, что Нина сейчас скажет, лучше бы не встречал, но она, как всегда, удивила меня:

— Ты неправ, — её голос был тихим и виноватым, — я тоже бросила наших детей. В ту ночь… Из-за моей самоуверенности и желания быть сильной я не смогла позаботиться о них должным образом…

— Нет, — резко оборвал её, поймав её холодную ладонь своей, — не смей. Ты ни в чём не виновата, а если хочется на кого-то ответственность возложить, то пусть это буду я. Это я оставил тебя одну, когда этого нельзя было делать. Так что от и до это только мой грех.

Её пальцы в моей руке дрогнули.

— Но ты же не знал ни о падении, ни о моём самочувствии, — упрямо вздёрнула подбородок. Да, у каждого из нас был свой груз прожитых лет, прощаться с которым никто не торопился.

— Это уже неважно, — продолжил я упрямиться, — знал, не знал. Я должен был сделать всё…

— Не должен, — вдруг вспылила Нина, подскочив на ноги и выдернув свою руку. — Не должен! Вот почему ты всегда всю ответственность за нас… за меня брал на себя?! Забота — это хорошо, но когда её ту мач, это… убивает. В такие моменты я чувствую себя бесполезной домашней зверюшкой, недостойной тебя!

— Нина…

— Нет, выслушай меня, — потребовала она, вышагивая вокруг костра. — Я много времени думала о том, почему мы были так счастливы в первые годы нашего брака и так бездарно растеряли это счастье потом. И поняла, что поначалу мы были равны. И это не вопрос заработка, а вклада… вклада в семью. А потом всё изменилось, ты настолько резко пошёл вверх, что я просто не поспевала за тобой. И каждое моё достижение попросту меркло на фоне того, что делал ты.

— Бред!

— Не бред. Я была участковым педиатром, а ты руководил заводом, — изобразила руками весы, резко уронив одну из них вниз, — несколько неравнозначно, не находишь?

— Но ты спасала жизни!

— Громко сказано. Я же не реаниматолог, не травматолог, не хирург… — она понемногу «сдувалась», плечи поникали, а сама Нина опустилась на край бревна. — Не спорю, моя работа была важна, но… но и в ней я не сделала ничего выдающегося.

В голове крутились сотни возражений, но я молчал, понимая, что любимая нуждалась отнюдь не в моих убеждениях, а в возможности… выговориться.

— Когда ты встретил меня, у меня было столько амбиций… ординатура, аспирантура… Но я ведь так и не пошла никуда после интернатуры. Сначала времени не было, а потом… а потом это потеряло всякий смысл.

Внутри что-то сжалось.

— Ты никогда про это не говорила.

— А ты? — зыркнула на меня Нина. — А ты много говорил из того, что тебя тревожило? Да и что бы я тебе сказала? Что завидую тебе лютой завистью? Потому, что у тебя есть имя? Уважение? Потому, что люди смотрят на тебя с открытым ртом? Нет, я гордилась тобой, но… лишь сильнее чувствовала, что не дотягиваю. А потом… а потом даже забеременеть не смогла. Впрочем… как и родить.

— Нин, это всё неважно. Мне не важно…

— Вот! — опять завелась она, подскочив на ноги. — Тебе не важно, а мне… мне важно! Все эти годы, мне хотелось почувствовать, что я тоже могу! А ты… ты упорно окутывал меня своей заботой, как немощную. А в последние полгода и вовсе закрыл в клетке. Золотой, но клетке…

В голове что-то крутилось, взрывалось и шипело. Мне казалось, что я сделал всё, чтобы хоть как-то искупить перед ней свою вину… но моя главная вина вдруг оказалось совсем не в том, где я полагал.

— Я, может быть, только сейчас жить учусь, — после долгой паузы призналась жена. — Поэтому и не хочу из посёлка уезжать. Мне важно понимать, что я могу… Что я всё осилю! Я, а не кто-нибудь другой. А ты… даже на расстоянии продолжаешь… решать и делать всё за меня. Я однажды уеду отсюда. Но уеду, когда пойму, что моя жизнь только в моих руках.

Мы замолкли. Понимал, что нужно что-то сказать, но что? Никогда не смотрел на наши отношения с подобного ракурса. Для меня было естественным брать самые сложные вопросы на себя.

— Прости, я никогда не задумывался об этом, — в конце концов, признался честно. — Мне хотелось дать тебе всё…

— Чувство вины тебе загладить хотелось, — фыркнула, после чего горько добавила: — Как и мне.

***

Если честно, после этих нелицеприятных открытий я был уверен, что вся дальнейшая история так и повиснет в воздухе. Но Нина грозно потребовала: «Продолжай!», и я двинулся дальше.

История про Машу тоже вышла какой-то… повседневной, что ли. Не чувствовал я в ней больше той горечи и остроты. Машку даже стало жалко за то, что сама так бездарно разрушила свою судьбу. А вот новости про Карину возымели куда больший эффект, чем я мог предположить.

Нина издала неясный звук, то ли крик, то ли стон, после чего закрыла лицо руками, пару раз сжав-разжав пальцы в кулаки.

— То есть ты врал мне уже тогда.

— Я не думал, что это будет иметь хоть какое-то значение…

— Ты мне врал! Глядя в глаза! — её возмущению не было предела.

— Я не планировал с ней никаких отношений. Предполагалось, что через полгода она уедет — и на этом всё…

— Ещё какое всё!

Её плед слетел с плеч и уже давно валялся на земле.

— Да пойми же ты! — повысил голос уже я. — Если бы она хоть что-то для меня тогда значила, я бы в жизни не посадил её у себя в приёмной. Неужели я, по-твоему, настолько дурак?!

— Как показывают последующие события — ещё какой!

— Да?! Тогда скажи, что именно меняет факт нашего знакомства? Ты же видела, что мы с ней неплохо ладим. Видела и никогда не ревновала, потому что там не к чему было ревновать.

Она гневно замолчала, лишь махнула рукой с требованием: «Давай дальше».

Рассказ про измену получился сухим и скомканным. И она тоже будто перестала быть чем-то важным для меня, как если бы до того момента, как в мой кабинет ворвался Костян, я просто смотрел фильм с моим участием. Не было той боли и растерянности, от которых я сбежал в секс с Кариной. Зато были ужас и полное отчаяние от осознания, что Нина потеряла детей — наших детей. Но и опять-таки даже это меркло перед страхом потерять её. В ту ночь, в ожидании утра и первых новостей из реанимации, я обзавёлся первыми седыми волосами.

Любимая никак не отреагировала на эту часть рассказа, отвернувшись от меня к костру и методично подкидывая туда сухие ветки, которые лежали тут же. Всё-таки сервис в здешних местах был что надо.

Часть истории о появлении Егора в моей жизни она восприняла так же молчаливо, лишь пару раз зло хмыкнула, когда я рассказывал о своих поездках к сыну.

Наконец-то, мы подобрались к событиям, случившимися с нами в конце весны.

— Зачем ты перевёз их в наш город? — это был первый вопрос, который Нина задала мне почти после часового молчания.

— Я больше не мог врать тебе. Устал от двойной жизни. Пришло время снять все маски.

— Сделав из меня полную идиотку?!

Она негодовала, имея на это полное право.

Где-то на востоке начинал зарождаться восход. Светлело. Догорал костёр. А наш брак доживал последние минуты.

— Единственный идиот в этой истории — я. Клянусь, я никогда осознанно не хотел тебе причинить зло.

Нина медленно стравила воздух из лёгких. После чего настойчиво потребовала:

— Тогда скажи, где ты был все те дни, когда понял, что со мной что-то происходит? Когда я перестала приходить ночевать домой и гасилась от тебя всеми силами?! Где вы были с Кариной в то утро, когда эта полоумная попыталась похитить Егора?

В её голосе было что-то такое, что я не сразу смог идентифицировать как ревность. А когда понял, то… опешил. Несмотря на всю сложность моих взаимоотношений с Кариной, её роль в моей жизни была чётко определена, а происходящее — прозрачным. Для меня. Не для Нины. Находясь в полном неведении моими стараниями, она могла только догадываться о происходящем и делать из этих догадок те выводы, которые казались ей логичными. Поначалу её недоверие меня задевало, и, как бы я ни старался убедить себя в том, что она имеет на это полное право, её подозрения, что я держу Карину в качестве своей любовницы, нехило так злили.

Зато сейчас вопросы, задаваемые женой, словно высветили то, какой эта реальность была для неё. Стоит отметить, что выходило в разы отвратительнее того, каким, как мне казалось, было на самом деле.

— Костя заверил меня, что ты в безопасности, — хрипло проговорил я, только сейчас понимая, насколько дико это прозвучало. Ведь главная причина была совсем иной, а признаваться в этом оказалось непросто. — На самом деле я боялся…

— Чего?

— Козырев намекал, что, возможно, в деле замешан другой мужчина.

Нина поперхнулась, бросив на меня возмущённый взгляд.

— Тебя не учили, что по себе людей не судят?!

— Кажется, слышал нечто подобное, — вяло отшутился. — Но… на тот момент это казалось логичным.

Нина горько рассмеялась.

— Шикарно. То есть ты думал, что я где-то там развлекаюсь с другим мужиком, и даже не попытался вмешаться?!

Я задумался, а так ли это было на самом деле? На тот момент слова Кости звучали действительно логично, но я… до последнего отказывался в их верить. Потому что знал. Знал, что Нина никогда так не поступит со мной. К тому же после её ужина с Костей я действительно знал, что такое настоящая ревность, от которой сводит зубы и хочется убивать.

Нет, тогда я совершенно точно знал, что дело не в другом мужчине.

А не нашёл я её тогда потому, что где-то внутри уже прекрасно понимал — Нине стало обо всём известно. Знал и боялся, так как уже видел маячившую на горизонте катастрофу.

— Я струсил, — признался, впившись ногтями в ладони. Из всех сегодняшних признаний именно это вдруг оказалось самым болезненным и уничижительным. — Боялся взглянуть в твои глаза и увидеть… разочарование.

Любимая зажала себе рот, то ли испуганно, то ли сдерживая поток брани, рвущейся наружу.

Я же резко выдохнул, словно прыгнув с обрыва, и быстро заговорил, пока у меня была ещё возможность говорить:

— Нужно было приехать за тобой, найти… но потом случилось то, что случилось…

***

За день до событий пролога

План был каким-то по-детски наивным. По крайней мере, проснувшись утром, я чётко осознал, что больше прятаться нельзя. Но во всей этой вакханалии осколков, по какой-то ужасной ошибке именовавшейся моей жизнью, не хватало одной важной детали. И вот тут-то и возникло это стыдливое ощущение беспомощности из прошлого. Пришлось взять себя в руки.

Номер отца в моём телефоне был забит давно. Всё надеялся, что однажды подвернётся повод связаться с ним, а повод, увы, не находился. В первый год после армейки мечтал, что вот разбогатею и уж тогда с радостью брошу ему в лицо все свои достижения. Но потом… потом это словно потеряло всякий смысл, в конце концов, работал я не для него, а для своей семьи из двух человек — себя и Нины. Шли годы, а номер так и кочевал вместе с моей симкой из телефона в телефон, пока однажды я не загадал, что непременно свяжусь с единственным родителем, когда сам стану отцом: «Вот ты и стал дедом…» Эта фраза долгие годы крутилась в моей голове, но ей не довелось родиться на свет. Наши с Ниной дети погибли, а Егор в этот план совсем не вписывался. Наверное, мне было стыдно. И признаться отцу в том, что он оказался прав на мой счёт, было слишком невыносимо для меня.

Но сегодняшним утром это будто бы потеряло всякий смысл. Прав отец или нет. Пора было начинать жить своей жизнью, а не детскими страхами. Поэтому я дал себе зарок — позвоню. Сегодня же.

Но дотянул до самого вечера, находя сотни веских «нет».

И лишь сидя вечером на пустой кухне и изнывая от неизвестности, что там с Ниной, разбавленной желанием закурить, я достал свой сотовый.

Гудки шли один за одним, заставляя сердце судорожно замирать.

— Кто это? — наконец-то через километры расстояний долетело из динамика.

— Пап, это я… Илья.

***

В голове было пусто. Я даже горя-то особого не испытывал, просто тупое оцепенение и вечный холод.

— Ты уверен? — в десятый раз переспросила Карина.

— Да, — жёстко отрезал Костя, — я всё проверил. Послезавтра похороны.

Она с досадой ударила по столу.

— А дядя Ваня?

— Не отвечает, мы звонили… — едва шевеля губами проговорил я.

— Как же так…

Испуг и неясная мне горечь отчётливо читались в её глазах.

На часах было хорошо за полночь, когда мы с Костей ввалились к ним в квартиру. Егор уже спал. К счастью. А Карина… Карина была единственным человеком здесь, для кого мои слова имели хоть какое-то значение. Я не то чтобы рвался именно к ней, но мне абсолютно точно необходимо было, чтобы кто-то ощутил хотя бы часть той утраты, которая вдруг образовалась в моей груди. Чтобы в глазах человека стоял тот же образ моего отца, каким я его знал и… наверное, даже любил.

— Мне очень жаль, Илья Николаевич, — пару часов назад сообщил голос на том конце телефона, когда я объяснил, кем прихожусь господину Нечаеву-старшему, — но ваш отец скончался этим утром.

Тогда мир поплыл перед глазами, и единственное, на что меня хватило — позвонить Козыреву с требованием добыть нужную информацию, прежде чем я достал сигареты из пачки и… всё-таки закурил.

История была проста до безобразия. Ему стало плохо прямо на улице — сердце. Не знаю, давно ли у него были проблемы с ним, возможно, что-то хроническое из шахтёрской жизни, а может быть, возрастное… Но факт оставался фактом: пока прохожие догадались вызвать скорую, пока бригада добралась до него… Умер отец прямо в карете скорой помощи.

— А мама?! — вдруг встрепенулась Каринка. — Про маму что-то… известно?

Если честно, мачеха абсолютно не входила в круг моих интересов, но Павлову неожиданно понял. При всём нашем грузе обид на родителей в такие моменты мы готовы были если не простить, то хотя бы смириться со многим.

Пожал плечами и попросил:

— Костя, узнай.

***

Решение лететь на похороны сложно назвать спонтанным. Но и на обдуманное оно отнюдь не тянуло. Тот факт, что Карина вызвалась лететь со мной, воспринял без особых эмоций. Я вообще, казалось, больше не был на них способен.

Павлова выглядела совсем разбитой.

— Я просто должна увидеть мать… — сдавленно выдавила она на мой резонный вопрос: «Зачем?»

Планировали уложиться меньше чем в одни сутки. Улететь с утра и вернуться вечером. Костя должен был отвезти Егора в садик и лично забрать после.

— Придумаем что-нибудь, — заверил он нас тогда, — посмотрим телевизор, поиграем в приставку.

Карина встрепенулась, вспомнив про свою извечную тревогу, но мы все слишком привыкли полагаться на Костю, поэтому демоны прошлого в очередной раз перевесили, и с рассветом мы отправились в аэропорт.

Весь полёт до места назначения молчали, благо что лететь было не так уж и далеко, всего час с копейкой.

Город юности встретил дождём и хмурым небом.

— Идеальный день для похорон, — пробурчал себе под нос. Заранее арендованная машина уже ждала нас на парковке. Поехать к родителям домой мы так и не решились, зато собрались заглянуть к дяде Ване.

Дверь мне открыл дряхлый старичок, сгорбленный и суховатый. Подслеповато сощурив глаза, он… меня не узнал. Отчего-то стало грустно.

Пары минут разговора хватило на то, чтобы понять — дядька был уже не тот, возраст брал своё. Я всё никак не мог вспомнить, когда же разговаривал с ним в последний раз… Про отца решил не говорить, оставив его в счастливом неведении.

Следующим пунктом в нашем маршруте значился похоронный зал. Расположенный на задворках города, он вселял уныние и горечь. Людей в зале собралось немного. А в центре, возле гроба, стояла одинокая фигура женщины, склонившейся к столь скоропостижно ушедшему мужу.

Людмила тоже заметно постарела за эти годы, но скорбь окончально смыла всю её привлекательность. Сейчас она походила на старуху, раскатанную жизнью.

Карина очнулась первой, неожиданно придя в движение и бросившись к матери. Обнять её так и не отваживалась, но руки её коснулась. Что они сказали друг другу, я не расслышал, моё внимание полностью сосредоточилось на абсолютно белом лице отца с синими губами, словно намекающими на причину его смерти — проблемы с сердцем.

Подойти оказалось непросто.

На задворках сознания пробежала мысль о том, что, наверное, стоило купить цветов. Разве это имело хоть какое-то значение? Смешно. Но мне столько всего хотелось сказать ему, а теперь в голове буквально звенело от пустоты. Единственное, на что меня хватило, это невнятно проговорить:

— Ты был дедушкой… трижды.

***

Похороны прошли… невзрачно. Если, конечно, это слово подходит для сего мероприятия. Парочка речей от бывших коллег и соседей, сдавленные всхлипы от Людмилы… На фоне всего этого я и Карина казались инородными телами. Её мать отнеслась к нашему приезду неожиданно благосклонно, вцепившись в руку дочери и не отпуская её до самого конца.

Поминальный обед тоже прошёл достаточно быстро, и я даже не успел осмыслить происходящее, как оказалось, что уже везу Карину с её матерью домой.

Впоследствии выяснилось, что именно это решение из всех стало в тот день для нас самым фатальным.

***

Мы сидели на безликой кухне и пытались вести светскую беседу, когда Людмила, утерев очередную волну слёз, взглянула на нас так, словно впервые увидела.

— А как вы всё же оказались здесь вместе? Вы общаетесь?

Мы с Кариной переглянулись, словно принимая это общее решение. Наконец-то я кивнул, а Павлова сбивчиво сообщила:

— Мам, у нас с Ильёй есть общий сын. Егор…

Она ещё не успела договорить, но уже поняла — мы пересекли ту черту, которую пересекать не следовало.

Я видел, как лицо мачехи искажалось, словно она на глазах превращалась в монстра из детских страшилок, которыми мы так любили пугать друг друга в детстве.

Хлёсткая пощёчина прилетела Карине прежде, чем я успел встать между ними.

— Мразь! — нечеловеческим голосом взвилась женщина. — Как ты могла покуситься на Машенькину мечту…

Поток брани лился из её рта потоком, но я не слушал, глядя лишь на шокированную Карину. Наверное, она не верила… не верила, что посмела надеяться на что-то другое со стороны матери. Но наши родители были теми, кем были… И дать нам что-то другое было выше их сил.

— Да чтоб ваш сын сдох!!! — визжала новоиспечённая «бабушка». И вот здесь я действительно разозлился.

— Ваша Машенька была редкостной сукой.

— Да как ты смеешь?! — она накинулась на меня со злыми ударами, но я с лёгкостью отодвинул этот мешок костей и маразма от себя.

— Знаете, самое печальное, что после смерти отца Карина оставалась единственным человеком, которому было до вас дело. А теперь вы навсегда останетесь здесь одна. Вы и лишь Машкин призрак, отравляющий жизнь всем, даже двадцать лет спустя.

Слова дались легко. Словно мне наконец-то удалось запихать прошлое туда, где ему и полагалось быть, — в прошлое. И выходя из бывшей родительской квартиры, я вдруг ощутил небывалую свободу. Чего нельзя было сказать о Карине: она выглядела так, будто собиралась вот-вот разреветься.

— Не слушай её, — настоятельно потребовал я. — Твоя мать больная на голову истеричка.

— Наверное, — с заминкой сообщила она. — Но от этого не легче…

Мы успели спуститься к выходу, когда в кармане брюк завибрировал телефон. Звонил один из людей Кости.

— Да, Игорь… — начал было я, но был бесцеремонно прерван.

— Илья Николаевич, какая-то женщина только что пыталась похитить Егора.

***

Нам повезло (не знаю, насколько это слово здесь уместно), и мой человек смог договориться, чтобы нас взяли на рейс, вылетающий через полчаса с вахтовиками, направляющимися в наш город. Связаться с Костей я так и не сумел, но меня заверили, что он с Егором, и я немного выдохнул.

— Какая-то полоумная женщина проникла в садик, — в который раз прослушивал я голосовое во время полёта, — говорят, что притворилась работником садика… напела что-то там про врача.

Карина на соседнем кресле сдавленно сглотнула. Она была белее мела, но держалась, подавляя все эмоции, которые явно просились наружу.

— Уволю всех на хрен, — решил я.

Она ничего не сказала, лишь бросила красноречивый взгляд, полный осуждения. Ах да, тема с садиком принадлежала мне. Но я и в страшном сне не мог представить, что кто-то попытается осознанно нанести вред сыну. Мы боялись его болезни, случайных толчков, невнимательных воспитателей, магнитных бурь… да чего угодно, только не этого.

За тот час, который занял у нас полёт, я едва не сточил свои зубы в пыль, настолько сильным было моё внутреннее напряжение.

До больницы мы гнали, нарушая все мыслимые и немыслимые правила дорожного движения. По лестнице я взлетел в два счёта, напугав собственных охранников, которые возвышались по обе стороны от больничной двери.

— Илья Николаевич, — начал было один, но я оттолкнул его, чем воспользовалась Карина, ворвавшись в палату. Я же задержался, схватив за грудки охранника.

— Найдите мне тех, кто это сделал!

— Уже… — оторопело пробормотал тот. Таким меня ещё не видели.

— Значит, глаз не спускать.

И хорошенько толкнув в грудь парня, направился в палату, но был окликнут врачом.

Заминка заняла какие-то секунды, но показалась мне целой вечностью. В комнату мы уже входили вдвоём.

— Состояние мальчика удовлетворительное, он не пострадал, но порядком перенервничал, что дало нагрузку на сердце… но в целом… — тараторил он, едва поспевая за мной.

Свет был приглушённым, но даже если бы освещение было ярче, я бы вряд ли заметил вокруг что-либо, кроме фигуры сына, спрятавшегося под одеялом.

— Мальчик мой, — выдавила Карина, сдерживая рыдания и сгребая Егора в объятия, тот слабо засопротивлялся, смущённый силой материнского чувства.

— Он в полном порядке, — подал голос врач за моей спиной, — так, пара царапин.

— И это вы называете в порядке?! — сорвался я на крик, казалось, что весь ужас, пережитый мной за время полёта, начал змеиными кольцами разворачиваться в моей душе. Впрочем, мои чувства не имели никакого значения. Резко крутанувшись, я развернулся к сыну, который уже вовсю рассказывал о чём-то матери, а увидев, что моё внимание, наконец-то, всецело принадлежит ему, ещё больше оживился:

— Она сказала, что мы пойдём смотреть щенков. А потом появился тот дядька… И я… я совсем не испугался, пап, честно-честно…

С каждым его словом моё сердце заходилось в бешеном ритме, а в глазах темнело от одной мысли, что могло с ним случиться.

— Знаю, — сделав над собой усилие, отозвался я и погладил Егора по голове. — Ты же у меня самый смелый.

Приободрённый моими словами, сын затараторил ещё быстрее, захлебываясь словами. Его рассказ никак не желал выстраиваться во что-то стройное, единственное, что мне удалось понять, — что в деле была замешана какая-то женщина-врач и что в какой-то момент появился Костя.

Я хотел задать уточняющий вопрос, но тут ярко вспыхнул свет и послышался металлический грохот, заставивший вздрогнуть меня всем телом.

Инстинктивно повернувшись в сторону шума, я увидел… жену.

— Нина…?

Мир поплыл перед глазами. Это было так странно, видеть её в одной пространственной плоскости с Егором и Кариной, поначалу даже показалось, что у меня просто галлюцинации.

Пока я оторопело замер на месте, пытаясь вновь начать доверять своим глазам, Нина покачнулась, но обнаружившийся рядом Костя подхватил её под руку.

Мы с ней ещё какое-то время смотрели друг другу в глаза, в такие родные и такие далёкие из-за эмоций, переполнявших их.

Моя рука дёрнулась вперёд, мне жизненно необходимо было коснуться её, чтобы… что?

И пока я старался осознать случившееся, Карина пришла в действие, истерично закричав:

— Ах ты ведьма! — завизжала она. Я заметил её рывок лишь краем глаза, неосознанно подавшись за ней в надежде перехватить её. Но промешкал из-за детских пальцев, сжимавших мою ладонь. Оказывается, Егор всё это время держался за меня, и, рванув вперёд, я потащил его за собой, чуть не уронив с кровати.

Вопли матери привели его в священный ужас.

— Не сейчас, — бессвязно выдал сыну, отцепив его пальцы.

Вся сцена заняла считанные секунды, но их оказалось достаточно, чтобы Карина успела налететь на Нину, вцепившись в её волосы. Костя нелепо топтался рядом, не зная, что делать. Павлова что-то там кричала, а Нина даже и не думала сопротивляться. Подскочил к Павловой в попытке оттащить её от своей жены, но получилось паршиво, Нину повалило на нас.

— Мама! — за нашими спинами всхлипнул Егор.

— Карина, отпусти её! — заорал я Павловой на ухо, перехватывая её руки, но у той, похоже, была самая настоящая истерика, придавшая ей сил. Но больше меня пугала вероятность задеть Нину, ибо Карина яростно сопротивлялась, пару раз пнув меня в голень. Боли особой не ощущалось, но злости мне это предало, и я, со всей силой сжав её запястья, явно делая той больно, наконец-то оттащил эту ненормальную от своей жены. Смотреть на Нину было страшно.

— Чего стоишь?! — успел я рыкнуть Косте. Тот тут же подлетел к моей женщине и попытался увлечь её в сторону от меня и Карины, зажатой в тисках моих рук.

— Идиотка, да успокойся ты! — заорал на Павлову, отпихнув её, та полетела на пол и ошалело уставилась на меня, словно впервые видя. — Какого х… ты творишь?!

Она не ответила, лишь мотнула головой и разревелась.

— Хер с тобой, — бросил ей и метнулся к Нине.

Жена стояла у стены, согнувшись пополам, и хрипела, шепча что-то невнятное:

— Такое бывает. Это типично…

Хотелось схватить её в охапку и спрятать от всего остального мира, но я даже дотронуться до неё не мог, с ужасом осознавая, что сейчас случилось.

— Нина, тебе плохо? — несколько раз повторил я, прежде чем она хоть как-то отреагировала на мой вопрос. Её вид был настолько пугающим, что меня переполнил животный ужас.

Я подскочил к ней, пытаясь поймать её.

– Что вы там стоите?! Сделайте что-нибудь! — приказал врачу, который всё это время непонятно чем занимался, должно быть, наблюдал за нашей «маленькой» семейной драмой.

Нина опёрлась локтями на чьи-то руки. Её трясло — и меня вместе с ней. Как в замедленной съёмке она подняла голову на меня.

— Нина, Нина, слышишь меня?! – не оставлял я попыток докричаться до неё. Она попыталась что-то сказать мне, но покачнулась и чуть не полетела вперёд, поймал её, прижав к своей груди.

Она зашлась судорожным кашлем, который я ощутил буквально всем телом. Каждая клеточка во мне наполнилась липким ужасом от того, что сейчас происходило с женой.

У меня никак не получалось разобрать её слова, кашель и хрипы сотрясали её тело, а я держал её в своих объятиях и молился, лишь бы с ней всё обошлось, попутно ненавидя всех врачей этой чёртовой больнички, которые неизвестно где пропадали.

Наконец-то кашель перестал терзать её, и Нина словно замерла, чтобы… из её приоткрытого рта толчком выплеснулась кровь. Алые капли хлынули на мои ботинки.

— Бл… — завопил я на всю палату, — врача!

Толпа людей в медицинских пижамах всех цветов тут же материализовалась рядом. Я всё ещё сам продолжал держать Нину, и именно в этот момент она окончательно обмякла. Во мне мгновенно что-то умерло, и даже когда доктор мягко, но настойчиво попробовал забрать её у меня, я не отдал, лично аккуратно перенеся жену на каталку.

Они мчались по коридору. Я не отставал и всё время беспомощно молил:

— Спасите её. Пожалуйста! С ней не должно ничего случиться!

Любимая вдруг закашляла, и каталка резко остановилась на месте.

— Нина Евгеньевна, вы меня слышите? — позвал её врач. Жена шевельнулась, реагируя на чужой голос.

— Хорошо. Мы везём вас в операционную, у вас внутреннее кровотечение, судя по всему, гемоторакс. Нужно срочное оперативное вмешательство.

— Нет, — выдохнула она, чем окончательно добила меня.

— Что значит нет?! Нина, всё будет хорошо…

— Нет, — мотнула она головой, едва ворочая языком. — Я.. не даю… согласия…

Накатила очередная волна паники, путая мысли и сметая всё на своём пути. А в центре всей этой вакханалии лишь одно чёткое — что бы не случилось, она должна выжить.

— Я всё объясню.

Безумная кровавая улыбка проступила на её губах.

— Иди ты на хер… — неожиданно чётко проговорила Нина и потеряла сознание.

***

Операция шла несколько часов, на протяжении которых я полоумно метался по коридору. Долго убеждать врачей в том, что операция должна состояться при любом раскладе, не пришлось.

— Мы сделаем всё от нас зависящее, — заверил меня главный из них и закрыл дверь, оставив нас с Костей в коридоре. Мне столько всего хотелось ему сказать, но нужных слов никак не находилось.

— Я должен был предупредить, — виновато покаялся он, — но вы были недоступны.

На друга было страшно смотреть.

— Это, — после долгой паузы выдал я, — не твоя вина. Я сам всё разрушил.

Я отходил лишь раз, чтобы найти медсестру, которая бы присмотрела за Егором и вколола успокоительного Павловой, после того как сквозь стиснутые зубы поклялся придушить её, если с Ниной что-то случится.

— Я… Я не хотела, — заикалась Каринка, безостановочно теребя край блузки и не глядя мне в глаза. — Просто всё выглядело так… как…

— Я тебе всё сказал, — процедил сквозь сжатые зубы.

***

Новость о том, что операция прошла успешно, была самой счастливой и в тоже время самой горькой в моей жизни. Больше всего на свете я боялся, что сломал её окончательно.

***

Дни в больнице тянулись невыносимо долго. Я проводил часы, просто просиживая возле палаты жены, боясь отвлечься хотя бы на час. Казалось, что за этот час случится что-то непоправимое.

— Не сходи с ума, — требовал Костя, — она под охраной.

Он не понимал, что в жизни имеются такие опасности, от которых не способна сберечь ни одна охрана.

Я уезжал лишь пару раз. Первый раз чтобы взглянуть в глаза человеку, похитившему моего сына и наехавшему на Нину. Я бил его долго и с каким-то зверским упоением. Парень стенал и молил прекратить. Я не был зверем, но страх за любимых выбил из меня остатки человечности.

— Девчонку в дурку, лечиться.

— А этого?

— Ментам, пусть закроют… без разницы, за что, главное, чтобы Нину ни одна сволочь не потревожила.

С неё уже меня хватит.

***

Нина выжила. И пусть не желала меня видеть, я решил воспринимать это как хороший знак. Значит, в ней были силы сопротивляться, и я знал, что если это так, то моя девочка обязательно справиться со всем.

Егора активно готовили к выписке, врачам пришлось продержать его в больнице какое-то время, стабилизируя состояние ребёнка — пережитый стресс заметно отразился на его состоянии.

Все эти дни я старательно игнорировал присутствие Карины поблизости, даже когда ненадолго заглядывал к сыну. Впрочем, она и сама не особо добивалась моего внимания, виновато опуская голову каждый раз, когда я появлялся на пороге палаты.

Она подошла ко мне в тот день, когда они с Егором должны были отправиться домой.

— Хочешь, я скажу ей, что это я во всём виновата?

Медленно поднял голову на Павлову, удивлённо уставившись на неё.

— Придумаю что-нибудь? Ну, что я тебя там… опоила, угрожала или ещё что-нибудь.

— По-моему, ты перечитала женских романов.

— Я не читаю женские романы! — вспыхнула она, но быстро взяла себя в руки под моим тяжёлым взглядом. — Без разницы. Я найду что ей сказать.

Усмехнулся.

— Нет, не хочу.

— Илья, я хочу помочь…

— Нет, я сказал, — повторил куда с большим нажимом. — Я вообще хочу, чтобы ты с этого дня обходила мою жену за километр.

— Я… я не хотела причинять ей вред. Наверное, у меня окончательно снесло крышу после встречи с матерью. Но мне правда… очень жаль. Я должна хоть как-то тебе помочь.

Снова качнул головой.

— Нет, Карин. Мне не нужно помогать. Ибо во всём, в первую очередь, виноват лишь я один…

***

Нина

Настоящее время

Наш круг замкнулся. Теперь вся наша странно-страшная история лежала у меня как на ладони, со всеми своими невероятными совпадениями и подробностями.

— Она всё равно пришла.

— Знаю. Извини…

— Прекрати! Прекрати, — стукнула от души по коленям. — Я больше не могу слушать твои извинения, и тон этот… Илья… мне от твоего осознания вины абсолютно не легче. Даже наоборот. Это украденное счастье. «Я переспал с ней случайно, хотя мог и не делать этого». А я теперь что должна? Роптать на судьбу, что лучше бы ты смог…

Он с чувством провёл руками по лицу.

— Теперь ты знаешь всю мои историю. Добавить больше нечего, кроме того, что, несмотря на нагромождение лжи, я всегда был честен по отношению к тебе в своих чувствах.

— Лучше бы не добавлял, — вздохнула я. — Хотя… Ещё вопрос. Зачем ты прислал мне ту психологиню?

— Кого?

— Ну ту фифу-психолога, которая решила учить меня жизни и позитивному мышлению.

— Когда это было?

— В больнице.

Он завис, после чего медленно проговорил:

— Я никого к тебе не отправлял. Твоего терапевта не было в стране, но и я сам чувствовал, что ты… вывозишь. Правда, твои слова перед операцией напугали меня до чёртиков, но после ты была вполне в себе. Злилась, ненавидела… но это было лучше слепой апатии после… смерти мальчиков.

Его слова меня удивили. В последнее время мне нравилось думать, что он меня совсем не понимает, а тут… вон, целая порция проницательности.

— Так, а психологиня-то откуда взялась?

— Я не приводил, — повторил он. После чего глубоко задумался. — Наверное, это Костя. Больше некому. Там всё время охрана дежурила, и никого чужого бы не пропустили.

Я не удивилась. Костя? Пусть будет Костя.

Мы ещё немного помолчали, глядя на восходящее солнце. А потом я медленно поднялась на ноги.

— Я пойду.

***

После его рассказа на душе остался горький осадок. Но такой… словно приглушённый и не очень яркий. Наверное, я перегорела, потому как особо сильных эмоций от рассказанного Ильей у меня не возникло. Лишь лёгкое чувство растерянности: «А что дальше? Вот сейчас, когда все карты вскрыты и никаких тайн больше не осталось или почти не осталось. Что дальше?»

В нашей прежней жизни была поставлена жирная точка, и теперь каждого ждал свой путь. Передо мной лежал весь мир с его возможностями, а Илью… Илью ждали Карина и Егор. Мысль эта мне не нравилась — словно бы я проиграла сражение сопернице, — но с ней приходилось мириться. С тем, что мой муж (всё ещё муж) уже принадлежит другим людям, и я априори ничего не могу с этим поделать.

Стало вдруг обидно, хоть и не настолько, чтобы совсем уж раскисать из-за этого или лить слёзы. Просто… Чёрт возьми, конечно же, я его любила! Любила много лет и имела полное право на то, чтобы по-своему тосковать по этой сволочи.

Мысли путались, приводя к полной сумятице в голове и вместе с тем заставляя ускорить шаг. В итоге до коттеджа я практически добежала. Благо что на горизонте уже вовсю царствовало солнце, освещая мне путь и позволяя не свернуть шею.

— Нина Евгеньевна, всё в порядке? — выросла непонятно откуда тень охранника.

— Да, — смущенно бросила я, всё ещё не привыкшая к тому, что мы можем иметь охрану, и шмыгнула в дом. Здесь стояла полнейшая тишина. Слава богу, Пашка всё ещё спал. Метнулась к лестнице и, преодолев её в несколько шагов, скрылась в выбранной мною неделю назад комнате. Сердце как ненормальное громыхало в груди, затрудняя дыхание, но отнюдь не из-за травмы или скорости шага.

Прижав ладонь к основанию шеи, всё пыталась успокоиться, никак не понимая, из-за чего так переполошилась. Разве я не готовила себя к тому, что признания мужа не пройдут для меня бесследно?

В качестве ответа дверь в спальню резко распахнулась. Наверное, даже стукнула бы о стену, но в последний момент Илья придержал её.

— И это всё?! Всё, что ты мне можешь сказать, — «я пойду»?! — возмущению Нечаева не было предела. Впрочем, как и моему.

— А что ты ещё от меня хочешь?!

Ругались мы громким шёпотом, невольно подстроившись под тот факт, что в соседней комнате спит не в меру впечатлительный ребёнок. Со стороны это, может быть, выглядело смешно, но на деле меня не покидало желание огреть его чем-нибудь тяжёлым. Хотя, судя по лихорадочному блеску в глазах Ильи, он бы тоже не отказался свернуть одну конкретную шею.

— Не знаю, хоть что-нибудь! Тебе не кажется, что я тоже в этой истории заслужил хоть какой-нибудь обратной связи?!

Я задохнулась от возмущения. За все годы брака он всего лишь несколько раз разговаривал со мной таким обвиняющим тоном. И то последний из этих раз выпал на сцену раздела имущества.

Фыркнула.

— Ты издеваешься надо мной? Какую ещё обратную связь?

На мгновение он стушевался, но быстро взял себя в руки, нагло заявив:

— Например, что эти годы тоже для тебя что-то значили.

Мои брови медленно поползли вверх:

— Ничего не перепутал? Вообще-то, это ты разрушил наш брак!

— Да я и не отрицаю. Но это не говорит о том… что я не люблю тебя и не нуждаюсь в твоей любви.

Оторопело моргнула. И лишь сильно позже до меня дойдёт, что для Нечаева это был целый подвиг — заявить о своих желаниях и уж тем более о своих потребностях.

Но пока я была во власти яростного негодования.

— С Кариной своей о любви будешь говорить! — ощетинилась, почувствовав болезненный укол. Сразу же вспомнилось, как ехала за рулём и планировала врезаться в ближайший столб от безысходности и того ужаса, который он сотворил с моими чувствами.

— Да при чём тут Карина?!

— Не знаю, как на самом деле она относится к твоему присутствию рядом со мной, но я бы на её месте не одобрила.

Илья устало вздохнул.

— Слушай, я уже… устал повторять, что между ней и мной ничего нет. Мы являемся родителями Егора, я чувствую за неё определённую ответственность, но на этом всё. Ты понимаешь?

— И что ты предлагаешь? Смотреть, как ты опять мечешься между мной и ними?

Он провёл ладонью по лицу.

— Я не собираюсь метаться, ни между кем.

— Интересно. Тогда как ты себе представляешь нашу жизнь?! Будем жить под одной крышей большой дружной семьёй?

Он издал непонятный звук, очень похожий на рык.

— Да что ж у тебя за талант-то такой всё переворачивать?! Услышь меня. У меня. С Кариной. Ничего. Нет. Всё. Они с Егором уехали.

Я непонимающе нахмурилась и неуверенно пробормотала:

— Ну да, операция…

— Да нет же. Они уехали окончательно. Особенности состояния Егора таковы, что для него лучше проживать в непосредственной близости от медицинского центра. Сейчас с ним всё в порядке, но он будет расти, нагрузки на организм будут меняться, и никто не может предсказать, как это отразится на его здоровье. Поэтому им лучше остаться там, где они сейчас…

— А ты? — уточнила испуганно.

— А я тут, как видишь.

Замолчали. Я с сомнением смотрела на Нечаева, словно боясь поверить в услышанное.

— Ты вот так вот просто отпускаешь сына?

Он покачал головой.

— От того, что Егор будет жить в другой стране, я не перестану быть его отцом или любить его. Но наш с Кариной гордиев узел давно нужно было разрубить.

— Я не понимаю.

Илья вздохнул и сделал шаг вперёд, я же отступила к окну, прижавшись поясницей к подоконнику и схватившись за него пальцами, будто боясь рухнуть вниз.

— Чего именно?

— Ты же можешь построить с ними полноценную семью, «папа, мама, я»…

— Не могу. Потому что у меня с ними нет семьи. И не было. У меня в жизни был только один настоящий дом — и он там, где ты.

— Нет, — вдруг совсем жалобно попросила я. — Не начинай. Это нечестно по отношению ко мне.

— Знаю, — с не меньшей горечью отозвался Илья и сделал ещё один шаг ко мне. — Но я столько лет тормозил проявление своих чувств, боясь, что если покажу тебе себя настоящего, то… попросту отпугну тебя.

— У тебя это получилось.

Кивнул и сделал финальный шаг ко мне, оказавшись совсем близко.

— Но теперь ты можешь видеть меня всего. Такого… какой я есть.

Кто-то из нас нервно сглотнул.

— Илья, я правда не понимаю, к чему вся эта демагогия.

— Всё просто, — печально улыбнулся он одним уголком губ. — Я наделал много разной фигни, и судя по всему, мне ещё только предстоит разгрести её. Но я точно знаю, что если сейчас отпущу тебя, даже не попытавшись, то никогда не прощу себе этого.

Наконец он преодолел последние сантиметры, разделявшие нас, и оказался практически вплотную прижатым ко мне.

— Мне столько всего нужно тебе сказать.

— Я и так сегодня услышала достаточно, — продолжала сопротивление я, скорее на автомате, чем осознанно, поскольку уже начинала тонуть в глубине его глаз.

— Но не главное.

— И что же в этой истории главное?

— Только одно. Я люблю тебя. Самую великолепную и невероятную женщину. Самую сложную и упёртую. Самую отважную и благородную.

Он говорил это с жаром, уперевшись в подоконник, словно захватив меня в кольцо своих рук.

— По-моему, ты опять выдумал себе образ, — чуть хрипловато пробормотала я, ощущая его дыхание на своей коже.

— Возможно, — пожал он плечами. — За эти месяцы я узнал о тебе столько, что у меня голова кругом.

Я едва не подавилась.

— Боюсь спросить, что именно.

— Многое, — уже более смело улыбнулся он и коснулся моей щеки. — Например, ты единственная из всего моего окружения оказалась способна на человеческие поступки.

Непонимающе нахмурилась, поэтому ему пришлось пояснить.

— Ты рисковала своей жизнью ради чужого ребёнка, даже зная, что он результат моей тебе измены.

— Дура.

— Отважная.

— Отвага и слабоумие, никак иначе.

— Отважная, — повторил он и поцеловал меня.

Шокировано замерев, я отчаянно прислушивалась к своим ощущениям. Но разобраться в них оказалось слишком непростым делом. Единственное, что я смогла вычленить, так это то, как пылают мои уши. Зато Илюха, видимо, решил идти до конца. Потому что поцелуй всё никак не заканчивался. Впрочем, он не напирал и даже не наглел, мягко и несмело касаясь моих губ.

Вот тут-то я и решила психануть по полной, с силой оттолкнув Нечаева от себя. Он не сопротивлялся и действительно отступил назад, вскинув свой взгляд на меня. Наши глаза встретились… и я уже была готова послать его на хер, но замерла, словно увидев перед собой абсолютно другого человека. Он не выглядел тем самым Нечаевым, способным пробить любую стену на своём пути, каким я привыкла видеть его все эти годы, — сейчас он очень напоминал испуганного мальчишку. Не знаю, что из этого всего меня прошибло, но уже в следующий момент я сама налетела на него и повисла на его шее.

— Ненавижу тебя, — выпалила со всей страстью, на которую только была способна.

— А я тебя люблю, — с неимоверно серьёзным видом повторил Илья и опять попытался поцеловать меня, но я отвернула голову. Впрочем, он не растерялся и скользнул губами по моей щеке, переходя на мою шею.

Сердце в груди в очередной раз сменило свой ритм — на обескураженно-взволнованный.

— Ненавижу, — напомнила ему и… ухватилась за его плечи будто за спасательный круг.

***

Секс в это утро получился болезненно-опьяняющим и отупляюще-безрассудным. В нём не было ничего красивого, плавного или нежного, да и великой страсти тоже не было. Скорее дурацкое желание доказать друг другу неведомо что.

Я не сдерживала себя в проявлении злости, кусаясь, царапаясь и с нажимом цепляясь за его спину, на которой, кажется, к концу действа и живого места не осталось. Наверное, мне всё же хотелось сделать ему больно.

Чего хотел сам Нечаев, я так и не поняла, но он тоже был резок и порывист, словно торопился, наверное переживая, что в самый последний момент я решу прекратить.

Всё происходило будто бы не со мной, а в каком-то дурацком фильме. Оргазм нахлынул быстро и какой-то невзрачный, впрочем, это не имело никакого значения. Ведь происходящее имело лишь одно предназначение — разрушить всё до основания. Сжечь последние мосты и оборвать нити.

Когда после Илья попытался прижать меня к груди, я выскользнула из его объятий, совершенно не стесняясь своей наготы, как будто лишая секс даже остатков интимности.

Моего самообладания хватило лишь на банальное:

— Если любишь, отпусти.

***

Мы уехали с острова в обед. Пашка смотрел на меня несчастным взглядом, но так и не решился спросить: «А как же Илья?», видимо, что-то прочитал по моему отрешённому лицу.

На этот раз я знала точно, это конец. Понимала, что сделала то единственное, чего он никогда не сможет мне простить, — отвергла его чувства, ведь именно этого он боялся — быть уязвимым.

Глухие рыдания застряли где-то у меня в горле, но слёз не было. Я верила, знала, что так будет лучше… для обоих. Ведь я так и не смогла его простить до конца, а дать ему свою любовь с кучей обид и подозрений было слишком нечестно по отношению к нам обоим.

— У него всё будет хорошо, — шептал внутренний голос, хоть и без особой веры. — Он справится.

Лишь однажды я позволила себе печально шмыгнуть носом — при въезде в посёлок. Пашка сразу прижался к моему плечу и уверенно заявил:

— Мы справимся.