Глава 7.

Илья

Отец всегда говорил, что от меня одни неприятности. Даже не знаю, что именно изначально сподвигло его сделать такой вывод, но уже годам к восьми я прекрасно усвоил одну простую и неприглядную истину: моему родителю было бы на порядок проще, будь у него другой сын, ну или не было вовсе. К этой информации в разные годы своей жизни я относился неоднозначно. Были дни, когда его ворчание и вечно недовольные речи проходили мимо меня, не вызывая ничего кроме раздражения. Но бывали и такие моменты, когда мне хотелось вывернуться наизнанку, дабы доказать ему, что хоть чего-нибудь да стою.

Впрочем, пока была жива мама, это всё воспринималось не так болезненно. Мама вообще обладала особым даром сглаживать все остроты между нами.

— Илюш, папа устал, — часто говорила она по вечерам, гладя мои лохматые волосы, когда я в очередной раз чем-то не угодил отцу, — не расстраивайся.

— Он всегда устал, — качал я головой.

— Ну, такой у нас папа, — она сама всё прекрасно понимала, но по неведомой мне причине продолжала верить в лучшее. — Однажды он обязательно научится с тобой общаться.

Наверное, она действительно на это надеялась, вот только время шло, а отец и не думал что-либо менять в нашем с ним общении.

Мне доставалось по любому поводу: за сломанные игрушки, за помятые тетради, за порванные штаны, развалившиеся кроссовки… В общем, за всё то, что было свойственно обычным мальчишкам, лазающим через заборы и мечтающим узнать, как работает заводная машинка.

— Щенок! — спьяну плевался он яростью, швыряя меня по дому, пока мамы не было дома, — ты хоть понимаешь, скольких усилий мне стоит тебя содержать?!

Повод тем вечером был серьёзный: моя белая школьная рубашка треснула прямо промеж лопаток. В тот год я пошёл в рост, и многие из вещей попросту стали мне малы.

— Оно само, — едва слышно пробормотал в ответ, уже зная наперёд, что никакие аргументы не спасут меня от отцовского кулака. А он у него был ого-го — шахтёрская жизнь оставила отпечаток на всём.

— Само, — взревел отец не своим голосом. Это были девяностые, когда зарплату не платили месяцами, вынуждая население перебиваться случайными заработками. Шахтёрам тогда выдавали водкой. Часть мать умудрялась продавать у себя в магазине, торгуя из-под полы, пока хозяева не видели. Остатки же выпивал батя, после чего становился буквально невменяемым. — Само! — едкий запах спирта ударил мне в лицо, но я не зажмурился, силой воли заставляя себя не отводить глаза от красной небритой рожи, покрытой испариной. Уже тогда я взял за правило не показывать своего страха, ведь можно было получить и за это.

Его взгляд встретился с моим. Зрачки были расширены, а капилляры покрасневшими от вечной работы под землёй и систематических возлияний беленькой.

— Само, — повторил батя и… схватил меня за шею, от души сжимая загривок. В голове моментально потемнело, и я рефлекторно задёргался, хотя знал, что нельзя. — Я тебя научу как САМОМУ начать ценить чужие труды!

Я упирался руками и ногами, но одним рывком меня подняли с пола и потащили в зал, где на диване лежала та злосчастная рубашка.

— Научу, научу, — пьяно повторял отец, после чего кинул меня на диван. Больно ударился лопаткой о спинку и попытался отползти, но родитель успел перехватить меня за лодыжку и потянуть на себя. — Научу…

Его огромная фигура была настолько угрожающей, что я невольно закричал, и это послужило последней каплей. Отец схватил рубашку и начал пихать мне в рот, приговаривая:

— Жри, сука, жри.

Мать появилась на пороге дома в тот момент, когда меня уже натурально рвало. Наверное, промедли она хоть на пару минут, то я вряд ли бы выжил, ведь отец, уделанный моей рвотой, уже занёс свой стальной кулак.

— Не смей! — не своим голосом закричала мама, повиснув на отцовской шее. — Коля, отпусти его…

Что было потом, я уже не помнил.

От отца мы съехали. Правда, решительности мамы хватило всего лишь на пару месяцев, на протяжении которых отец обивал порог нашего дома, клянясь ей, что всё случившееся было ошибкой и больше никогда не повторится. Я не верил, а вот мама…

— Илюш, понимаешь, — утирая скупые слёзы, одни зимним вечером пояснила она мне. — Человеку всегда нужен человек…

Я промолчал, поражаясь тому, где она там человека увидела.

Мать сдалась весной, собрав наши чемоданы и сбивчиво пояснив:

— Вдвоём мы с тобой не выживем. Моей зарплаты едва хватает на квартплату.

Спорить я не собирался, уже давно уяснив, что в этих отношениях от меня ничего не зависело.

Впрочем, наш с мамой побег всё же дал свои плоды: отец действительно бросил пить и даже поднимал на меня руку только по особо выдающимся поводам, стараясь большую часть времени попросту меня не замечать.

Моя жизнь стала вполне сносной, пока судьба-злодейка не подкинула нам следующий сюрприз. Но когда мы о нём узнали, было уже критически поздно.

Диагноз онкология поставили матери, когда мне едва исполнилось двенадцать. В то время я вытянулся в росте и больше напоминал ходячую жердь, чем подростка в самом разгаре пубертата. Мама никому не распространялась о своей болезни, стараясь держать при себе безрадостные новости. И лишь однажды потеряв сознание на наших глазах, она приоткрыла страшную тайну, под названием рак.

Мы сидели на нашей тесной кухоньке; мать была бледная и измождённая (а я до этого и не сознавал, насколько она постарела за последние месяцы), отец нервно курил в форточку, а я… А я просто пытался осознать, что для меня означает полученная информация.

— Я не хотела вас расстраивать, — мягко повторила мама и коснулась моей руки в успокаивающем жесте.

Нервно вздрогнул и выпалил вопрос, который пугал меня больше всего:

— Ты умрёшь?

Мама печально вздохнула, но ничего не успела сказать — тяжёлая отцовская ладонь прилетела мне по затылку.

— Ты что такое говоришь?! За словами следи! Накаркаешь!

— Коля! — угрожающе сверкнула глазами родительница, на какое-то мгновение став по-прежнему молодой и сильной. — Нравится вам это или нет, но вы должны быть готовы и к такому повороту событий. Вам придётся научиться справляться вдвоём, — после чего слабо улыбнулась.

Болезнь прогрессировала со страшной скоростью — мама буквально сгорала на наших глазах, с каждым днём всё больше напоминая бледную тень, а потом и вовсе высохшую мумию. Лечение не помогало, да и не было в те годы в маленьком шахтёрском городке таких возможностей. По иронии судьбы это был рак лёгких, и я часто негодовал по этому поводу. Ведь если по-честному, то это отец ежедневно дышал тяжёлой угольной пылью, оседавшей у него в лёгких, а в итоге… заболела мама. Не то чтобы я желал ему зла, но дай мне тогда кто-нибудь такой шанс, я бы не задумываясь поменял их местами.

Каждый мой день проходил под пронзительный кашель самого родного мне человека. Даже сквозь сон я слышал её страдания. Нам предлагали отвезти её в больницу райцентра, но отец воспротивился, поэтому раз в день к нам приходила дородная медсестра тётя Рая, делавшая маме уколы обезболивающего. Иногда приходил врач, молодой, но уже уставший, от него всегда пахло водкой и крепким табаком. После таких визитов он о чём-то долго беседовал с отцом на кухне, все мои попытки подслушать так ни к чему и не привели.

Однажды, выходя из кухни, он наткнулся на меня, не успевшего спрятаться в комнате. Бросив на меня сочувствующий взгляд, врач неожиданно потрепал меня по голове и сочувствующим голосом велел:

— Держись. Недолго осталось.

Наверное, он хотел как лучше, но лучше в нашей ситуации уже стать не могло.

Папа целыми днями пропадал в шахте, я каждое утро уходил в школу, испытывая панический страх уйти и… не успеть вернуться. В наше отсутствие с мамой по очереди сидели её подруги и дальние родственницы. В остальное время ухаживал за ней я. На нервной почве даже перестал спать по ночам. В школе я обычно сидел за своей партой и смотрел в одну точку. Учителя меня особо не дёргали, прекрасно понимая, что со мной происходит.

***

В тот день нас отпустили раньше, учитель биологии была на больничном, и мы всей дружной гурьбой высыпали на улицу, жмурясь от яркого весеннего солнца. И пусть вокруг ещё были завалы снега, в воздухе уже витало что-то такое, отчего хотелось верить в то, что всё будет хорошо.

— Нечаев, — позвал меня кто-то из одноклассников, смачно хлопнув по спине, за что тут же получил не менее чувствительный пинок под зад, — пошли со склона кататься, пока снег ещё скользкий!

Я было зажёгся идеей приятеля, но вовремя опомнился:

— Не могу — мать.

Мой собеседник задумчиво почесал репу под растянутой вязаной шапкой и махнул рукой:

— Да ладно тебе, у нас же урок ещё по расписанию. Немного покатаемся, и вернёшься домой.

Немного поколебался, но быстро откинул все сомнения, согласно кивнув головой. В последнее время мой мир был сужен до минимальных размеров — школа-дом, я практически перестал общаться с друзьями, да и попросту забыл, что значит радоваться жизни. А тут… А тут мне безумно захотелось побыть просто мальчишкой хотя бы минут на сорок.

Мы всем классом ломанулись в сторону пологого спуска к реке, где уже давным давно была накатана горка, уходившая на самую середину речного льда.

Под мартовским солнцем снег успевал немного подтаять, а ночные заморозки успешно превращали всё вокруг в один сплошной каток. Поэтому летели мы далеко, соревнуясь, кто проедет дальше, со смехом врезаясь друг в друга, в итоге перемешиваясь в одну кучу-малу.

Домой я возвращался весь мокрый и красный, но непривычно счастливый. Вот только на душе кошки скребли, словно намекая, что счастье моё было ворованным.

В доме стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем кухонных часов да скрипом половиц. Скинув с себя мокрую куртку и ботинки, заглянул к маме — та спала. Больше никого не обнаружилось.

На обеденном столе лежала записка, написанная кривоватым почерком маминой двоюродной сестры тёти Гали: «Илюш, не дождалась тебя, нужно было на смену. Не забудь дать маме лекарство в два».

Быстрый взгляд на часы — половина третьего. Из школы я опоздал на час. Чёрт.

— Ма! — прокричал я с кухни, выдавливая из блистера таблетки. — Просыпайся, сейчас будем таблетки пить.

Вообще-то, особого толка от них давно не было, но ставить уколы я не умел, да и не хотел, если честно, до животного ужаса боясь причинить маме ещё большую боль, настолько хрупкой она мне казалось. Уколы ей ставила по утрам или вечерам приходящая медсестра тётя Рая. Они мне все тогда были тётями.

Мать не отозвалась. И это вроде как было нормально, однако в сердце что-то болезненно кольнуло… В спальню я заходил на негнущихся ногах.

— Мам, — жалобно пискнул я, но она так и не отреагировала. Она вообще выглядела… замершей. Но самым ужасным было то, что я больше не слышал её свистящего дыхания, которое в последнее время наполняло каждый мой день… — Мам!

Кружка с водой выпала из моих рук, разбившись на части, но я этого толком и не заметил. Просто стоял на пороге комнаты и до рези в глазах вглядывался в серое лицо самого родного человека на земле.

Лишь минут десять спустя я отважился коснуться её руки. Она была холодная и… бездвижная.

***

Следующие часа два отложились в моей памяти отрывками. Я вроде бы был там, а вроде бы и нет. Помню, как сидел у стены на полу, раскачиваясь из стороны в сторону… кажется, кричал, а может быть, рыдал.

Но когда в дом тяжёлой поступью вошла тётя Рая, я не сумел вымолвить ни слова, уткнувшись лицом в колени.

— Понятно, — резюмировала женщина, мимоходом коснувшись моей головы. — Понятно.

Она подошла к кровати и простояла там какое-то время, после чего велела мне:

— Врача нужно позвать. Сбегай.

Я отреагировал молниеносно, выскочив на улицу в носках и без куртки, ослеплённый тупой надеждой… мне же сказали врача позвать! Но тогда я ещё не знал, что доктора нужны не только чтобы спасать жизнь, но и чтобы констатировать смерть…

Уже глубоким вечером, когда тело матери увезли на единственной в городе скорой, мы с отцом сидели на кухне и молчали. Я так и не смог рассказать ему о том, что опоздал домой…

Всю последующую свою жизнь я пытался убедить себя, что от тех таблеток уже ничего не зависело и что мамино время и так было на исходе. Получалось с переменным успехом. Чувство вины вперемешку со страхом вдруг оказаться разоблачённым ещё долгие годы заставляло меня просыпаться по ночам в холодном поту.

***

После маминых похорон я ударился во все тяжкие, прогуливая уроки, воруя сигареты у отца и через день балуясь самогоном, который мы добывали с приятелями у родственников. Наверное, в тайне надеялся на то, что в один прекрасный день отец не выдержит и попросту свернёт мне шею. Но отчего-то он никак не желал прекращать моих стараний, даже не бил меня, хотя, если честно, мне этого до одури хотелось. Чтобы хоть кто-нибудь перевёл ту боль, которая рвала моё нутро на куски, на физический уровень. Но батя терпел, лишь иногда ходил на ковёр к директору, где послушно кивал головой. И тогда я решил, что ему просто пофиг на меня и он ждёт не дождётся, когда я сдохну сам. О чём я однажды ему и сообщил в пьяном угаре.

Отцовский гнев не заставил себя ждать, и, схватив меня за ворот футболки, он потащил меня в сени, где стояла большая бочка с водой. Затолкав мою голову в нее, он дал мне надежду, что моим мучениям пришёл конец, впрочем, надежда эта очень быстро сменилась паникой и страхом… Я задёргался в отцовских руках, задыхаясь и сопротивляясь всеми силами. В последнее время я достаточно сильно окреп и мало напоминал того мальчишку, которого он однажды попытался заставить сожрать свою рубашку. Поэтому мне всё-таки удалось оттолкнуть его и вырваться из крепкой шахтёрской хватки. Отлетев в сторону, долго откашливался и отфыркивался, согнувшись в три погибели.

— Думаешь, только тебе плохо? — неожиданно ровным голосом поинтересовался папа. — Думаешь, что только тебе её не хватает? На Нине… вообще всё в этом доме держалось. И она хотела… чтобы мы с тобой научились жить сами. Поэтому заканчивай со всей этой хернёй и начинай уже… думать головой.

— По своему опыту знаешь? — вскинул я голову с вызовом.

— По своему, — отец упрямо поджал губы.

Мы ещё с минуту стояли друг напротив друга, пытаясь прожечь взглядами.

Наконец я не выдержал и виновато выдохнул:

— Я её так любил…

Больше всего мне хотелось покаяться в своём грехе, но отец понял моё признание по-своему.

— Знаю, — впервые с теплотой в голосе отозвался он. — И она это тоже всегда знала.

***

После той памятной взбучки между нами воцарился холодный, но всё-таки мир. Постепенно я действительно смог усмирить свой буйный нрав, каждый раз напоминая себе, что я в ответе за то, как проживу эту жизнь, ведь как-никак, но матери я был обязан.

Шло время.

Шахта, в которой работал отец, вконец обанкротилась и после череды изнурительных, но бессмысленных забастовок, папа плюнул на всё, и, собрав наш неказистый скраб и погрузив его на заднее сиденье древнего УАЗа, мы отправились покорять просторы нашей родины.

В итоге судьба занесла нас далеко на север, где проживал мой сколько-то-юродный дядька, который, собственно, и помог отцу устроиться на местную нефтебазу водителем. Меня через какие-то неизвестные мне связи пристроили в физико-математическую гимназию. Я не то чтобы сопротивлялся, но и желанием постигать азы науки явно не горел.

— Ты хочешь как отец? — одним вечером шепнул мне дядя Ваня. — Всю жизнь за копейки жилы себе рвать?

Как отец я не хотел. Не знаю, догадывался ли дядя Ваня, что его слова оказались действенней любого ремня (хотя в четырнадцать лет меня уже было бессмысленно лупить, я мог и сдачи дать): жизненные приоритеты я всё же пересмотрел кардинально, с головой уйдя в учёбу. Моё отставание от одноклассников было огромным, но в кои-то веки я пустил своё упрямство в нужно русло и уже к концу учебного года считался учеником выше среднего, что меня безмерно радовало.

Я даже отцу попытался похвастаться, но тому оказалось не до меня… Закрутив роман с тихой и робкой Людмилой из бухгалтерии нефтебазы, родитель, сам того не ведая, запустил новый счётчик фатальных для меня событий.

Они поженились через полгода после знакомства. Было лето, и я только-только закончил девятый класс. Как сейчас помню: душное помещение ЗАГСа, толпа неведомых мне родственников и приятелей брачующихся, напряжённый отец, смущённая всеобщим вниманием Людмила и я, стоящий бок о бок с её двумя дочерьми. И если младшую из них можно было не замечать, то старшая бесила меня неимоверно.

— Не сутулься, — шипела мне под ухо Машка, отчего-то решившая, что я нуждаюсь в её наставлениях. — На фотографиях потом будешь плохо смотреться.

— Срал я на твои фотографии, — едва ли не на весь зал объявил я, вынуждая окружающих обернуться.

— Илюха, — погрозил мне пальцем дядя Ваня, — не барагозь.

— Пусть она от меня отъе… отвяжется.

— Хам, — фыркнула Машка.

— Дура, — не остался я в долгу.

В принципе, этой короткой перепалкой можно было описать всю суть наших отношений. Она мнила себя принцессой, а я старательно демонстрировал степень своей крутости и независимости, искренне веря в то, что счастье любит сильных.

После свадьбы отец для проформы предложил переехать жить к ним (Людмила была счастливой обладательницей трёхкомнатных хором на окраине города), но я предпочел остаться с дядькой, мотивируя отказ близостью к гимназии.

На деле мы все прекрасно понимали, что в новой жизни отца мне не было места. Материнской любви я тогда уже не искал, да и Люда никогда не претендовала на это, вполне удовлетворённая общением с собственными отпрысками. Зато Машка любила закатывать глаза каждый раз, когда я показывался у них дома, и томно вздыхать: «Опять этот пришёл».

О том, чтобы пойти учиться в десятый класс, речи не шло. Мне срочно нужна была рабочая профессия и возможность зарабатывать. И пусть одинокий дядя Ваня никогда не ограничивал меня в еде и не требовал платы за проживание, а отец даже выделял какие-то деньги на карманные расходы, я безумно устал от вечного ощущения бедности и необходимости на чём-то экономить.

В техникуме было легко, особенно после гимназии. Половина моих одногруппников едва не пальцем в носу ковырялась, не в силах сосчитать дважды два. Я же вполне спокойно схватывал всё на лету. И всё-таки гимназия меня испортила, приучив меня к тому, что мозги должны быть всё время чем-то загружены. Поэтому достаточно быстро я понял одну вещь — ручной труд не для меня. Вернее, мне нравились станки, мне нравилось, что я могу выточить на них детали, что я понимаю, как это работает, но моей душе хотелось чего-то большего. Размаха.

Лет с восемнадцати начал подрабатывать на заводе, сменами торча на производстве. Где-то в это же время в душе зародилась уверенность: «Когда-нибудь я стану владельцем собственного дела».

***

Тем вечером, возвращаясь со смены, я зачем-то решил заехать к отцу. Мы хоть близко и не общались, но старались держаться друг у друга на виду. Обычно я заезжал к ним на пару часов, выпивал дежурную кружку чая, задавал с десяток банальных вопросов и выдавал столько же не менее банальных ответов на расспросы отца.

На улице было промозгло и сыро, старые ботинки давно промокли, тело нещадно болело после двенадцатичасовой смены, а ещё дико хотелось есть и спать; я уже успел не раз проклясть себя за решение заехать к отцу. Но до их дома оставалась всего лишь пара дворов, и поворачивать обратно было попросту глупо. Пока я искал в кармане пачку сигарет, дабы хоть как-то скрасить оставшийся путь, из-за угла вдруг выскочила девушка. Шла она быстро, гневно размахивая руками. Впрочем, её это только красило, будто злость придавала ей сил и энергии. Я даже невольно залюбовался ею, не сразу признав в девушке Машку.

Первым желанием было, конечно, перекреститься и сплюнуть через плечо, но прежде, чем я успел сообразить, что происходит, из той же подворотни выскочил парень быдловатой внешности.

— Эй, ну Машунь! — развязно прокричал он на полдвора. — Ты чего такая гордая?!

«Гордая» было слишком мягко сказано, ибо моя сводная сестрица как раз развернулась и показала средний палец доброму молодцу.

Добрый молодец не оценил.

— Ах ты лярва! — выдал он и кинулся вслед девушке.

Наверное, у Машки всё-таки были какие-то проблемы с инстинктом самосохранения, ибо, вместо того чтобы бежать, она показала ему фак второй рукой и продолжила путь как ни в чём не бывало.

Не знаю, что сделал бы с ней парень, а может быть, и ничего бы не сделал, но я решил вмешаться, вклинившись в самый последний момент между ним и сестрицей.

Кент сделал круглые глаза, явно не ожидая такого поворота событий.

— Отвалил от неё! — велел я, только сейчас понимая, что борец за справедливость из меня так себе. Но отступать было поздно, и, сделав вид построже, я сжал руки в кулаки.

***

Спустя полчаса я сидел на родительской кухне (отца с Людмилой неожиданно не оказалось дома). Машка хлопотала вокруг меня, обрабатывая мою разбитую бровь, и зло причитала:

— Это же нужно быть таким идиотом, чтобы с Виталькой драться полезть!

Как можно догадаться, идиотом она обозвала меня. Мелкая сестрица противно хихикнула из прихожей, явно подслушивая наш разговор.

— Я откуда мог знать, что он твой приятель?! — пробурчал недовольно. — Вижу, что ты идёшь, за тобой лось этот… Что я мог подумать?!

— Что я сама справлюсь!

— Ну извини, — театрально развёл руками, — как-то запамятовал, что ты с головой совсем не дружишь.

— Сам дурак, — хмыкнула девушка и посильнее надавила мне на рану.

— Ай, — сморщился я, выхватывая у неё полотенце. — Отдай, я сам… а то ещё покалечишь.

— Покалечу, — согласилась она, — ибо в докторицы я тебе не напрашивалась. Ты что, совсем псих?

Мы ещё долго могли бы спорить в таком ритме, не случись со мной умственного помутнения, потому что я неожиданно для самого себя ляпнул:

— Был бы психом, если бы решил тебя куда-нибудь погулять позвать.

Машка, продолжавшая суетиться вокруг меня, замерла…

Пауза была недолгая, но напряжная, и закончилась она самым невероятным образом:

— А я была бы полной дурой, если бы согласилась.

— Так и есть — дура.

— Ага, а ты — псих.

Именно с этой милой перепалки и начался наш тайный роман.

Особых причин скрываться у нас не было, но… было в этом что-то такое, что приятно будоражило нервы. Поэтому наши родители до последнего не знали, как отрывались их отпрыски. А отрывались мы будь здоров. Первый год наших отношений в принципе прошёл в гормональном опьянении. Удивляюсь, как за это время я ещё умудрился закончить технарь и поступить на вышку.

Мы провстречались почти три года, каждый из которых всё больше напоминал езду на американских горках. Выносили мы друг другу мозг с какой-то особой изощрённостью, постоянно соревнуясь, кто кого заденет побольнее.

— Я замуж хочу, — заявила Машка одним дивным утром, проснувшись в моей постели.

— Круто, — сонно пробормотал я, — это намёк или предложение?

— Это констатация факта, — зевнула она. — Что я в поиске.

Особого значения её словам я тогда не придал. Мари вообще была падка на авантюры и часто высказывала вслух такие идеи, суть которых я попросту не понимал.

— Считай, что нашла, — заверил её, целуя в обнажённое плечо. — Своего принца на белом коне…

— Коня вижу, принца — нет, — хмыкнула моя пассия, за что тут же получила по заднице, заходясь в задорном хохоте.

В тот день мы расстались вполне мирно, а уже на следующий день она огорошила меня новостью:

— Илюш, ты, конечно, хороший, но нам нужно идти дальше.

— Дальше — это в ЗАГС?

— Дальше — это порознь, — вздохнула она и посмотрела на меня с сочувствием, как если бы я был совсем безнадёжен. — Нам нужно расстаться…

Выслушивать её тупые объяснения я не стал, со злости выставив за дверь дяди Ваниной квартиры, боялся, что сделаю что-нибудь эдакое… о чём потом точно пожалею. Почти весь вечер метался по дому раненным зверем, после чего глушил самогон в компании дядьки, который методично успокаивал меня:

— Поверь мне, у каждого мужика в жизни есть та самая, которая… плюнула ему в душу.

— Мне не плюнули, — еле ворочая языком, заметил я, — мне насрали.

Как оказался в своей постели, я помнил плохо, а вот утро врезалось в память навсегда.

— Нечаев Илья Николаевич, — ворвался в мою больную голову казённый голос, — вы задержаны по подозрению в убийстве гражданки Павловой Марии Александровны.