Часть 2. Пустоты настоящего. Глава 8.

Мир ворвался в сознание ярким светом и миллионом неотфильтрованных звуков, вызвавших во мне приступ неконтролируемого ужаса. Вот только сделать с ним я ничего не могла: тело не подчинялось никаким сигналам мозга, да и руки, как позже выяснилось, были зафиксированы бинтом по краям кровати. Панический крик так и застрял где-то в гортани, встретившись там с дыхательной трубкой, правда, и об этом я тоже пока не знала, придя в ещё большее смятение от происходящего и попытавшись покрутить головой в разные стороны, чтобы осмотреться. Пока чьи-то руки не поймали меня.

— Тс-с-с-с, Нина, успокойтесь. Вы интубированы…

Зрение возвращалось медленно, сквозь слёзы и резь в глазах фокусируясь на незнакомом лице.

— У вас было лёгочное кровотечение, пришлось провести оперативное вмешательство.

Врач говорил медленно и спокойно, как с маленькой, но я продолжала смотреть на него полными ужаса глазами, не в силах вспомнить ничего из того, что было до…

— Вы меня понимаете? — на всякий случай уточнил мужчина. — Если да, то моргните.

Я моргнула, скорее на автомате, чем осознанно, но его это удовлетворило.

— Отлично, я сейчас проверю ваши показатели, и, если всё в порядке, мы вас экстубируем.

Вокруг меня засуетилась медсестра, проверяя показания приборов.

— Хотите, позовём вашего мужа? — с налётом восхищения предложила девушка. — Он всю клинику уже затерроризировал, пока вы были на операции и не пришли в сознание.

Мужа? В голове бродил неясный туман, смешавший меж собой обрывки воспоминаний. Мужа я помнила. Правда, в мозгах промелькнул образ совсем молоденького парня, такого, каким он был в день нашего знакомства — дерзким и излишне самоуверенным. Нет, Нечаева я абсолютно точно помнила, а вот всё остальное…

Но несмотря на это, отрицательно покачала головой. Отчего-то видеть Илюху совсем не хотелось. Ни молодым, ни старым…

— Итак, Нина, — наклонился ко мне врач, — сейчас мы будем проводить процедуру экстубации. Вы понимаете, что это означает?

Опять моргнула. Смешно, но порядок действий при проведении экстубации в сознании я помнила лучше, чем все последние события собственной жизни.

Врач быстро проговорил мне уже знакомый алгоритм, после чего поднял изголовье кровати.

— Ну что, поехали?

Много времени сама процедура не заняла, а вот потом… Потом я зашлась в удушающем приступе кашля, где на каждый спазм тело отзывалось диким приступом боли, особенно в области грудины. У меня даже в глазах потемнело. Опять.

Кажется, там что-то было про оркестр и танцы народов мира… Всё это время медсестра старалась меня поддерживать, а врач услужливо держал наготове маску с кислородом, но их забота лишь раздражала, как если бы они мешали мне заниматься чем-то важным. Например, разваливаться на части. Судя по ощущениям, мне хотелось именно этого.

Наконец-то задышала сама. Правда, впечатление было такое, словно я училась делать это заново.

«Этап первый. Доставка кислорода из внешней среды в альвеолы», — услужливо подкинул разум ненужную информацию.

Впрочем, даже это меня особо не спасло, когда в следующий момент дверь в реанимацию распахнулась (а мы могли быть только в ней) и в палату ворвался растрёпанный Нечаев. За ним неслась возмущённая женщина в белом сестринском костюме:

— Это реанимация, что вы себе позволяете?! Здесь же стерильно…

«Плевать он хотел на вашу стерильность», — вскользь подумалось мне, прежде чем мой взгляд встретился с Илюхиным. Дыхание опять сбилось, а сердце замерло в груди… Дай оно сейчас остановку, я бы даже не удивилась, услышав противный писк кардиомонитора. Но моё сердце оказалось крепче, чем я предполагала.

Его глаза цвета вязкого шоколада уносили меня куда-то на глубину, где он тонул — от боли, вины и отчаяния. Отчего-то сегодня его эмоции читались проще обычного. Как если бы всё было на поверхности… Воспоминания, всё это время прятавшиеся в пелене моего сознания, вдруг сложились в единый пазл, явив внутреннему взору обезображенный пейзаж нашей семейной жизни.

Больно не было. Вроде бы и вспомнились и Карина, и Кузнечик… Но вот пустоты, коих было не счесть внутри моей израненной души, вдруг засквозили. В голове крутились уже знакомые вопросы: «Зачем? Почему? Как?» Могла, конечно, раскиснуть и рухнуть в уныние, но я решила — хватит, поэтому первое, что я сказала, вновь обретя голос, было:

— Уйди.

***

Мои дни в реанимации, а после и в больничной палате, выдались однообразно скучными. Я много спала, потом ещё немного спала и снова спала. Наверное, всё дело было в успокоительных и обезболивающих, что наполняли мою кровь и дурманили моё сознание. Мозг мой работал плохо, за что я была ему безмерно благодарна — чувствую, если бы я в трезвом уме попыталась осмыслить случившееся, то лампочки у меня перегорели бы влёт.

В моей палате почти безвылазно торчал Костя и непрерывно о чём-то нудел. Высокопарно заверяя меня, что всё обязательно будет хорошо и что самое главное в этой ситуации то, что я осталась жива. Я могла бы и поспорить, но смысл? Проще было проваливаться в царство сна каждый раз, когда Козырев заводил свою шарманку. И стыда по этому поводу я не испытывала. Где-то на уровне подсознания понимала, что ему тоже нет веры, вот только причины сформулировать до конца у меня никак не выходило.

Илья тоже время от времени появлялся в палате, безошибочно выбирая моменты, когда мы оставались один на один. Хотя возможно, он просто давал окружающим установку нас не беспокоить. В такие моменты я прибегала к излюбленной стратегии, упрямо пытаясь провалиться в сон, но, в отличие от Козыревского, присутствие мужа держало меня в безостановочном тонусе.

Нечаев брал стул, садился возле кровати, пока я старательно притворялась трупиком, тяжко вздыхал и тоже замирал, практически не производя звуков. Но я кожей чувствовала его взгляд, который блуждал по моему лицу, в конце концов замирая где-то в области шеи. Так мы с ним и сидели: час, два… пока он резко не подрывался на ноги и не уходил в никуда.

Только после этого мне доставало сил распахнуть глаза…

***

В тот день он пришёл позже обычного, я, если честно, даже успела попереживать, что вообще не придёт. Переживание было мазохистское и нелогичное, но оно было… И стоило мне увидеть Илью, как я резко жмурила глаза, сжимая руки, скрытые одеялом, в кулаки, словно пытаясь удержать себя на поверхности бытия.

На этот раз он просидел всего лишь минут двадцать, после чего выдал:

— Я знаю, что ты не спишь, можешь не притворяться.

Невольно крякнула.

— Не тебе говорить про притворство, — на самом деле я не планировала скандалить, по крайней мере сейчас, когда на ноги даже встать не могла без посторонней помощи. Говорить было больно и трудно, всё время хотелось кашлять, но я всё же решила, что это не так уже важно в сравнении с тем, что он натворил.

— Ты права, — без всякой бравады согласился он.

Мы ещё немного помолчали, пока не спросила о главном:

— Егор… он твой?

Вопрос прозвучал странно, и если честно, то у Нечаева были все шансы вывернуться, но он ими не воспользовался, устало проведя рукой по шее и поставив точку во всей этой истории длиною в шестнадцать лет:

— Мой.

Наверное, я всё же на что-то надеялась. Например, что Нечаев зайдётся смехом и скажет, что я выдумщица, обязательно найдя всему правдивое объяснение. Возможно, даже поведает что-нибудь в духе индийских страстей — его подставили и ребёнка ему подкинули, а он, как благородный рыцарь, решил его не бросать. Вот только загвоздка в том, что Илья не походил на рыцаря, и врать мне он, по ходу дела, больше не собирался.

— Понятно, — голосом, полным разочарования, констатировала я.

Муж встрепенулся, едва не подпрыгнув в кресле:

— Что тебе понятно?!

Звучало грубо. И я скривилась, не в силах сдержать своих эмоций.

А Илюха нервно захохотал, запрокинув голову к потолку. Мне даже в какой-то момент показалось, что он попросту двинулся крышей на почве случившегося. Но это было бы слишком легко. Нечаев быстро взял себя в руки и, резко подавшись вперёд… коснулся моего плеча. Я не ожидала этого и — то ли от испуга, то ли от отвращения — дёрнулась вбок, пресекая прикосновение. Рёбра и грудина тут же отозвались болью. На глазах выступили слёзы, но я была рада ей. Лучше чувствовать боль физическую, чем… всё остальное.

Впрочем, он растолковал всё верно и больше не предпринимал попыток до меня дотронуться.

— Ты ничего не знаешь, — отводя взгляд, проговорил муж.

— Твоими стараниями, — напомнила я. — Но даже моих знаний достаточно, чтобы понять, какой же ты… мудак.

Рот двигался сам, на автомате выдавая слова, фразы, звуки… Мне всё чудилось, что это не я сейчас разговариваю с человеком, которого когда-то любила больше жизни. От меня там было только тело — израненное, потрёпанное, беспомощное. А мой дух… Мой дух был сильнее всего этого. И именно в этот момент я наконец-то решила: а какого, собственно, хрена?!

В последнее время моё желание жить неумолимо стремилось к нулю. А тут… злость на мужа вдруг заставила что-то в душе сместиться с мёртвой точки. Не скажу, что жизненная энергия прямо-таки забурлила во мне, но где-то на горизонте замаячил если не рассвет, то хотя бы его предвестники.

— Мудак, — не стал спорить Илья, — но всё далеко не так, как ты это видишь.

— Да? — выразительно изогнула я бровь. — Это легко определить. Ты спал с ней?

Он замер, будто окаменев. Нервно задёргались желваки, реагируя на с силой сжатые челюсти.

Реакция получилась более чем красноречивой. Я до последнего надеялась, что соврёт… Как если бы это было показателем того, что ему не всё равно.

Но Илья решил не оставлять нам шансов, шепнув:

— Да.

Теперь настала моя очередь нервно смеяться. Только мне, в отличие от супруга, каждый звук давался с неимоверным трудом.

— Что, собственно, и требовалось доказать.

Мои слова прозвучали как приговор. Илья мотнул головой и… сорвался со стула, вдруг упав на колени перед кроватью. И если вы вдруг решили, что он, каясь, решил так грехи свои замолить, то вы сильно ошиблись.

Нечаев уткнулся лбом в край кровати. Я же предприняла ещё одну попытку отодвинуться подальше, муж на это никак не отреагировал, чего не скажешь о моих рёбрах.

Атмосфера между нами потяжелела и стала какой-то… вязкой. Дыхание давалось с трудом, и дело тут было не в ранах.

— Я не знаю, как всё объяснить, — наконец-то нарушил он молчание. — Понимаешь, всё одновременно так… и не так.

На меня не смотрел, говоря куда-то вниз. При этом я видела — по его спине и побелевшим пальцам, вцепившимся в край кровати, — что он весь был натянут, как тетива лука.

— Есть вещи, которые просто нельзя оправдать.

— Я не хочу оправдываться…

— Тогда чего ты хочешь?! — мой голос сорвался, демонстрируя нотки истеричности. Не получилось у меня сохранить спокойствие.

Муж медленно поднял на меня голову, и я заглянула в его глаза. Слёз в них не было, но по взгляду было всё равно понятно, что он ни разу не в порядке, словно проживал свою собственную агонию.

— Чего я хочу? — хрипло повторил он. — Чего я хочу? Чтобы всё было хорошо…

Звучало смешно. О чём я ему и сказала:

— Смешно.

— Наверное, — не стал спорить Нечаев, крутанувшись на полу и усевшись спиной ко мне. — Без понятия, чего хочу. Давно уже без понятия. Всё так запуталось…

— Мне тебя пожалеть? — не удержалась от сарказма. Во мне слишком много яда, который явно требовал, чтобы его выпустили наружу.

— Нет. Но… возможно, когда ты выслушаешь меня, всё будет выглядеть не столь… двойственным.

— Нет.

— Нина, послушай, — выпалил Илья, обернувшись на меня, но я перебила:

— Нет, нет, нет!

— Нина!

— Нет!

Он подскочил с пола и заметался, аки раненый зверь, по палате, неустанно ероша свои волосы.

— Понимаешь, мы с Кариной…

— НЕТ! — рявкнула я, с ужасом понимая, что у них с Павловой даже было их общее «мы».

Илья, наконец, остановился и безумным взором уставился на меня.

— Я не хочу ничего слушать! Не хочу знать! — всё-таки расплакалась, перейдя на крик. — И видеть тебя! Знать — не хочу! Ничего не хочу…

Вид у мужа был такой, словно он хотел лишь одного — провалиться сквозь землю. Думала, выскочит сейчас в коридор, но Нечаев удивил, вернувшись к кровати и вновь опустившись на колени, прижимаясь лбом… к изгибу моего локтя. Я одновременно и хотела, и не хотела избежать контакта к ним.

— Прости меня, — тихо попросил он. — Прости, что сделал это с тобой, с нами…

От его слов стало больнее, но я не вырывалась, с жадностью впитывая каждое слово.

— Я действительно о многом врал тебе. Но… я всегда был честен, когда говорил, что люблю тебя. И я… люблю тебя.

Отчего-то я ему верила. Или просто хотела верить. Но, как оказалось, на одной любви далеко не уедешь.

— Уйди, — сквозь рыдания потребовала я.

— Это действительно то, чего ты хочешь?

— Да. Чтобы ты ушёл… и развода.

Глухой удар о пол последовал почти молниеносно, словно рассекая нашу реальность на до и после.

— Услышал тебя, — в конце концов процедил он, медленно вставая на ноги.

Больше он не проронил ни слова, и лишь дойдя до двери, обернулся, бросив на меня взгляд… полный чего-то тёмного и отчаянного. А ещё мне почудились слёзы, готовые сорваться с его ресниц, но поручиться за это я не могла. Мы смотрели друг на друга минуту, две, три… а потом он ушёл, тихо прикрыв за собой дверь.

Я осталась в палате одна — лежать реветь и смотреть на свежие капли крови подле моей кровати.

***

— Попробуйте найти плюсы в сложившейся ситуации, — преувеличенно оптимистичным тоном предложила психотерапевт. Я смерила её презрительным взглядом и подумала, как же скучаю по своему терапевту Оксане, к которой периодически ходила в течение нескольких лет.

Её любимой присказкой была следующая фраза: «Временами дерьмо случается со всеми, независимо от того, хороший ты человек или нет, и это просто нужно принять». Как мне казалось, я приняла, но потом явилась эта позитивная барышня, которая неизвестно с чьей подачи решила, что меня нужно спасать. Причём делала она это крайне бездарно и топорно, объявив едва ли не с самого порога:

— Я пришла вас учить позитивному мышлению.

Мне даже икнулось от неожиданности.

— Это вас мой муж послал?

— Нет, что вы, что вы, — излишне поспешно замотала она головой, чем навела меня на мысль, что без Нечаева здесь всё же не обошлось.

«Ну что ж, вот выпишусь, и устрою ему такой позитив!» — злобно пообещала самой себе.

Следующие полчаса психологиня вещала о том, что не стоит циклиться на жизненных бедах. К этому времени я уже могла садиться и вставать, хотя собственным ногам не доверяла, словно боясь того, что они подведут меня в любой момент. Но к концу позитивистской речи я уже была готова наплевать на свои страхи, встать и побежать, лишь бы подальше от этого оплота принятия, осознанности и смирения.

— А не пойти ли вам… на хрен, — в какой-то момент выдала я, вконец утратив самообладание. На самом деле, на саму деваху мне было абсолютно параллельно, но тот факт, что через неё Илья пытался как-то сгладить свои грешки, бесил неимоверно.

— Вы слишком агрессивно настроены, — вздохнула моя спасительница. — Это вам мешает…

— Сейчас мне мешаете вы, — закатила я глаза, поражаясь неспособности людей понять очевидное.

— Это в вас сейчас сопротивление говорит. Такое бывает, когда старые сценарии поведения…

Костя зашёл в палату ровно в тот момент, когда я, всё же решившись сползти с кровати, доковыляла до окна, где на подоконнике стояла простенькая, но вполне весомая ваза.

— Как ваши… — начал Козырев, но оторопело заткнулся, став свидетелем живописной картины: я таки осилила подъём вазы и швырнула её в сторону психологини. Та противным голосом взвизгнула и подлетела к застывшему истуканом Косте в попытке спрятаться за его спину.

— Да что вы себе позволяете?! — верещала она. — Вы точно сумасшедшая! Психованная! Я буду жаловаться!

— Скажите мне то, чего я не знаю, — устало ухмыльнулась я и побрела обратно к кровати. На душе было на удивление тепло, как если бы чужое мнение меня больше не трогало.

Правда, формулировка «вы точно сумасшедшая», наводила на мысль, что, возможно, девушка успела до этого пообщаться с Кариной. Впрочем, мне было пофиг. Своим терапевтом я её не воспринимала, исповедоваться не собиралась, следовать советам — тем более.

— Дура! — пискнула девица.

— А вы постарайтесь мыслить позитивно, — проворковала я ей, — если не получается, то это всё ваше сопротивление, — добавила с приторной улыбкой, больше напоминавшей оскал. После чего потребовала: — Костя, убери её куда-нибудь, пока я ей шею не свернула.

Спорить Козырев не стал.

Когда он вернулся, я уже снова устроилась на постели и развлекала себя тем, что подкидывала в воздух пульт от телевизора, будто заправский жонглёр. Ключевое слово — «будто».

— Зачем ты так? — покачал головой друг.

— С пультом?

— С психологом. Она же помочь хотела…

Хмыкнула.

— Самоутвердиться она хотела. А на меня ей было глубоко… фиолетово. Гонорар свой отрабатывала. Кстати, можешь передать Нечаеву, что это было его самое хреновое вложение денег.

— А при чём тут он? — попытался защитить дружка Козырев, за что получил мой полный сарказма взгляд. — Ладно. Проехали. Ты как?

— Отлично, — соврала. — Строю план мести. Как ты думаешь, что лучше стребовать себе — виллу на Фиджи или квартиру на Майорке?

— Ты сейчас серьёзно? — не на шутку напрягся Костя, должно быть не веря в мою корыстность.

— Более чем. Хотя нет, — щёлкнула пальцами, — ты прав. Есть же более извращенный вариант. А что, если продать свою долю бизнеса его конкурентам?

— Нина!

— Нет, ну положено же мне что-то там при разводе. Судя по интернету — половина.

— Ты ёрничаешь.

— Нет, Костя, я пытаюсь жить дальше.

Мой собеседник устало покачал головой и сел рядом.

— Слушай, — с гипертрофированным энтузиазмом обратилась я к нему, — а ты, как его безопасник, должен же быть в курсе всех его делишек?! Открой мне какую-нибудь Илюхину схемку. Вот такусенькую, — изобразила пальцами известный жест «на донышке», — я его вот за это засужу.

— Нина, — в который раз повторил Костя, — ну ты же не такая.

— Забавно, — тут же сдулась я, сворачивая весь свой цирк, — оказывается, все вокруг знают, какая я, все… кроме меня. А я вот не знаю.

— Ты замечательная, — попробовал он сгладить мои остроты.

— Ага, — окончательно приуныв, не стала спорить. — Проехали. Лучше расскажи, как ты? Как Ева? Как дети? А то ты торчишь у меня тут целыми днями, надеюсь, не в ущерб семейной жизни…

На самом деле я несла всё, что приходило мне в голову, отдаваясь потоку сознания, в надежде отвести фокус чужого внимания от своей израненной души. Но получилось на удивление метко.

— Мы разводимся, — огорошил меня Козырев, при этом пристально глядя на меня, словно оценивая реакцию.

— Как?! — ужаснулась я, закрыв рот ладонью.

— Вот так вот, — развёл руками приятель. — У нас в последнее время с Евой всё непросто было…

— Это из-за меня, да?! — выпалила я, на что Костя тут же пошёл пятнами, но я особо не придала этому значения, продолжив: — Из-за того, что ты всё время нянчился со мной и решал наши с Нечаевым дела?

— Нет, — хрипло отозвался он. — У нас давно это было… Знаешь, мне кажется, что наш брак в принципе был ошибкой… Мы тогда сильно поспешили.

Нахмурилась.

— Но ты же говорил, что она особенная.

— Особенная, но… видимо, не для меня. Мы только мучили друг друга.

Я задумалась, с головой уйдя в свои мысли, Косте даже пришлось коснуться моего локтя.

— Эй, ты со мной?

— А, что? Да. Слушай, а давай напьёмся? Отпразднуем крах моей веры в институт брака.

— Тебе же нельзя.

— Ну мы по чуть-чуть… — и вновь жест «на донышке».

— Нина, — с упрёком протянул он.

— Да что Нина?! Я уже больше тридцати лет Нина и чертовски устала от того, что все учат меня жизни.

***

Дни сменялись неожиданно резво, а я вместе с ними шла на поправку. Этот период запомнился мне обилием разговоров и попытками наметить хоть какой-то план на жизнь.

— Я его убью, — бушевала одним прекрасным утром мама, ворвавшись в мою палату. — Где эта скотина? Я его на кусочки порву, — правда, её праведный гнев крайне быстро сменился приступом ужаса. — Ты только посмотри на себя! Что он с тобой сделал? А я ведь всегда предупреждала, что от этого брака ждать добра не стоит!

Я бы могла напомнить ей многое другое, но не стала, в конце концов, сейчас мама была на моей стороне, а всё остальное — такие мелочи.

От Гельки, если честно, я ждала ещё более бурной реакции, вплоть до реального предложения найти киллера, чтобы тот отстрелил Нечаеву яйца. Но к моему удивлению, подруга выдала совершенно иную реакцию, придя ко мне зарёванной и подавленной.

— Мне так жаль, — шепнула она и чмокнула меня в лоб.

— Эй, эй, — возмутилась я. — Не торопись меня хоронить, рано ещё.

— Я не хороню, я переживаю. А ведь вы с ним были такая пара! Вам все завидовали. Может быть, всё ещё наладится…

В этом месте я глянула на подругу как на идиотку и задумалась: а не настало ли время пересмотреть наши отношения?

Встреча со смертью лицом к лицу сделала меня безапелляционной в принятии решений.

Илья всё это время держался где-то в стороне, ни разу так и не появившись в моей палате. Но я интуитивно знала: он рядом и наша встреча повторится ещё не раз.

А вот приход Карины накануне моей выписки я предсказать не смогла.