Глава 3

«Никому и никогда не испытать чужую боль, каждому суждена своя.»

К. Макколоу «Поющие в терновнике»

Он снова заявился под утро и, судя по не стройному скрипу половиц, опять выпивший. Каждая его провальная попытка ступать, как можно осторожней, будто наждачкой проезжается по моим натянутым нервам.

Втягиваю с шумом воздух и комкаю в руках пододеяльник, силясь сдержать вспыхнувшую злость, но Долгов, обронив что-то и смачно выругнувшись, сводит мои попытки на «нет».

Откинув пододеяльник, подрываюсь с кровати и спешу в прихожую. В конце концов, сколько можно?! Уже третью неделю одна и та же песня.

С момента моей выписки из больницы мы постоянно переезжаем с места на место, не задерживаясь нигде больше двух дней, и все эти две с лишним недели Долгов куда-то отлучается, возвращаясь только под утро, а то и вовсе не появляясь, пока не приходиться вновь переезжать. Из обрывков разговоров я поняла, что он отнюдь не развлекается, и поначалу меня вполне устраивал такой расклад. Мне не хотелось с ним лишний раз пересекаться. Его взгляды, полные вины и раскаяния, душили, а осторожность и трепет, словно я – хрустальный цветочек, который вот-вот рассыплется, доводили до бешенства. В такие моменты я вспоминала нашу, лишенную всяких церемоний, встречу и едва сдерживалась, чтобы не разорвать Долгова на куски.

Он действовал на меня, словно красная тряпка: что бы ни говорил, ни делал, как бы ни смотрел, да даже просто дышал, я все равно бесилась.

Однако, стоило ему свести наш контакт к минимуму и, я вместо того, чтобы облегченно выдохнуть, окончательно потеряла покой. Разумом понимала, что это клиника какая-то, но ничего не могла с собой поделать. Меня раздражало присутствие Долгова, но и без него я не могла.

Так не могла, что едва на стены не лезла. Внутри что-то нарастало, как снежный ком, искало выхода, и молчать не получалось.

– Долго это будет продолжаться? – резко ударив по выключателю, срываюсь на Долгова, рыскающего по полу в поисках валяющегося неподалеку телефона.

Серёжа поднимает на меня удивленный взгляд, который тут же сменяется чем-то таким, отчего по коже пробегает озноб.

Только сейчас вспоминаю, что на мне едва прикрывающая трусики футболка и, сидя на корточках, Долгов смотрит, аккурат, под нее. У него на лице проступает похоть, меня же, будто кипятком ошпаривает изнутри. Смутившись, растерянно хлопаю ресницами, как дура, не зная, то ли прикрыться, то ли что вообще сделать.

Господи, Настя, ты серьезно?! – поражаюсь самой себе и этой абсолютно – неуместной реакции. Я  и думать забыла о чем-то подобном. После всего случившегося казалось, никогда больше не смогу почувствовать себя женщиной, а теперь, будто обухом по голове.

Стыдно и так злит, что меня буквально начинает трясти, особенно, когда Долгов, нехотя, отводит голодный взгляд и хриплым, севшим голосом выдавливает:

– Извини, маленькая, разбудил тебя.

 Он начинает по-пьяному неуклюже собирать разлетевшийся на части телефон, а я вскипаю еще больше.

– Как будто я могу спать после всего, что пережила, – цежу сквозь зубы, сама, не зная, зачем.

Я не хочу, чтобы он чувствовал себя еще более виноватым, просил прощение или неловко, как сейчас, предлагал подыскать хорошего психотерапевта, который помог бы справиться с ПТСР. Ничего из этого мне не надо.

Да, я действительно не могу спать по ночам, но только потому, что его нет рядом. Как только он уезжает, я себе места не нахожу. Мне страшно, тревожно, жутко. Я верчусь в кровати с боку на бок, вскакиваю каждые десять минут, проверяю замки, скачу по окнам в надежде, что не придется ждать всю ночь. Мне так беспокойно, что не спасает ни работающий телевизор, ни включенный повсюду свет, ни куча охраны, расставленная вокруг дома и периодически спрашивающая, все ли у меня в порядке. Я боюсь. Ужасно боюсь. За Долгова, за себя, всего вокруг. И сколько ни привожу разумных доводов, а все равно не чувствую себя защищенной.

Только, когда слышу его уверенный голос и энергичную поступь, меня отпускает, и получается расслабиться. Но я ни за что не смогу признаться ему, что нуждаюсь в нем; что мне без него страшно, хотя по сути бояться его я должна не меньше, чем всех остальных. Но, видимо, я из тех жалких, любящих вопреки, терпил, которым действительно не помешала бы помощь психотерапевта. Эти мысли растравливают мою злость еще сильнее, и я остервенело обрушиваю ее на Долгова.

– Так что? Сколько еще я должна таскаться за тобой по деревням и весям? И с какой вообще стати? Мне делать что ли больше нечего, как только круглыми сутками сидеть тут и ждать у моря погоды?! Я так-то в жены декабриста не нанималась, тем более, что вакансия уже занята.

– Я развелся, – вдруг объявляет он. На мгновение я теряюсь, но потом просто зверею. Обидно до слез получить то, что уже потеряло всякое значение.

– О, ну тогда, конечно, это в корне меняет дело! – язвлю, не скрывая своей горечи. – Все-таки какой ты молодец: подсуетился очень вовремя, сберег жену от лишних неудобств. А меня то че беречь, да?

–Настя!

–Что «Настя»?! Не так что ли? – повышаю голос, не в силах справиться с болью.

Долгов бледнеет, сжимая губы в тонкую полоску, и втягивает с шумом воздух.

– Как только будут готовы новые документы на новое имя и появится возможность отправить тебя без подозрений и хвостов, ты уедешь сначала в Испанию, потом, когда все уляжется, переедешь в США. Из-за Зойки мне пришлось искать новых людей и все менять, это заняло больше времени, чем планировалось, поэтому тебе придется еще немного побыть «женой декабриста», – спокойно разжевывает он таким тоном, будто нисходит до меня и моих капризов, меня это, естественно, раздражает.

– С чего ты взял, что я хочу куда- то переезжать?

– Это вопрос безопасности, а не желания, Настя, – отрезает он и нетвердым шагом направляется в душ.

– Неужели? А я буду там в безопасности от тебя? –  бросаю ему в спину, не в силах потушить проснувшийся внутри вулкан, хоть и понимаю, что делаю нам обоим только больнее.

Долгов на мгновение застывает, а потом, не оборачиваясь, озадачивает ответом:

– А это уж, как ты сама решишь.

До меня не сразу доходит, что он имеет в виду, а потом я просто охреневаю.

– Ты что, всерьез думаешь, что после всего я захочу с тобой иметь хоть какие-то дела? – ворвавшись в ванную, уточняю с ошарашенным смешком.

– Время покажет, Насть, – заявляет он на полном серьезе. – Да ты и сама все знаешь. Даже, если вот здесь, –  Долгов касается пальцем виска, – говорит тебе, что не можешь любить такого, как я. Вот тут, – хлопает он себя по груди, – бьется ради меня. А бороться с самим собой – это бессмысленная война, Настюш: даже, если выиграешь, все равно проиграешь.

Он, как ни в чем не бывало, стягивает с себя футболку, а затем штаны. Я же смотрю на его похудевшее, но ставшее более рельефным, тело и едва могу связать два слова от столь высокопарного заявленьица.

– Ты – кармический идиот, если думаешь, что у тебя есть хоть какой-то шанс, – цежу взбешенно, Долгов хмыкает.

– А мне, Настюш, либо кармическим, либо сдохнуть, – отзывается он с невеселой усмешкой и скользит по мне ласковым, полным тоски, взглядом, от которого внутри все переворачивается и становится нечем дышать.

– Пошел ты со своим пафосом! Жил без меня все эти месяцы и ниче – не помер! – выплевываю раздраженно, пытаясь скрыть слезы и пробить эту стену терпения, и смирения, задевающую меня за живое.

Долгов в очередной раз поджимает губы и снова, молча, кивает. Несколько долгих минут мы просто смотрим друг на друга. Между нами такая гигантская пропасть, что не переплыть, не переехать, однако, какая-то тонкая, призрачная ниточка, натянувшаяся до предела, не дает развернуться и уйти. Оборвать бы, но не получается, как ни стараюсь.

– Всё, Насть? Или скажешь что-то еще? А то я хочу душ принять, – находит-таки Долгов в себе силы прервать наш немой диалог. Вздрогнув, отвожу взгляд и, помедлив, разворачиваюсь, чтобы уйти. Сказать мне действительно нечего, разве что только:

– Хватит бухать! Смотреть на тебя тошно.

Как ни странно, Серёжа, будто прочитав мои мысли, хоть и возвращался поздно, но ночевал теперь всегда со мной под одной крышей и больше не пил. Правда, был настолько взвинченным, что я уже даже не знала, какое из зол хуже, и старалась лишний раз не попадаться на глаза. Для спокойствия мне вполне хватало, чтобы Долгов просто находился в соседней комнате и занимался своими делами. Непосредственный контакт воспринимался мной слишком остро и, если честно, не всегда адекватно. Я вроде все понимала: и что перегибаю, и что в этом нет никакого смысла, но ничего не могла с собой поделать. Поэтому предпочитала держаться подальше. Впрочем, как и сам Долгов.

 Однако, сегодня мы весь день в пути, буквально бок о бок, в паре сантиметров друг от друга. В удушливом молчании и зудящим под кожей напряжении: когда что-то хочется сказать, но не знаешь что, а главное – зачем.

Гридас первые полчаса еще как-то пытается разрядить обстановку, но вскоре, глядя на наши окаменевшие, безучастные лица, умывает руки. Долгов курит сигарету за сигаретой, то и дело сверля меня задумчивым взглядом. Это ужасно нервирует. Я пытаюсь сконцентрироваться на пролетающем за окном степном пейзаже, но постоянно возвращаюсь к отражению Долгова в стекле и злюсь. Неимоверно злюсь.

На что?

Если бы я только знала. Попытаться же проанализировать себя и свои чувства, пожалуй, страшно, ибо я даже не сомневаюсь, выводы будут неутешительными. Да и не хочется мне, если честно. Мне вообще ничего не хочется. Я перестала понимать, ради чего я живу, зачем. Мне не интересно, что там впереди. Наверное, стоит признать, злость на Долгова – единственное, что не дает скатиться в тотальную депрессию, когда тупо лежишь, смотришь в потолок и тебе настолько плевать на все вокруг, что даже самоубийство кажется слишком энергозатратным, чтобы подняться с кровати.

Конечно, я понимаю, что гнев – это не выход, но, если исходить из теории Кюблер – Росс о пяти стадиях горя, кажется, все в рамках нормы. Главное – не свихнуться от таких норм, а то по ощущениям я очень близка к дружбе с аминазином.

– Долго еще ехать? – не выдержав – таки, спрашиваю, продолжая смотреть невидящим взглядом в окно. Повернуться отчего-то не хватает смелости.

– Примерно полчаса, – отвечает Долгов севшим за несколько часов молчания голосом.

– И куда? – продолжаю допрос только, чтобы не возвращаться в эту звенящую, удушливую тишину.

– К Михалычу – моему отчиму. Если помнишь, я тебя прошлым летом к нему на пасеку привозил…

– Я все помню! У меня в отличие от тебя это не стотысячный раз, чтобы забывать, с кем я и куда езжу по ночам, – огрызаюсь, моментально вызверевшись.

Долгов, видимо, не ожидав такой реакции, несколько долгих секунд смотрит на меня немигающим взглядом. И да, я понимаю, что мне можно смело крутить у виска, но я не могу справиться с вдруг вспыхнувшей во мне болью.

Что это значит «если ты помнишь?»?! Что это, мать твою, значит?! Ты – мой первый мужчина, мужчина, от которого я ждала ребенка, из-за которого пережила такое, что и в кошмарном сне не присниться. Я люблю тебя, в конце-то концов! Как я могу не помнить?! Как?

Впрочем, вывод очевиден: потому что сам ни черта не помнит, потому что для него это все ерунда, не стоящая внимания – вот поэтому и задает свои осторожненькие, вежливенькие вопросы. В этом вся разница: то, что я собираю по крупиночкам и бережно храню, как самую дорогую ценность, для него всего лишь «если ты помнишь?».

– Что бы ты там себе не напридумывала, завязывай! Просто, бл*дь, прекращай! Не придирайся к каждому слову! Я не умею их подбирать,  – цедит он тихо, приблизившись почти вплотную. От его горячего дыхания, обжигающего щеку, меня бросает в дрожь, а от запаха: смеси сигаретного дыма с цитрусами, мятой и чем-то таким очень терпким, мужским, внутри начинает поднывать. Мне хочется вжаться в дверь и попросить отодвинуться, но вместо этого растягиваю дрожащие губы в кривой усмешке и хрипло выдавливаю:

– Когда тебе надо, ты очень даже умеешь, Серёжа. Особенно, если хочешь съездить кому-то по ушам.

У Долгова вырывается обессиленный смешок.

– Не спорю, Настюш, умею, – соглашается он. – Но когда дело касается правды, превращаюсь в косноязычного барана, а уж на коленях и вовсе стоять впервой.

– А это ты типа на коленях? – моя очередь насмешничать.

– Не похоже? Надо лучше стараться?

– Хоть старайся, хоть нет, мне абсолютно все равно. Оставь меня, ради бога, в покое! Ты меня просто бесишь! – отрезаю, задыхаясь от его близости.

– А вот ты, Настюш, врать совсем не умеешь, – отзывается Долгов с мягкой усмешкой.

– Оно мне надо – врать тебе? – вновь завожусь с пол-оборота. – И, если уж на то пошло, из-за тебя я врала всем и каждому очень даже успешно.

– Просто они тебя не знают, – заявляет он с такой уверенностью, что меня трясти начинает.

– А ты знаешь что ли? – издевательски уточняю, повышая голос.

– И я тоже не знаю, – вздыхает он тяжело и, понизив голос, шепчет, вызывая озноб по коже. – Если бы знал, знал бы, наверное, и как к тебе подступиться, и что сказать, не боясь, еще больше все испоганить и сделать хуже. Но я, видишь, какой идиот…

– Хватит уже! – обрываю его, не в силах слушать эти откровения. – Я тебе все сказала. Можешь, ты, наконец, отстать от меня?!

– Не могу, Настюш, – качает он головой и смотрит так, что все внутри переворачивается. – Люблю тебя, как ненормальный. И, несмотря на то, что все уже «сто тысяч раз» было… как с тобой – никогда. После тебя все эти «сто тысяч» ни о чем. Ты – единственная женщина в моей жизни, которую я боюсь потерять, без которой не представляю свое будущее.

– Замолчи! Не хочу слушать этот бред! Ты о какой любви мне здесь говоришь? – захлебываюсь злостью и болью. – Ты что, вообще о ней можешь знать?! Ты…

– Настя, выслушай меня, пожалуйста, – касается он моих плеч ладонями, отчего меня будто двести двадцать прошибает, и все пробки вылетают к чертям собачьим.

– Не трогай меня! Не смей даже! – отшатнувшись, отталкиваю его руки. – В гробу я такую любовь видала, понял?! Останови машину.

– Прекрати истерику! – цедит он сквозь зубы, судя по выражению лица, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не повысить голос.

– Останови, я сказала! – кричу истерично. К счастью, Гридас, немедля, сворачивает на обочину дороги, иначе я не знаю, что бы сделала. Меня опять захлестнуло такой  звериной злобой, что я едва могла соображать.

– Пересаживайся в другую машину или я пойду пешком! – требую, дрожа от ярости и едва сдерживаемых рыданий.  Долгов с шумом втягивает воздух, явно что-то хочет сказать, но в последний момент передумывает и, смачно выругнувшись, покидает салон. Когда за ним со всей дури захлопывается дверь, внутри меня будто срывается спусковой крючок.

Задрожав, зажимаю рот ладонью и, отвернувшись к окну, плачу. Мне настолько плохо, что уже все равно, что на меня то и дело обеспокоенно поглядывает Гридас. Не могу держать в себе эту тяжесть, эту безысходность и безвыходность. Такое чувство, будто меня валуном придавило и как ни барахтаюсь, легче не становится. Хоть бы какая-то определенность, но нет: знаю, что не могу без Долгова, но и с ним всю наизнанку выворачивает. Это невыносимо.

– Слушай, Настасья, – нарушает вдруг неловкую тишину Гридасик, когда я понемногу начинаю успокаиваться.

Вскидываю на него горящий, предупреждающий взгляд через зеркало заднего вида. Гридас заметно тушуется, видимо, правильно расценив мой посыл, но, тем не менее, продолжает:

– Я знаю, что ты через многое прошла и имеешь право сейчас истерить…

– Истерить? – обалдев, уточняю, повысив голос.

– Возможно, я не так выразился.

–Возможно, тебе лучше выполнять свои обязанности, молча! Насколько я помню, за советы и психотерапию тебе не платят, – отрезаю, взбесившись от этого снисходительно-пренебрежительного «истерить», будто все мои причины не стоят и выеденного яйца, а вот у Серёженьки – у него, конечно же, все серьезно и разыгрывать карту жертвы – его прерогатива.

Правда, уже в следующее мгновение мне становиться ужасно стыдно за свой срыв.

– Извини, ты права, зарвался. Просто со стороны оно иногда лучше видеться. Но обещаю, впредь буду выполнять свои обязанности, молча. Сам не люблю, когда кто-то лезет не в свое дело, – заверяет Гридас смущенно, без единого намека на иронию или язвительность.

У меня же на глаза снова наворачиваются слезы, а на душе становиться совсем погано. Всегда презирала людей своего круга, которые срываются на обслуживающий персонал и ведут себя снобистски, а теперь вот сама…

Мне хочется немедленно извиниться, но машина останавливается, и с моей стороны открывается дверь.

– Приехали, Анастасия Андреевна, -объявляет Лёха из охраны, – дальше пешком, чтобы внимание не привлекать. Все-таки деревня, тут слухи быстро разлетаются.

Он подает мне руку, я растерянно оборачиваюсь к Гридасу, но тот, отстукивая какой-то ритм пальцами по рулю, задумчиво смотрит прямо перед собой и, я понимаю, что сейчас для извинений не лучший момент.

 Прикусив от досады губу, покидаю салон автомобиля, и иду следом за Лехой. Он ведет меня по проселочной дороге в кромешной темноте. Я то и дело спотыкаюсь об какие-то булыжники, проваливаюсь в колдобины и даже нарываюсь на коровью лепеху. Благо, она засохшая. Каждый мой вскрик сопровождается собачьим лаем. Иногда к нему присоединяется ржание лошадей и поросячье хрюканье. Вскоре на окраине деревни, на холме вижу дом с включенным светом и понимаю, что нам туда. Впрочем, подойдя ближе, узнаю его. Вспоминаю прошлое лето, и в груди начинает нестерпимо гореть.

Господи, какой наивной и беспечно-влюбленной я впорхнула в этот дом! Какие надежды у меня были, какие красивые, сладкие мечты и смешные до умиления страхи. Долгов тогда казался мне просто невероятным, идеальным мужчиной. Я так робела перед ним, так волновалась и боялась не соответствовать. А в итоге…

Если бы я только знала, что через год от той меня не останется ни следа, ни тени. Что я буду стоять одной, сплошной, кровоточащей раной перед этим домом и не знать, как мне жить дальше и ради чего. Если бы только…

Я горько усмехаюсь, понимая всю бессмысленность сослагательных наклонений. Я влюбилась в Долгова с первой встречи. Влюбилась намертво. И с каждым днем растворялась в этой любви все больше и больше, пока однажды не потеряла себя. У меня с самого начала не было ни единого шанса на спасение, сколько не повторяй теперь эти проклятые «если бы».

– Анастасия Андреевна, вы чего там застыли? – окликает меня Леха, замерев возле открытых ворот. Смахнув слезы, спешу к нему.

Под заливистый лай закрытой в будке собаки мы проходим в дом, где меня, как и год назад, встречает хмурым, каким-то мутным, набыченным взглядом Петр Михайлович. Это с ходу заставляет ощетиниться: застываю на пороге и вскидываю надменно подбородок, чтобы старик не думал, что может, как раньше, смутить меня своим негостеприимным видом.

– Ну, проходи, чего встала?! Комаров сейчас налетит, спать не дадут, – распоряжается он слегка заплетающимся языком, жестикулируя костлявой рукой. Однако, не успеваю я сделать и шагу, как меня останавливает окрик. – Куда пошла?! Разувайся, чай не в губернаторском дворце.

– Я вообще – то так и собиралась! – цежу сквозь зубы и наклоняюсь, чтобы развязать шнурки.

 Где, интересно Серёжа? Долго я его отчима вряд ли вытерплю. Не то у меня состояние, совершенно не то.

– Угу, собиралась она, – бурчит меж тем старик, доводя следующей фразой до точки кипения. – А я вижу, ты совсем не промах: зубастая. А казалась-то такой зеленой…

Сказать, что меня бомбануло – не сказать ничего.

– Знаете что! – выпрямившись во весь рост, отбрасываю кроссовки. –  Если вы такой моралист, тогда адресуйте свои умозаключения и презрительные взгляды пасынку. Это он, а не я, изменял жене и не скрывал свое бл*дство. Однако, вы только лицемерно вздыхали и качали головой, глядя на все это сквозь пальцы. А теперь что? Совесть проснулась? Так вот поздновато. И фырканья не по адресу. Хотите найти виноватого, начните с себя. В конце концов, вы тоже принимали участие в воспитании этого человека!

– Чего?! – задохнувшись от возмущения, покрывается Петр Михайлович красными пятнами. – Да ты кто вообще такая?

– Что тут у вас происходит? – очень вовремя появляется Долгов и, в момент оценив обстановку, переводит на отчима гневный взгляд.

– А вот то и происходит, – заволновавшись, но стараясь этого не показывать, ворчит дед. –  Притащил хамку, а мне теперь терпи!

– Это я хамка? – вырывается у меня возмущенный возглас от этой несправедливости на грани фола. У Долгова тоже глаза лезут на лоб. – Да вы за собой смотрите! Если ведете себя, как невоспитанная деревенщина, то и получаете соответствующий ответ. Я не собираюсь выслушивать от каждого встречного, что он думает обо мне и моей жизни. Вы ни хрена о ней не знаете, чтобы судить и тыкать в меня пальцем. Даже, если ушлая, даже, если зубастая, даже, если трахалась с женатым и «увела» его из семьи, не ваше дело! Ясно?! НЕ ВАШЕ ГРЕБАННОЕ ДЕЛО!

С этими словами выскакиваю на улицу. Меня трясет, как припадочную. Задыхаясь и дрожа всем телом, бегу по дороге, пока в пятку не впивается что-то острое.

Охнув, едва не падаю, но Долгов не позволяет, вовремя подхватив.

– Маленькая…

–Никакая я тебе не «маленькая»! Выросла уже! – огрызнувшись, отталкиваю его и, в очередной раз оступившись, меня прорывает. – Господи, зачем я с тобой связалась. Ну, зачем?!

– Настюш, ты в одних носках, иди сюда, здесь много стекол, – пытается он перехватить меня, но я отталкиваю.

– Да отвяжись ты! Какие носки?! Какие, бл*дь, носки, я дышать не могу! Понимаешь ты это или нет? Носки какие-то! – кричу на всю улицу, срывая связки. Тут же цепной реакцией в каждом дворе начинают лаять собаки, а в домах загораться свет.

Долгов, поджав губы, втягивает с шумом воздух и напряженно оглядывается по сторонам.

– Насть, ты привлекаешь внимание, пойдем в дом, там поговорим.

– Да мне плевать! Я тебя тащиться за мной не просила. Угомони лучше своего родственничка! Меня достало, что каждый теперь считает своим долгом проехаться по мне и высказать, какая я тварь, раз посмела залезть в трусы к такому добропорядочному семья… а-а, – договорить не успеваю, Долгов, словно неандерталец, забрасывает меня к себе на плечо, как тряпичную куклу – головой вниз.

От столь резкой смены положения, у меня темнеет в глазах и, первые несколько минут я просто пытаюсь справиться с головокружением и сверкающими мушками. Когда мне это удается, мы уже в  доме, а в следующее мгновение я лечу на мягкую, чисто-совковую, пружинную кровать. Меня подбрасывает, как на батуте. Дыхание перехватывает и на долю секунды, позабыв обо всем, я даже испытываю иррациональный восторг.

Теперь становится отчетливо понятно, почему люди от безысходности подсаживаются на наркоту разных видов. Я тоже сейчас готова отдать все, лишь бы на пару минут избавиться от этой тяжести, от этой бессмысленности, когда ничего не хочется и не можется. Поэтому вместо того, чтобы высказать все, что я думаю о Долговских методах затыкать рот, тихо прошу, прекрасно понимая, впрочем, что это обреченная на провал идея:

– Достань мне траву или какие-нибудь таблетки, или что-нибудь, мне без разницы!

– Что? –  застыв в изножье кровати, меняется Долгов в лице. – Ты совсем еб*нулась?

– А что не видно? Ты не видишь, как мне плохо? Не видишь, что меня на части разрывает, я на стены лезу. У меня внутри какое-то месиво. Его, будто придавило. Оно кипит, бурлит и не находит выхода, а я не могу никак эту тяжесть скинуть, не могу все это выплеснуть. Мне плохо, мне так плохо… Неужели ты этого не понимаешь? – задрожав, захлебываюсь слезами.

– Понимаю, Насть, –  преодолевая расстояние между нами, садится Долгов на кровать, – но это не выход.

– А что тогда выход? Окно или веревка с мылом?

– Не неси х*йню! – поморщившись, отрезает он. –  И чтоб я больше не слышал про наркоту и прочую дрянь, иначе я тебя сам, своими собственными руками удавлю!

– Ну, удави, хоть отмучаюсь, наконец, – огрызаюсь на голом упрямстве, хоть и понимаю, как это по- детски звучит. Долгов, естественно, закатывает глаза.

– Займи себя уже чем-то, Насть, – советует он устало. –  Целыми днями лупить в потолок, у кого угодно чердак отъедет.

– Серьезно? И чем же мне себя занять? Посоветуйся, доктор Сергей Эльдарович, вы же все знаете.

– Да хоть чем, Насть! Рисуй, к универу готовься, читай, изучай что-нибудь… Че, занятий что ли нет? Скажи, что тебе надо, и тебе привезут.

– Мне надо, чтоб ты, твои родственнички, враги, друзья, окружение – да всё, что с тобой связано отвязалось от меня раз и навсегда! Можно это как-то поскорее устроить? – чеканю ядовито, задетая за живое этими, больше похожими на отмашку, нравоучениями, словно я какой-то блажью страдаю.

Долгов в очередной раз тяжело вздыхает и, махнув рукой, будто говоря: «Да иди ты на…», поднимается и уходит.

Когда за ним закрывается дверь, сворачиваюсь клубочком на кровати и даю волю слезам.

Наверное, это звучит смешно, но я устала от собственных психов, перепадов настроения, от себя самой: истеричной, душной, мечущейся и не знающей, что с этим делать.

Долгов прав: необходимо занять голову чем-то, чтобы не сходить с ума, но проснувшись на следующий день, я чувствую себя такой разбитой, что едва могу подняться с кровати. Однако, беспощадно-палящее, июльское солнце, пробивающееся сквозь тюль и жуткая духота в комнате не оставляют шанса. Валяться взмокшей и липкой на влажной от пота простыне противно.

Поднявшись с кровати, первым делом открываю окно. Свежести в комнату это отнюдь не добавляет, но деревенский, летний запах душистого разнотравья лугов оказывает поистине терапевтический эффект, и я чувствую небольшой приток энергии. Подставив лицо под горячие лучи солнца, закрываю глаза и втягиваю чистый, медовый аромат.

– Проснулась, – вырывает меня из этой минутки блаженства голос Долгова. Вздрагиваю и машинально хочу ответить что-то резкое, но, открыв глаза, забываю, что именно, стоит только наткнуться взглядом на мокрые, красные шорты. Долгов стоит передо мной с голым и, судя по красноте, изрядно обгоревшим на солнце, торсом, в очках и с полотенцем на шее. У меня же внутри все обрывается от дежавю.

– Купался? – выдавливаю из себя, сглотнув острый ком в горле.

– Да, за огородом недалеко река, сходи, взбодрись. Тридцать пять градусов, мозги плавятся, – кивает он в сторону огорода. Я тоже киваю в знак того, что приняла к сведению. Собираюсь отойти от окна, но Серёжа окликает меня.

– Настюш, я там завтрак приготовил и земляники тебе собрал, покушай. Я сейчас уезжаю, вернусь, наверное, поздно. С Михалычем переговорил, больше он тебя не побеспокоит. Да и за вчера на него не держи зла, напился старый дурень, вот и нес всякую херню.

– Ну, что у трезвого в голове, то у пьяного на языке, – резюмирую с невеселым смешком.

– Не обращай внимание. Чувствуй себя, как дома. И не сиди в четырех стенах, ладно? Выйди, подыши, позагорай…

– Всё? – обрываю раздраженно. Меня нервирует эта энергичность, дуром прущая из Долгова в то время, как я сама чувствую себя развалиной.

– Котёнок, попытайся хоть немножко, – просит Серёжа так ласково, что дышать становиться трудно. Прикусив губу, опускаю взгляд и, помявшись, не в силах придумать ответ или хотя бы сказать «хорошо», торопливо отхожу от окна.

Когда Долгов уезжает, и в доме становиться тихо, выхожу из комнаты и сразу же сталкиваюсь с Петром Михайловичем. Он выглядит, как и я, изрядно помятым и смущенным.

– У вас есть душ? И мне нужно сменное, постельное белье, – пересилив себя, решаю не ходить вокруг да около.

– Я перед вашим приездом все сменил, оно чистое, – бурчит он себе под нос, отводя взгляд.

– Я вспотела, мне нужно новое. И где можно его постирать?

Петр Михайлович быстро показывает мне летний душ за баней и стиральную машинку в предбаннике, а потом также быстро ретируется. Я смотрю на старенький полуавтоматический агрегат под названием «Сибирь» со стертыми кнопками и понимаю, что лучше без Долгова к нему не прикасаться. С душем мне тоже не везет: бак на жаре так нагрелся, что я едва не обварилась, пока пыталась кое-как ополоснуться.

Взвинченная, иду в летнюю кухню, чтобы выпить кофе, но и тут тоже облом. Кофе нет, только чай. На плите стоит накрытая тарелка с Долговскими оладьями, рядом пиала с медом и тарелка земляники, а на столе – прелестный букет из полевых ирисов, синих – пресиних – в точности, как Долговские глаза. Поскольку вряд ли Петр Михайлович стал бы сам украшать дом цветами, а постоянной женщины у него, судя по слою пыли на шкафах, нет, то цветы однозначно для меня. От этого на душе робким цветком распускается тепло, а на губах – улыбка. Наклонившись, вдыхаю многогранный аромат, но тут же внутри вспенивается какая-то желчь, и противный голос шепчет:

– Боже, какая же ты жалкая, бесхребетная дурища! Как мало тебе, убогой, надо. Он тебя изнасиловал, а ты умиляешься цветочкам и завтраку. Что, блин, с тобой не так?!

Эти мысли задевают за живое. Сначала хочу просто развернуться и уйти, но понимаю, что мне этого мало. Я хочу, чтобы Долгову тоже было больно, поэтому в порыве злости выбрасываю все в помойное ведро, чтобы знал и видел – не прокатит. Однако, стоит только цветам и оладьям оказаться в мусорке, как становиться не по себе.

Я не привыкла намеренно обижать кого бы то ни было, тем более, когда человек старается для меня и сейчас, представив, как Серёжа с утра – пораньше собирал в лесу землянику и рвал на лугу цветы, на глаза наворачиваются слезы, и даже мерзкий голосок на бэкграунде не в состоянии убедить меня, что поступила я правильно или хотя бы оправдано.

Нет тут никаких оправданий. По – свински это. Глупо, истерично, мелочно. И как теперь исправить столь дебильную выходку, я не знаю.

Сначала просто сбегаю в свою комнату, но, пометавшись какое-то время, понимаю, что нельзя накалять ситуацию еще больше и быть настолько демонстративной.

В итоге, не придумав ничего лучше, хватаю мусорное ведро и спешу на улицу, надеясь, скрыть все это безобразие до того, как кто-то его обнаружит, но сегодня явно не мой день: открываю дверь и сталкиваюсь нос к носу с Долговым, нагруженным пакетами. Он хочет что-то сказать, но тут замечает ведро в моих руках и, кажется, будто все краски сходят с его лица.

 У меня сердце ухает с размаху вниз, когда Серёжа тяжело сглатывает и поднимает на меня разочарованный, укоризненный взгляд. Мне так стыдно становиться, так жаль, что хочется умереть на том же месте, но вместо того, чтобы извиниться, я как те мелкие, испуганные пустолайки, действую от противного и кусаю еще больше.

– Не надо так на меня смотреть. Думаешь, нарвешь сраный веник и напечешь оладушек, и я забуду, что ты со мной сделал?

Долгов сжимает челюсти так, что желваки на щеках начинают ходить ходуном. Я жду, что он взорвется, и даже хочу этого, но Сережа усмиряет своё «я».

– Нет, Насть, это не бартер, – тяжело вздохнув, качает он головой. – Просто хотел, чтобы тебе было как-то приятно что ли. Чтобы ты, возможно, вдохновилась и потянулась к природе. Начала рисовать, перестала замыкаться на том, что произошло и дала себе шанс двигаться дальше. Это ведь не значит простить меня. Да и не надо меня прощать. Просто живи. Живи и не думай, хорошо это или плохо порадоваться «сраному венику» от такого мудака, как я. Если тебе хочется, делай. А нет – ну, и х*й с ним, выкидывай! Самое главное, чтобы тебе от этого было нормально, чтобы ты не загонялась еще больше. Ответь самой себе: тебе нормально?  Легче от того, что все это теперь в помойке?

Он смотрит на меня в упор, будто в самую душу, и я не могу сохранять poker face. Губы начинают дрожать, перед глазами все расплывается, а через секунду слезы текут по моим щекам.

– Так я и думал, Настюш, – резюмирует Серёжа с невеселой усмешкой и, нежно стирает влажную дорожку с моего лица, но для меня это уже слишком. Отшатнувшись, спешу на улицу. Правда, пробегаю всего пару метров. Поняв, что Долгов не пошел за мной, застываю посреди двора и не знаю, что делать дальше.

– Ты в порядке? – выглядывает Гридас из какой-то пристройки, похожей на сарай.

– Да, – киваю на автомате, но тут же понимаю, как глупо это звучит, учитывая, что я стою, как неприкаянная, с помойным ведром в руках. Заплакав, качаю головой и шепчу. – Нет, на самом деле, нет. Я не знаю, что мне делать…

– Так… давай, для начала выкинем это, – подходит Гридасик и аккуратно забирает у меня ведро.

Он отводит меня в беседку, а сам идет выбросить мусор. Вернувшись, ничего не говорит, просто сидит, курит и ждет, когда я выплакаюсь.

– Извини, – выдыхаю спустя какое-то время, неловко отводя взгляд и комкая в руках край футболки.

– Тебе не за что извиняться, – заверяет Гридас.

– Есть, – возражаю, судорожно вздохнув. – Нагрубила тебе. Обычно, я не веду себя, как зажратая, высокомерная сука, просто…

– Послушай, Настасья, – останавливает меня Гридасик легким касанием руки. Я удивленно вскидываю на него взгляд, он же, сдержанно улыбнувшись, продолжает. – Я уже взрослый мальчик. Все понимаю. И пожалуй, это мне стоит извиниться. Ты слишком много пережила для своего возраста, да, и для любого тоже. А каково это – когда тебя ломают, и ты абсолютно бессилен перед обстоятельствами, я знаю не понаслышке. Справиться с этим крайне сложно. Мотает из стороны в сторону, и ты, как бешеная собака, кусаешь даже самые ласковые руки. Но надо хотя бы пытаться выкарабкиваться, иначе пропадешь. Чем хороша тюрьма…

– Хороша? – вырывается у меня невольный смешок.

– Как ни странно, – улыбнувшись, пожимает плечами Гридас и продолжает. – Так вот в тюрьме очень хорошо видно человеческую природу без налета цивилизованности и всех этих масок, которые мы привыкли напяливать. В принципе там та же жизнь, что и здесь: те же проблемы и вопросы, просто в более примитивных проявлениях и формах. Многие к этому примитивизму не знают, как приспособиться и начинают так психологически гнать, что сгорают буквально за пару месяцев. Все летит по одному месту: зубы крошатся, вши лезут, чесотка начинается, тубик… Да что только не выползает! И не потому что условия плохие, просто человек себя изнутри подламывает, а когда очухивается, уже поздно – здоровье похерено, – бестолково просрана единственная валюта, которая никогда не обесценится. Поверь, все забывается и проходит, Настасья, и новые дети рождаются, как бы кощунственно это сейчас ни звучало для тебя, но это так. Однако, здоровье, как ни старайся, не вернешь, а оно тебе еще понадобиться, хотя бы для того, чтобы родить в будущем детей. Так почему ты сейчас жертвуешь их здоровьем ради скорби по тем, кого уже не вернешь?

Я не знала, что сказать. Более того, я была в шоке от того, как он вывернул ситуацию и загнал меня в угол.

– Наверное, я еще не доросла, чтобы мыслить настолько наперед, – все, что могу ответить, признавая его правоту.

– А никто не думает, поэтому иногда взгляд со стороны не бывает лишним. Я ни в коем случае не мню себя кем-то, кто познал дзен, но я через многое прошел, совершил кучу ошибок, в том числе и из-за вот такой яростной обиды. Конечно, у каждого свой путь и свои ошибки. Я не призываю тебя к прощению, принятию или пониманию. Я не адвокат Серёги и за многое его осуждаю, но ему, как и тебе, очень тяжело. Возможно, даже в каком-то смысле гораздо тяжелее, потому что ответственность была на нем и он с ней не справился. Я видел его, когда он рыдал, как мальчишка от бессилия. Поверь, это страшное зрелище, когда крутой мужик, привыкший вершить судьбы, падает с высоты своего Олимпа.  Я раньше думал, что сильные не падают. Но на его примере понял, что падают все. Сильных отличает лишь то, что они могут собрать себя переломанного и снова подняться. Возможно, не на ту же высоту, но главное –  на ноги. И он сейчас пытается сделать именно это, только зацепиться не за что…

– Ну, да, и по закону жанра опорой ему должна стать я, – перебив, не могу сдержать сарказм, но Гридас снова удивляет.

– Нет, не должна. Ничего ты ему не должна, да он и не ждет. Но чисто по – человечески… Не добивай. Дай ему хоть чуть-чуть выдохнуть. Лежачих не бьют, Настасья, а он в серьезном нокауте: все произошедшее с тобой, и полнейший крах всех планов хорошо ударили по нему. Теперь он нерукопожатный в своей премиальной тусовке. Элита беспощадна, она не прощает падений. Только выпал из обоймы, сразу становишься чужаком. Он теперь чужак, и ради того, что задумал, ему приходиться изворачиваться ужом, хотя еще недавно каждый перед ним стелился ковром и готов был оказать любую услугу. Теперь все не так. Но с этим он вполне способен справиться, а вот предательство сестры его очень сильно подкосило. У них была такая братски-сестринская связь, какую редко встретишь. Я знаю Серёгу с тринадцати лет, и уже тогда они с Зойкой были слаженной командой, стояли горой друг за друга. Сестра была для него самым близким человеком, ей он безоговорочно доверял во всех вопросах на протяжении всей жизни и, кого угодно мог заподозрить в предательстве, но только не ее. Без понятия, в какой момент что-то надломилось и пошло не так в их отношениях, но он до последнего не верил, что она способна ударить его в спину. Разойтись во мнениях, разбежаться, перестать общаться – да, но не крысить. Поэтому сейчас он проходит через очень жесткую переоценку своей жизни, и единственный якорь в ней – это ты. Как бы пафосно ни звучало, но ты – все, что у него осталось. Можешь, конечно, продолжать в том же духе и отыгрываться на нем за все, что он сделал, но будет ли легче – вот вопрос.

Гридас замолкает, а я не знаю, что сказать. Все это я и сама прекрасно понимала, просто не давала себе возможности, как следует обдумать. Сейчас же не то, чтобы на меня нисходит озарение, просто я чувствую, что, если продолжу в том же духе, то закончу в психушке.

– Спасибо за разговор, – выныриваю из своих мыслей, когда Гридас поднимается с лавки.

– Не за что, – чисто символически хлопает он меня по плечу. – Подумай над тем, что я тебе тут наговорил. Хотя бы ради себя самой и своего здоровья.

Он покидает беседку и идет в другой конец двора, где только сейчас замечаю Долгова и Петра Михайловича, активно что-то обсуждающих. Серёжа, будто почувствовав мой взгляд, поворачивается, а мне так неловко и стыдно делается, что мгновенно опускаю глаза в пол, становясь одного цвета с шортами Долгова.

К счастью, вскоре грузовая машина привозит полный кузов угля и, Сережа с Гридасом, взявшись за лопаты, начинают закидывать его в углярку. Петр Михайлович уходит в летнюю кухню готовить ужин. Я же, помаявшись какое-то время от безделья и жары, сбегаю в дом.

Когда вокруг кипит жизнь, просто сидеть на лавке и наблюдать за работой людей – как-то не по себе. Но и в доме мне нет покоя, несмотря на то, что в зале обнаруживаю небольшую полку с книгами. Сколько ни пытаюсь, никак не могу сконцентрироваться на чтении, то и дело поглядывая в окно.

Долгов вспотевший, перемазанный углем работает в отличии от Гридаса, не останавливаясь, не давая себе ни секунды передышки. Чувство, будто он не уголь кидает, а разгребает такую же черную, десятитонную гору проблем вокруг себя.

Энергично, упрямо, на всю мощь.

И, когда через два часа, расправившись с ней, он вместо того, чтобы передохнуть, идет колоть дрова, окончательно убеждаюсь, что для него физический труд, прежде всего, способ отвлечься, убежать от самого себя.

Он пашет, как ненормальный: наколов целую поленницу, идет чистить сарай, а когда жара спадает, берет ведра и поливает огород. Он весь сгорел на солнце и, его накусали комары, но он будто этого не замечает, погруженный в свои мысли, я же который раз за эти часы порываюсь сказать ему, чтобы надел футболку, но так и не решаюсь.

Ближе к ночи, вернувшись из бани, застаю его в коридоре возле трюмо с зеркалом.  Морщась и изворачиваясь немыслимым образом, он пытается намазать алую спину кремом, но, естественно, у него ничего не выходит. Не выдержав, подхожу к нему. Да так и застываю в паре шагов, встретившись с ним взглядом в зеркале.

В эту секунду между нами происходит что – то животное: на уровне генетического кода, инстинктов и физиологии, не поддающееся контролю и объяснению. Спускаюсь взглядом по мощному, пылающему багровым заревом торсу, и чувствую, как внутри, несмотря на все «но», начинает подрагивать от воспоминаний.

Едва сдерживая дрожь, прокручиваю в памяти, как скользила губами по этой, влажной после бани груди, прессу все ниже и ниже, облизывая каждый сантиметр, и чувствую тяжесть внизу живота. Долгов тяжело сглатывает, уловив мою флюиды, и жадно смотрит на грудь, обтянутую, словно второй кожей мокрым ситцем, отчего соски так призывно торчат, что я краснею еще больше, только сейчас заметив, что с волос накапала вода и этот чертов, выданный Петром Михайловичем халат, скорее обнажает, чем прикрывает что-то.

Первым делом хочется убежать. Мое проснувшееся вдруг либидо кажется мне чем-то из разряда извращений и по-настоящему пугает. Разве это нормально хотеть мужчину, который причинил так много боли?

Анализировать очередной вывих моей явно нездоровой психики, я не хочу, поэтому спешу поскорее замять ситуацию.

– Что это за крем? – зацепившись за него взглядом, хватаюсь, как за спасательный круг. Долгов, будто впервые увидев, смотрит на круглую, замызганную банку, явно десятилетней давности и пожимает плечами.

– Да хер его знает. Стоял тут, я и взял.

– У него уже, наверное, срок годности двадцать лет назад вышел. Дай сюда, – протягиваю руку и, повертев, с деловитым видом заключаю, не найдя даже названия на стертой этикетке. – Нет, это никуда не годится.

– Да мне же просто спину помазать, чтобы не горела, – пытается возразить Серёжа.

– Ну, конечно, а потом дерматит какой-нибудь, – отмахиваюсь и иду за своей косметичкой.

– Да какой дерматит, Настюш? – несется мне вслед.

– Такой, – отрезаю по возвращению, растирая в руках лосьон от Dior, чтобы хоть немного согреть. Но Серёжа все равно покрывается мурашками, стоит только коснуться его спины. Меня и саму то пробивает озноб, то бросает в жар, словно все в первый раз и у нас ничего никогда не было. – Ты вообще в курсе, что такое дерматит и как он тяжело лечиться? – продолжаю бурчать, стараясь не обращать внимание на веселые искорки в глазах Долгова, да и вообще смотреть лишний раз в зеркало.

– У меня шкура, как у слона.

– А-а, и поэтому ты решил не надевать футболку в тридцать пять градусов?

– Ну, тупанул слегонца. Забыл, что не загорал еще в этом году, – признает он с этой своей придурковатой улыбочкой разудалого паренька, от которой внутри так щемит, что слезы наворачиваются на глаза.

Нежно втираю лосьон и, едва сдерживаюсь, чтобы не разреветься. Столько новых шрамов… Раньше был только от ножевого за тот проклятый грузовик с цветами. Теперь на лопатке круглый,  большой, как будто срезали клок кожи. Чуть ниже – поменьше, выпуклый, неровный. И в области почки огромный, уродливый. Не знаю, может, кого-то из женщин и возбуждают шрамы на теле мужчины, у меня они вызывают сильнейшую боль и ужас от мысли, что один из них мог стать причиной смерти. Задрожав, прикусываю губу и торопливо наношу лосьон на оставшуюся часть спины.

– Всё, – объявляю, хлопнув крышкой бутылька, и вручаю его Долгову. – Завтра утром надо будет еще раз намазать и в футболке ходить на улице.

– Хорошо, Настюш, – отзывается Долгов тоном послушного мальчика с едва заметной насмешливой улыбкой. Смутившись, хочу уйти, но Серёжа останавливает меня.

– Котёнок, пойдем поедим, – предлагает он мягко, точнее даже просит. Еще вчера я бы послала его, куда подальше, но после разговора с Гридасом и, увидев эти шрамы, просто не могу.  Не получается. Этот его взгляд побитого, брошенного пса переворачивает все у меня внутри.

– Час ночи вообще-то, – все, что могу возразить, но для Долгова это, естественно, не аргумент.

– Ну, и х*ли с того?

Да, если бы я знала.

 Пожимаю неопределенно плечами, и мы, молча, идем в летнюю кухню. Я накрываю на стол, Долгов разливает окрошку.

– Это очень много, – замечаю, когда он ставит для меня наполненную до краев тарелку.

– Ешь, совсем худая стала – без слез не взглянешь.

– Ты себя видел? – парирую, ничуть не обидевшись. Что-что, а моя внешность волновала меня сейчас меньше всего.

– Ну, а мне уже че? Все равно скоро помирать, – отшучивается он, вот только в сложившихся обстоятельствах это ничуть не смешно.

– Ты дурак? Сплюнь сейчас же.

– Да я же про возраст, Настюш.

– Тем более. Тебе сорок, а не восемьдесят.

– Ну, где сорок, там и восемьдесят, – изрекает он глубокомысленно и садиться за стол.

– По твоей логике мы все тогда одной ногой в могиле и смысла жрать нет.

– Не убедил, да?

– Вообще ни капли, – качаю головой, а сама, добавив сметаны и горчицы, принимаюсь за окрошку.

– Теряю хватку, – невесело усмехнувшись, заключает Сережа и, я понимаю, что он сейчас имеет в виду вовсе не то, про что мы говорим.

Его самоирония и подавленность отзываются во мне ноющей, щемящей болью. Гридас прав, Долгов в нокауте. Абсолютнейшем. И хоть и делает вид, что все в порядке, и он справляется, на самом деле это не так. Даже окрошку он хлебает на автомате, скорее, ради меня, чтобы я поела, а не потому что проголодался.

Пожалуй, я действительно могла бы его добить, и крошечная, обиженная часть меня этого даже хочет, но, к счастью или увы, она ничто против той, у которой разрывается сердце и которая, несмотря на все обиды, берет за руку свою боль и, сжав, шепчет:

– Ты справишься, все получится.

Долгов замирает на секунду, поднимает на меня поблескивающие в тусклом свете глаза, и тяжело сглотнув, пытается выдавить улыбку.

– Конечно, получится, Настюш, – заверяет он тихо и с чувством целует мою руку. – Главное, чтобы ты была в порядке, а я выкарабкаюсь.

Кивнув, смахиваю слезы. Несколько долгих минут мы сидим, не шелохнувшись, погруженные каждый в свои мысли. Слов нет, да они и не нужны. Иногда любить – это, молча, не чувствуя ни вкуса, ни запаха, хлебать окрошку, просто для того, чтобы успокоить друг друга.

Так же, молча, мы расходимся по своим комнатам. Уснуть долго не получается. В душе раздрай из противоречий, в мыслях вообще черт ногу сломит. Кое-как забываюсь беспокойным сном только под утро.

Естественно, день снова вылетает в трубу. Проснувшись, чувствую себя разбитым корытом, но, тем не менее, делаю над собой усилие и иду завтракать, точнее – обедать. После, прихватив пару книг на выбор и блокнот с ручкой, направляюсь в беседку.

Как ни странно, хоть я уже и читала «Поющие в терновнике», а меня снова захватывает с головой и все видится уже совсем иначе. Дура Мегги больше не кажется таковой, ибо слишком многое в себе я нахожу созвучного с ней. Впрочем, возможно, мы обе дуры.

Дуры, сами создавшие для себя тернии, из которых можно выбраться, лишь истекая кровью.

Читая легенду про птицу, я плачу навзрыд. Красиво это и невыносимо горько. Однако, то, что все лучше покупается ценой великого страдания, я не уверена, но, тем не менее, хочется надеяться, что где-то там, впереди нас ждет что-то поистине прекрасное и счастливое.

Увы, настоящее гасит этот оптимизм.

Долгов, уехав куда-то с утра-пораньше, к ночи так и не появляется. Утром его тоже нет, как и вечером. У меня начинается паника, и мне снова жутко страшно. Не выдержав, решаю расспросить Петра Михайловича, хоть и пересекаться с ним лишний раз мне совершенно не хочется, но других вариантов, к сожалению, нет. Гридас уехал с Сережей, а Леха, заезжающий раз в день, чтобы проверить обстановку, знает не больше моего.

– Вы в курсе, где Долгов? – обнаружив старика в «медогонной», спрашиваю без предисловий, дабы поскорее покончить с разговором. Но дед, будто специально, не торопится отвечать. Как ни в чем не бывало, срезает соты с решетки, после, не спеша, протирает нож, тщательно моет руки и так же тщательно вытирает их, выводя меня из себя.

– Так знаете или нет? – повышаю голос.

– Да знаю я! Не ори,  – тяжело вздыхает он и, раздраженно отбросив полотенце, устало чешет седую щетину.

– Ну, и? – нетерпеливо уточняю, едва сдерживаясь, чтобы не топнуть, как психованная принцесска.

– Что «и», что «и»… – бурчит Петр Михайлович. – Поехал с Зойкой разбираться – вот такие «и».

– То есть? – выдыхаю едва слышно. У меня внутри при ненавистном имени моментально все обмирает, и становиться дико страшно за Сережу.

– Да откуда же я знаю, он меня в подробности не посвящал, да я и не хочу ничего знать. Грязь эту, срамьё! – отмахивается меж тем Петр Михайлович, а я только сейчас замечаю, как сильно он переживает.

Руки дрожат, губы тоже. Кажется, еще чуть-чуть и, он расплачется, как ребенок. Мне становиться его неимоверно жаль, ибо я, как никто, знаю, каково это – оказаться между двух огней. Однако, что сказать, как поддержать или хотя бы дать понять, что он может выговориться, не знаю. К счастью, от меня ничего и не требуется, он продолжает сам.

– Дура бестолковая! Что творит?! Вот что творит, идиотка?! Совсем ополоумела! – выплевывает он, качая головой. – Брат все для нее: отучил, пристроил, а теперь ты посмотри: сама она все, сама. Да где бы ты без брата была, свинья неблагодарная?! И вот думаешь, как так получается? Ведь воспитывали, прививали все ценности, любили ее, а Серега так вообще души не чаял и, вот, пожалуйста – родного брата в тюрьму упекла. Сволочь алчная, все мало ей! Ой-ё-ёй-ё-ёй, Танюша моя в гробу переворачивается! – он тяжело вздыхает и смотрит невидящим взглядом прямо перед собой. Я молчу, не видя смысла говорить все эти банальности типа «мне жаль». Хотя мне действительно жаль. Окажись эта сука нормальной сестрой, все в нашей жизни, наверное, было бы иначе, но теперь уже, что толку думать об этом?!

– Ты, Анастасия, на меня не обижайся. Напился я, – извиняется вдруг Петр Михайлович, вызывая у меня удивление и неловкость. –  Ситуация эта с твоим отчимом да с Зойкой все нервы вымотала. Переживаю, вот и сорвался. Не оправдание, конечно, но ты прости дурака старого. Я тебя ни в чем не обвиняю и не сужу. Мне вообще, если честно, жаль, что тебя угораздило так вляпаться. Сравниваю тебя в прошлом году и сейчас – два совершенно разных человека.

– Хуже стала? – вырывается у меня невеселый смешок.

–Да причем тут. Повзрослела, заматерела и, к сожалению, угасла. В прошлом году любоваться тобой хотелось, а теперь… Теперь видно, что пережила много и досталось крепко.

Я хмыкаю, не видя смысла что-то отвечать. Петр Михайлович, закурив, возвращается к работе.

– Он звонил? У него все в порядке?– спрашиваю немного погодя.

– Не звонил и не позвонит, прослушивать могут. Эта же падлюка тут целый месяц выслеживала его, потом поняла, что он сюда не поедет, убрала караул.

– Так она, значит, может заявиться в любую минуту! – только сейчас доходит до меня и, сердце ухает с размаху вниз.

– Не заявиться без его ведома. За ней тоже, как я понял, следят, да и тут вся деревня его охраной оккупирована, просто так не въедешь и не выйдешь. Так что не боись, – пытается успокоить меня Петр Михайлович, но получается не ахти, ибо боюсь я не за себя, а за Долгова.

– Как думаете, она может… может его убить? – сама не знаю, зачем озвучиваю этот вопрос, ведь ответ шит белыми нитками. Наверное, мне все же хочется наивно верить, что кровь не вода, но Петр Михайлович не позволяет.

– Ох, Анастасия, – вздыхает он. – Еще недавно я бы возмутился и кричал с пеной у рта, что такое невозможно, а теперь… хрен его знает, что в ее башке. Но, если что-то случится, тебя спрячут, все у Серёжки для тебя подготовлено на этот случай, не бойся.

У меня вырывается смешок, ибо это больше всего и пугает, а еще злит. Я не понимаю, как он так мог?! Даже не попрощавшись, ни слова не сказав! А еще эта его шуточка «все равно скоро помирать».

Ночью я опять не сплю, брожу у окна, заламывая руки и замирая от каждого шороха, молясь, чтобы ничего не случилось. Все-таки нет ничего хуже неопределенности и неизвестности. Воображение подкидывает картинки одна страшней другой и, как ни стараюсь, не могу себя ничем отвлечь. К счастью, на рассвете усталость все же берет свое.

Мой день снова начинается далеко за полдень. Проснувшись, сразу чувствую, что что-то не так. По-другому. Подрываюсь с кровати и, будто врезаюсь на полной скорости в грузовик, обнаружив, забившегося в углу Дольчика.

Какой радостью, шоком и удивлением меня захлестывает, вряд ли можно описать. Наверное, так себя чувствуют люди, вернувшиеся после долгих скитаний домой. Глядя на нашего с Глазастиком кота, я будто возвращаюсь в свою прошлую жизнь, где мама поутру вплывает в мою комнату в своем шелковом кимоно и, раздвинув шторы, напоминает, что у меня полчаса до завтрака. Позже прибегает Каролинка с Дольчиком и, забравшись ко мне на кровать, обнимает меня, не оставляя шансов встать вовремя. Мы по очереди гладим кота, щекочем друг друга, бесимся, мама ругается, подгоняя нас, а после все вместе мы спешим на завтрак, надеясь, что Можайский еще не вернулся с тренировки.

Эти воспоминания вызывают жгучую боль, но я все равно рада, что Серёжа привез мне кусочек моего прошлого. Со слезами прижимаю к себе Дольчика, целую в недовольную мордочку и переполненная радостью, и облегчением, бегу искать Долгова.

Однако в доме никого нет, во дворе встречаю только Леху.

– Где все? – кивнув в знак приветствия, спрашиваю взволнованно. От беспокойства диафрагму сводит судорогой и, не смотря на сорокаградусную жару, меня пробивает озноб.

– А они поехали сено заготовить, да там еще на другой пасеки у Петра Михайловича дела какие-то, – отвечает Леха таким обыденным тоном, словно это все в порядке вещей. Он еще что-то говорит, а меня колотить начинает от бешенства.

Значит, я трое суток не сплю, трясусь, как припадочная от страха, а Долгов просто заявляется: ни здрасти, ни до свидания, и едет какое-то сено заготавливать. Нормально? И это еще, не считая того, что он ни словом не обмолвился, что может уехать и не вернуться. Что это за отношение такое?! Я кто для него? Кукла что ли какая-то, раз можно не брать в расчет мои чувства и переживания?

Так я распаляю себя до позднего вечера, готовясь высказать все, что я думаю по этому поводу. Однако, стоит выскочить во двор на звук подъехавшей машины и увидеть пьянющего Долгова, как горло перехватывает спазм, и все слова сгорают во вспыхнувшей тут же радости и злости.

– Привет, маленькая. Как дела? – как ни в чем не бывало, дебильновато улыбается этот идиот, и это становиться последней каплей. Меня накрывает таким возмущением и обидой, что едва сдерживаюсь, чтобы не врезать ему по пьяной, блажной роже.

– Пошел ты, придурок! – задохнувшись от подступивших слез, разворачиваюсь и иду к себе в комнату. Хлопнув со своей дури дверью, обессилено опускаюсь на кровать и даю волю слезам. Такой меня и застает Долгов, нагло вваливаясь без стука и приглашения.

– Настюш, ну что опять? – опускается он на корточки передо мною, едва не завалившись на бок, чем доводит до белого каления.

– Что опять? – ору не своим голосом, захлебнувшись бешенством. – Ты вообще нормальный, нет? Тебя трое суток не было, я не знала, что думать, а теперь ты заявляешься пьяный и говоришь мне «что опять»?

– Настюш…

– Че ты мне Настюшкаешь?! Ты даже не предупредил меня, что уедешь, и что могут быть проблемы! И сегодня опять, приехал и ничего не сказал! Думай, Настенька, что хочешь, а я бухать поехал.

– Я просто не хотел тебя будить и беспокоить.

– Будить и беспокоить? – вырывается у меня шокированный смешок. Я просто выпадаю в осадок с такой «заботы». – Ты вообще что ли дебил?! Я три ночи не спала, тряслась от неизвестности! Какое, нахрен,  беспокоить?! Ты совсем… Ты… – у меня слов не хватает, дыхания и сил, поэтому, дрожа всем телом от разрывающих на части эмоций, требую. – Иди отсюда, ради бога. Иди, пока я тебе голову не разбила чем-нибудь!

Я пытаюсь оттолкнуть его от себя, но он намертво держится за мои ноги и пьяно бормочет:

– Ну, прости меня, маленькая, прости. Я просто хотел, как лучше. Знаю, что дебил, придурок. Знаю, что за*бал своими проблемами, и ты на это не подписывалась. Будь я на твоем месте, я бы тоже послал такого долбо*ба, но не гони меня, Настюш, хотя бы сегодня не гони. Х*ево мне! – шепчет хрипло, уткнувшись лицом в мои колени.

Застыв истуканом, сглатываю колючий ком и не знаю, куда деть задрожавшие руки. Долгов втягивает с шумом воздух, прижимается сильнее и трется колючей щекой, выпрашивая  ласку, будто потерявшийся пес.

У меня внутри все начинает гореть и так больно становиться, что дышать нечем.  Смотрю сквозь слезы на отросшие волосы, и сжимаю в кулаке покрывало, борясь с треклятыми чувствами, рвущими на части.

Жалко дурака. Господи, как же жалко!

Люблю ведь. Все равно люблю его, несмотря ни на что.

У меня вырывается всхлип. Долгов замирает, но тут же торопливо просит, покрывая мои бедра лихорадочными поцелуями через ситец:

– Я уйду, маленькая. Уйду, если тебе так тяжело и не можешь…

– Замолчи! – обрываю его пьяный бред и, заключив щеки в ладони, заставляю взглянуть на меня.

Несколько долгих секунд мы смотрим друг другу в глаза. Вокруг кромешная темнота, но все равно его отчаяние бьет наотмашь. Я не знаю, что произошло, но, видимо, что-то очень-очень серьезное, раз он в таком разбитом состоянии и, мне становиться дико страшно. Знаю, что он будет биться до последнего. Знаю, что лучше сдохнет, но не опустит рук.  Но боже, как же это невыносимо видеть его такого сильного, гордого загнанным в угол.

Сама не замечаю, как начинаю гладить его лицо. Глажу, он горячо и благодарно целует, куда придется, а я плачу и плачу…

Пытаюсь что-то выдавить из себя. Но не знаю, что. Да и нечего мне сказать по сути.

Внутри меня выжженная пустыня и неутихающая боль. Я не могу простить, не могу преодолеть эту пропасть, но я все еще люблю его. И я ему нужна. Я знаю, что очень-очень ему сейчас нужна. Поэтому просто берусь дрожащими пальцами за пуговицы халата и начинаю расстегивать.

Долгов втягивает с шумом воздух, а я замираю на полпути. Снова встречаемся взглядами. И он все-все понимает.

Понимает, что это все, что я могу. Что даже это для меня слишком.

 В какой-то момент мне даже кажется, что откажется. Но нет. Приблизившись вплотную, раздвигает мои ноги шире и, не отрывая взгляд, целует. Этот поцелуй жадный, соленый и горький от слез. От Долгова несет спиртягой, сигаретами и скошенной травой вперемешку с потом, но мне не противно. Напротив. Я хочу.

Низ живота тяжелеет, а между ног начинает сладко поднывать. И я ненавижу себя за это. Просто не понимаю, как вообще могу. Перед глазами мама, Глазастик и я не в состоянии сдержать слез.

Простите меня! Пожалуйста, простите! – шепчу про себя, подставляясь под торопливые, лихорадочные поцелуи. У Долгова трясутся руки, как у мальчишки, он дрожит, словно дорвался до мечты. Меня и саму трясет, как припадочную.

Путаемся в одежде, целуем друг друга невпопад, стукаемся зубами. Все так неловко, неуклюже и торопливо, что невозможно надышаться, насладиться, прочувствовать, но и хоть чуть-чуть притормозить тоже нет сил.

Долгов, сдернув халат с моих плеч, отчего тот повисает где-то на предплечьях, обхватывает своими ручищами мою грудь, сжимает с силой и, соединив, припадает к ней лицом. Втягивает с шумом и наслаждением мой запах, словно никогда ничего вкуснее не пробовал, и проводит языком по соскам. В следующую секунду он маниакально облизывает их и одержимо сосет, жадно захватывая чуть ли не по полгруди.

Это выглядит настолько дико и сексуально, что меня от одного вида бросает в сладкую дрожь, а от ощущений становиться горячо и влажно между ног. Я хочу Долгова. До дрожи, до ломки его хочу и презираю себя за это: за эту дрожь, за это возбуждение, за свой влажный, щедрый отклик на каждое прикосновение и за этот нестерпимый кайф, в котором я тону с каждой секундой все больше и больше, готовая на все. Поэтому, когда Серёжа прокладывает поцелуями дорожку к моим влажным насквозь трусикам и, отведя их в бок, проводит языком по мокрым вхлам губам, слизывая смазку, отталкиваю его.

– Что такое, Настюш? – мгновенно напрягается он.

– н-Ничего, просто… не надо, давай без этого, – торопливо прошу и тянусь к завязкам на его шортах, чтобы избежать развития темы, но не тут -то было. Долгов перехватывает мои руки и, заставив смотреть в глаза, спрашивает:

– Ты боишься или стесняешься из- за той х*йни, что я тебе наговорил тогда от злости?

Я краснею, только сейчас вспомнив тот «секс» и все, сказанные Долговым слова.

 Как ни странно, но моя память настолько приглушила яркость того эпизода, что я не испытывала каких-то сильных эмоций относительно него. Да, обижал и возмущал сам факт, но на фоне всего со мной произошедшего та боль и унижение просто меркли. Я воспринимала все случившееся как-то ровно и спокойно. Не считала нормальным, понимала, насколько это все неприемлемо, но не культивировала в себе какие-то комплексы и психологические травмы.

Это просто случилось. Случилось, потому что мы слишком много пережили горя, утонули в боли и не смогли остановиться, утопив в ней друг друга, в надежде вынырнуть самим.

Я не оправдываю ни Долгова, ни себя и не хочу размышлять о том, какой должна быть любовь. Я просто знаю, что есть такая боль, такое страдание и мука, когда никакая рафинированная блажь цивилизованности про взаимоуважение, понимание и терпение не работает. Это как бежать в горящих одеждах сквозь толпу к огнетушителю. Разве кто-то в этот момент, сгорая заживо, в состоянии думать, кого он оттолкнет и насколько сильно тот пострадает? И разве кто-то обвинит его за это в жестокости и эгоизме? Хорошо, когда жизнь не проверяет твою человечность на прочность и можно смело, и безапелляционно ударять судейским молоточком, покачиваясь на тихих водах своего озерца, недоумевая, зачем этот дурак полез в бушующий океан. Мне, к сожалению, так не повезло. Моя человечность даже сейчас проваливается с треском, ибо хотеть мужчину, который причастен к смерти твоей матери и сестры, а главное – позволить ему прикоснуться к тебе и испытать от этого невыносимое удовольствие – это настолько аморально и дико, что меня разрывает на куски от отвращения к себе, к своей слабости.

– Пожалуйста, не спрашивай ничего, – прошу, притягивая Долгова к себе и, проведя языком по его губам, пахнущим мной, шепчу. – Просто это слишком для меня. Я пока не готова.

– Может, тогда и не надо? – предлагает он, хотя самого трясет от возбуждения. Ничего не говоря, ныряю рукой ему под шорты и обхватив горячий, твердый член, едва не кончаю от того, как Долгов судорожно втягивает воздух.

Провожу вниз и снова вверх, но Сережа тут же перехватывает мою руку, толкает меня на кровать и, присобрав на бедрах мой халат, стягивает с меня трусики. Раздвигаю перед ним ноги и теку от его голодного, откровенного взгляда и того, как он тяжело сглатывает слюну, не скрывая, что хочет вылизать меня.

Продолжая смотреть мне в глаза, он нежно касается меня между ног и не спеша, начинает ласкать, медленно скользя большим пальцем по кругу и слегка проникая в меня средним и указательным. Я едва не выгибаюсь дугой от прошивающего насквозь удовольствия и нетерпения. Не в силах выносить эту пытку, отталкиваю его руки и притягиваю его за шею к себе. Мы целуемся, как ненормальные. Долгов устраивается у меня между ног, приспускает шорты, да так и замирает.

– Бл*дь! – выдыхает он с досадой.

– Что? – ничего не понимая, смотрю на него расфокусированным, поплывшим от наслаждения взглядом.

– Я без резинки, Настюш.

– И что? Ты не умеешь вовремя останавливаться? – моментально придя в себя, уточняю раздраженно. Меня начинает трясти от нетерпения, у Долгова же вырывается смешок. Видимо, такого ответа он не ожидал. Честно говоря, я и сама для себя теперь один сплошной сюрприз.

– Ну, я-то умею, –  отзывается он меж тем, – просто подумал, что ты можешь быть против.

– Ты слишком много думаешь в последнее время, Серёж, тебе не идет, – резюмирую снисходительно. Долгов тихо смеется и медленно водит головкой члена по моим губам, вызывая этот влажный, пошлый звук, от которого по коже бегут сладкие мурашки.

– Так лучше? – шепчет он и начинает осторожно входить в меня. Задохнувшись от нахлынувших ощущений, замираю под ним в ожидании боли.

– Все нормально, Настюш? – слышу сквозь шумящую в ушах кровь обеспокоенный голос.

– Да, – поняв, что боли нет, выдыхаю судорожно, но все же прошу. – Только аккуратно.

– Я потихонечку, котенок, на полшишечки, – обещает Долгов с улыбкой и нежно целует меня, продолжая медленно входить. Ощущения настолько острые, яркие, что я даже не понимаю, хорошо мне или плохо. Хватаю воздух ртом, меня будто кипятком ошпаривает изнутри, когда Сережа со сдержанным, но таким тягучим, чувственным стоном входит в меня полностью, на всю длину.  От этого, пропитанного наслаждением, стона по телу проходит дрожь, а внизу живота сворачивается тяжелый, горячий узел. Впиваюсь ногтями в мускулистые плечи и едва дышу, чувствуя каждый сантиметр члена внутри себя, Долгова трясет, как в лихорадке, от необходимости сдерживаться.

– Не останавливайся, – прошу, зная, что он сейчас наверняка спросит, в порядке ли я.

Наверное, после того, как он вез меня, истекающую кровью, в больницу, это нормально –  быть настолько чутким и внимательным, но мне как-то непривычно, да и раздражает, если честно.

– Долго не продержусь, Настюш, – словно услышав мои мысли, предупреждает Долгов и, закрыв мне рот глубоким поцелуем, начинает двигаться во мне под аккомпанемент скрипящей кровати.

С каждым толчком она скрипит все громче и громче. Ее наверняка слышно на весь дом, но мне настолько все равно, что даже, если сейчас начнется война, я все равно продолжу сосать язык Долгова и раздвигать для него, как можно, шире ноги, ибо под ним вся моя боль, все горе и проблемы стали ничем, растворились, забылись, ушли. Остался только он, его член и это невозможное удовольствие. И, несмотря на то, что хватило его действительно ненадолго, и через несколько толчков, он со стоном кончил мне на живот, мне этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать себя живой, чтобы понять, что жизнь все еще продолжается. Она все еще, мать ее, продолжается! Даже, если мне свирепо больно и так нестерпимо хочется плакать.