Глава 4

«И она всё твердила себе: всё пройдёт, время исцеляет раны, – но не верила в это.»

К. Макколоу «Поющие в терновнике»

– Ты как, Настюш? Все нормально? – натянув шорты, ложится Долгов рядом. Кровать проседает, превращаясь в гамак, и мы скатываемся в середину, друг на друга.

– Нормально, – кое – как выбравшись из-под Долгова, накидываю халат на плечи и стираю подолом холодные капли с живота. Надо бы помыться. Между ног какое-то не очень приятное ощущение, но сил никаких нет. Ложусь обратно и, тяжело вздохнув, устремляю взгляд в потолок.

Так странно… Секс по сути ничего не меняет, но в то же время все ощущается иначе, чем десять минут назад.

Наверное, не мешало бы проанализировать ситуацию и последствия, но мне тупо лень. Я устала заниматься бесконечным самокопанием и самоедством. Хочу хотя бы сегодня побыть Скарлетт О'Харой.

Не знаю, сколько я так бездумно лежу, глядя в никуда, но вскоре чувствую пристальный взгляд.

Серёжа, приподнявшись на локте, смотрит на мой профиль, не отрываясь. Это немного нервирует. Мне вдруг становиться страшно повернуться и начать разговор. Да и о чем, собственно, говорить, если я ничего еще даже не поняла?!

Тем не менее, поворачиваюсь и, мы одновременно произносим:

– Я…

– Ты…

У Сережи вырывается смешок.

– Бл*дь, чувствую себя каким-то сопливым долбанатом, – качает он головой и, смеясь, признается. – Ты меня, Настька, совсем застращала: боюсь лишний раз рот открыть.

Растерявшись, неловко отвожу взгляд. Мне и самой не по себе от его осторожности и расшаркиваний, как будто и не он вовсе.

– Даже не знаю, что сказать, – пожимаю плечами, продолжая рассматривать узор на простыне.

– Я и сам, не знаю, Настюш, – усмехнувшись, иронизирует Серёжа. – Х*евенький из меня нынче собеседник, да и любовник тоже.

Он тяжело вздыхает, а у меня снова начинает щемить. Поднимаю взгляд и, преодолевая очередной внутренний барьер, касаюсь колючей щеки.

– Это не так уж важно сейчас, – заверяю мягким шепотом и, наконец, спрашиваю то, с чего и надо было начинать разговор. – Что произошло? Петр Михайлович сказал, ты уехал решать проблему с сестрой. Что-то пошло не так?

Долгов втягивает с шумом воздух и, поджав губы, тоже отводит взгляд. Видно, что эта тема ему неприятна. В какой-то момент мне даже кажется, что ответа не последует, но, помедлив, Сережа все же устало признается:

– В том и дело, что все так, Настюш.

– То есть ты… ты убил ее? – запнувшись, выдавливаю ошарашенно. Несмотря на то, что я всем нутром ненавижу его сестрицу, меньше всего мне хочется, чтобы он пачкал об нее руки и брал такой тяжкий груз на душу.

– Нет, Насть, я не настолько еще оскотинился, чтобы замочить собственную сестру, какой бы тварью она ни была, –  будто прочитав мои мысли, криво ухмыляется он, я же облегченно выдыхаю.

Сережа поднимается с кровати и, достав сигареты, подходит к окну. До меня же только сейчас доходит, что его, похоже, задели мои предположения.

– Сереж, – подойдя к нему, нерешительно заглядываю в лицо и сажусь на подоконник. – Я не имела в виду, что ты настолько беспринципный человек, я просто… Не знаю… с волками жить по-волчьи выть, поэтому подумала так.  Да и она заслужила, как бы жестоко это ни звучало. Ненавижу ее! Если бы не она…

Перед глазами проносится, как я прошу ее позвонить Долгову, а она насмехается надо мной, и меня захлестывает бессильной злобой вперемежку с болью. Глаза обжигает, будто кислотой, слезами, а по телу проходит мелкая дрожь.

– Шш, котенок, – притягивает меня Долгов к себе и, выбросив недокуренную сигарету в окно, обещает. – Скоро она останется без штанов и надолго сядет. Поверь, для нее это хуже смерти.

– Вот как? – снова заглядываю ему в лицо.

– Да, процесс запущен. Именно этим я и занимался все эти дни: крысил, как последняя гнида, – иронизирует он, не скрывая горечи и, невесело усмехнувшись, будто самому себе, добавляет. – Не то, чтобы для меня это в новинку. Бизнес – штука не для брезгливых, но…

– Но она – твоя сестра, – все поняв, озвучиваю то, что он умолчал. Сережа тяжело вздыхает и, отстранившись, снова тянется к сигаретам. Закурив, задумчиво смотрит вдаль, я же смотрю на его профиль, с удивлением отмечая, что он у него истинно греческий, и не знаю, что сказать.

Мне очень хочется как-то поддержать его, успокоить, но, что бы я сейчас ни сказала, все будет в пустую. Не придумали еще таких слов, которые утешали бы, когда тебя предают и разочаровывают самые близкие люди. Поэтому просто беру Долгова за руку и, слегка сжав, шепчу:

– Мне жаль.

– А мне-то как… хотя я сам виноват: где-то что-то, видимо, упустил. Недоглядел. Совершил ошибку, – вымученно улыбнувшись краешком губ, отвечает Серёжа на мое рукопожатие.

– Ты ни в чем не виноват. Это целиком и полностью ее выбор, – возражаю со всей убежденностью, возмущенная не свойственным ему смирением. – Значит, в ней всегда сидело это дерьмо: эта злоба, зависть и жадность.

– Я бы заметил, – качает Серёжа головой. -Такое всегда проявляется в мелочах, да и у нас было время, чтобы проверить друг друга на вшивость. Мы через многое прошли…

– Да, прошли, и она, будучи не глупой, видела в тебе потенциал, а потому не стала размениваться по мелочам, – резюмирую жестко, не позволяя ему оправдать эту тварь. –  Ты, конечно, можешь со мной не согласиться, но я убеждена, что это не вопрос обстоятельств, а прежде всего, характера и выгоды. Как только она почувствовала твою слабость, сразу же проявила себя во всей красе. Легко поддерживать того, кто поднимается в гору и заодно за него держаться, но совсем другое – помочь тому, кто с этой горы летит кубарем. Огромная вероятность слететь вместе, поэтому проще отойти в сторону, а лучше подопнуть, чтобы уж наверняка не мешал двигаться дальше. Понимаю, это сложно принять: думаешь, что знаешь человека, а на деле – сплошная иллюзия и разочарование. Я где-то читала, что все мы одеты в лживые одежды взаимного приспособления. Кто похитрее да поумнее мастерски маскирует под ними истинную фигуру, с глупыми проще, но так или иначе, мы не можем в полной мере знать друг друга, даже, если кажется, что достигнут абсолют доверия и вместе съеден ни один пуд соли. И, знаешь, это правда.

Я отвожу взгляд, а Долгов тихо подытоживает:

– Значит, я-иллюзия и разочарование для тебя.

– Не знаю, Сереж, – усмехнувшись, пожимаю плечами и, глядя, как на небе загораются звезды, задумчиво произношу. – Вроде бы все так, но тогда почему, бесконечно разочаровываясь, я продолжаю тебя любить?

Долгов понимающе хмыкает и, помедлив, словно озвучивая приговор, изрекает, туша окурок об кашпо с давно засохшим цветком.

– Я тоже не знаю, Насть, ответы на все эти «Почему?». Все мои познания о любви ограничиваются лишь одним: ты мне нужна. Нужна, несмотря ни на что, вопреки всему и всем. Даже, если мне с тобой х*ево, и ты творишь всякую дичь, ты мне нужна. В любых своих проявления, настроениях и задвигах. Может, для кого-то любовь –  вся эта муть про светлое чувство, личные границы и прочая позитивная х*йня, которую сливают при первой же трудности и непонятках. Но для меня – единственная вещь, способная хотя бы иногда приглушать заложенный природой эгоизм, принимая другого человека, как с его достоинствами, так и с недостатками. Иначе в чем смысл?

Я неопределенно пожимаю плечами. Звучит все, несомненно, логично, но… У меня накопилось слишком много «но», о которых, тем не менее, я не хочу сейчас думать и, тем более, говорить.

Между нами снова повисает гнетущая, свинцовая тишина, мы смотрим на ночное небо, усыпанное звездами. Вокруг стрекочут сверчки, теплый ветерок колышет занавески, ласково обдувая лицо. Красиво.

Красиво до слез и невыносимой горечи. Особенно, на фоне того уродства, в которое превратилась наша жизнь и мы, переполненные горем и несчастьем, неспособные насладиться этим «красиво».

Долгов снова закуривает. Хочу сказать, чтобы хоть немного поберег себя, но понимаю, что у него такое состояние, когда во вреде больше пользы, как бы странно это ни звучало.

Наше минорное настроение прерывает звук хлопнувшей двери. Вздрогнув, переводим взгляд на хозяйственные пристройки и видим мокрого Гридаса в одном полотенце.

– Они что, баню затопили? – резюмирую без особого интереса.

–Похоже, – так же безразлично отзывается Долгов.

– Надо тогда пойти помыться, – предлагаю без задней мысли.

– Надо, – соглашается он на автомате, скользнув взглядом в вырез моего халата.

Секунда, и что-то неуловимо меняется в воздухе, будто пробегает электрический разряд. Только сейчас вспоминаю, что так и не застегнула пуговицы. От жадного «хочу» в Долговском взгляде меня бросает в жар, внизу живота вновь сворачивается горячий, тяжелый узел.

Видимо, все поняв, Серёжа эффектным щелчком отправляет окурок в окно и, не сводя с меня голодного взгляда, начинает медленно приближаться. Втягиваю судорожно воздух и, задрожав всем телом, позволяю раздвинуть мне ноги.

Я все еще без трусиков. Абсолютно беззащитная и готовая для него, и он это знает. Скользит горячими ладонями по моим бедрам, сдвигая халат все выше и выше, а я едва дышу.

– Вылизать тебя хочу, – признается он хриплым шепотом, касаясь губами моей щеки, вызывая сноп мурашек по коже своим пронзительным, – п*здец, как хочу, Настюш.

Смутившись, краснею. Я отвыкла от него такого… до пошлости откровенного в своих желаниях, но в тоже время меня это до дрожи заводит. Он покрывает влажными, жадными поцелуями мою шею, спускаясь все ниже и ниже, продолжая сдвигать подол халата.

Сглатываю тяжело и не знаю, как быть. Скарлетт О'Хара машет ручкой, и сомнения накрывают, словно цунами. Я хочу Долгова, очень хочу, но меня ломает от того, насколько это неправильно.

 Если первый раз еще как-то можно оправдать, списать на «пожалеть, поддержать», то повторить – значит окончательно расписаться под собственным нравственным уродством, ибо теперь я уж точно не имею ни малейшего права на Долгова. Он меня его просто-напросто лишил.

 Я должна, обязана его ненавидеть или хотя бы презирать, но я выгибаюсь, словно кошка в гоне, навстречу жалящим губам, раздвигаю ноги шире и, едва сдерживаюсь, чтобы не застонать от соприкосновения с эрекцией, зажатой в тиски водонепроницаемой ткани. Между ног горячей, липкой патокой растекается томительное возбуждение. Долгов неспешно трется членом об мою влажную, истекающую смазкой промежность, а меня ведет, я дурею от запаха его кожи, от его прикосновений – от того, что это просто он. Мой стыд, мой грех, мое проклятье, как бы мучительно больно не было это признавать.

– Сережа, – едва слышно выдыхаю и, неимоверным усилием воли пытаясь его остановить, умоляюще шепчу. – Пожалуйста, Сереж…

– Что такое, маленькая? – замерев, отрывается он от моей груди и с тревогой всматривается в лицо, а я понимаю, что как только озвучу свое «нет», он тотчас уйдет, и тогда я снова окажусь в этом, высасывающем меня по каплям, вакууме боли. Но и позволить ему трахнуть меня – это ни в какие ворота. Это откровенный п*здец!

Поэтому, отведя взгляд, хватаюсь за пуговицы на халате и суетливо начинаю его застегивать, неловко тараторя:

– Все нормально, я просто думаю, нужно сходить в баню, пока не остыла, я грязная и… тебе будет неприятно, мне дискомфортно, я так не люблю.

– А-а вон оно че, – ничуть не поверив, тянет Долгов насмешливо и, видимо, давая мне шанс не быть психнутой идиоткой, снова начинает поглаживать мои бедра, понижая голос до чувственного шелеста. – Тогда ты зря переживаешь, Настюш. «Грязная» ты еще вкуснее. Меня заводит вылизывать тебя после того, как трахнул. Ты так ох*енно пахнешь нашим сексом, мной, тем, что ты моя. Знаешь, что я представлял все эти месяцы? Каждую, еб*нную ночь на зоне, я вспоминал, какая ты на вкус, и готов был все отдать, лишь бы еще раз почувствовать, как ты течешь мне в рот, как стонешь от кайфа на весь дом, как кончаешь, когда я тебя…

– Перестань, – прошу, задохнувшись от шарахнувшего убойной дозой желания. Перед глазами кадры, как он ласкает меня языком, и по телу пробегает дрожь, как у наркоманки при виде желанной дозы.

– Ты слишком много думаешь, Насть, тебе не идет, – подмигнув, возвращает мне Долгов мои же слова, но уже в следующее мгновение, посерьезнев, добавляет. – Иногда надо жить настоящим, котенок, просто быть здесь и сейчас. Люди потому и не удовлетворены своей жизнью, что «сегодня» у них никогда не наступает, они либо все еще во вчерашнем дне, либо в завтрашнем. Не живут, а черновик пишут.

– Жить здесь и сейчас – легкомысленно и чревато опасными последствиями, – возражаю в таком же назидательном духе, правда, чувствую себя невозможной занудой.

– Не спорю, – соглашается Долгов, – но в нашем с тобой случае это – единственное верное решение.

Что ж, надо признать, он прав. Слишком все шатко и неопределенно у нас, чтобы думать о будущем, и слишком больно, и горько, чтобы вспоминать о прошлом. И все же некоторые тубу, да и комплексы тоже, невозможно так запросто перечеркнуть.

– Нужно пойти помыться, – выдавливаю из себя, глядя, куда угодно, только не на Долгова.

– Ну, иди, раз надо, – доносится до меня разочарованный вздох.

Долгов хочет отстраниться, а мне так чудовищно страшно становиться, что сама не понимаю, как хватаю его за руку.

Сережа удивленно замирает. Мы смотрим друг другу в глаза. Меня трясет, как в лихорадке от волнения. Надо что-то сказать, но я не могу. Меня будто парализовало. Я в такой растерянности, внутри адская неразбериха. Не знаю, чего хочу, что мне нужно и к чему приведет мое решение, поэтому, как ни силюсь, не могу его принять. Смотрю на Долгова и мысленно умоляю: «Пожалуйста, сделай этот выбор за меня, убеди, заставь, обмани, но ради бога, сделай, сама я не в силах взять на себя эту ответственность». И Сережа, как и всегда, понимает все без слов. Усмехнувшись, подходит и, сняв меня с подоконника, молча ведет за руку куда-то. Как оказалось, в баню.

Когда за нами закрывается дверь в предбаннике, меня пробивает озноб. Втягиваю с шумом теплый, влажный воздух, пропитанный запахом березовых веников, и застыв истуканом, смотрю, как Долгов снимает шорты с трусами. У него до сих пор стоит член и, это выглядит так мужественно, и красиво, что невольно засматриваюсь.

Смешно, но я чувствую себя какой-то старой девой, дорвавшейся до мужика. Язвительная часть меня крутит мне у виска, но я ничего не могу с собой поделать, пока Серёжа не замечает мой неприкрытый интерес.

К счастью, он его не комментирует, но по тени улыбки, пробежавшей по лицу, понимаю, угорает вовсю.

Смутившись, опускаю взгляд и начинаю торопливо расстегивать пуговицы дрожащими пальцами.

 Что я тут делаю? Зачем? Что будет дальше? Сплошные вопросы и ни одного ответа. Ясно только то, что я больше не хочу сходить с ума наедине с собой.

На автомате снимаю халат и, столкнувшись с таким же маниакальным взглядом, как и у меня пару минут назад, тушуюсь, впервые за несколько месяцев задумываясь о том, как вообще выгляжу со стороны.

Долгов, подзагорев, приобрел очень даже товарный вид, хоть на обложку Men's Health бери: тут тебе и четкий рельеф пресса, трапециевидных, грудных мышц, бицепсов, трицепсов, квадрицепсов –  да всего, в общем. Не каждый молодой парень имеет такую форму, а уж для сорока лет и вовсе огонь. К сожалению, я не могу похвастаться тем же. Для своих девятнадцати выгляжу я откровенно погано: тощая, бледная, ни сисек, ни жопы, ни свежести, одни ноги-спички, да «вареники» на все лицо. Представив, какое чудо-юдо видит перед собой Долгов, хочется снова надеть халат.

Не то, чтобы меня так уж волновало, насколько я факбл, но как-то все равно немного стремно выглядеть хуже той же далеко не юной «Робертс», я уж не говорю про других Долговских сосок.

– Ты очень красивая, Настюш. От одной длины твоих ног можно запросто ох*еть, так что прекращай зажиматься, – видимо, поняв, о чем я думаю, заверяет Долгов и смотрит так, будто любуется.

Безусловно, мне приятно, и я невольно розовею от смущения. Однако себя ведь не обманешь. Я прекрасно знаю, как ужасно выгляжу, о чем и говорю.

– Спасибо, конечно, но ты мне льстишь.

– Этот товарищ, Настюш, никогда не льстит и не врет. Если стоит – значит ты ох*енна, точка! – в своей беспардонной, безапелляционной манере парирует Долгов, демонстрируя «монумент» правды.

У меня невольно вырывается смешок, и я снова краснею. Не найдясь с ответом, качаю головой и спешу скрыться в бане, пока Сережа подкидывает дрова в печку.

От сухого жара по коже маршируют мурашки, и я снова скукоживаюсь.

– Нормально тебе? Или сильно жарко? – уточняет Долгов, войдя следом. Снова качаю головой и забираюсь на полок.

Баню я люблю. Мама начала приучать меня к ней с детства. Даже, когда у нас не было денег, мы всегда ходили в общественную. Конечно, в шесть лет парилка была для меня адом на Земле, но лет с двенадцати, когда кто-то сказал, что так можно «вытопить» жир с щек, я сразу же переменила к ней отношение. Я тогда была без ума от Шерон Стоун и очень хотела, чтобы у меня было такое же худое личико с тонкими чертами, а не мой кругляш. Увы и ах. Жир с щек я, конечно же, не «вытопила», так как была настоящим проглотом, но вот баню с тех пор полюбила.

Вспоминая все это, внутри начинает поднывать, и слезы подступают к глазам. Чтобы окончательно не расклеиться, наливаю в таз воды и торопливо моюсь, стараясь лишний раз не смотреть на Долгова.

У меня, если честно, в голове не укладывается происходящее. Еще вчера я дышать не могла с ним одним воздухом, а теперь моемся в бане с таким обыденным видом, словно уже лет десять женаты и проводим так каждый вечер субботы. Правда, обыденный вид дается с таким трудом, что через минут десять чувствую себя выжатой мочалкой. Напряжение просто зашкаливает. Голодные взгляды Долгова, его откровенное желание и «случайные» прикосновения сводят с ума, отзываются во мне горячим, сладким томлением. Между нами так искрит, что того и гляди, случится короткое замыкание.

Снова пытаюсь понять, зачем все это, ради чего, но не нахожу причин.

Вскоре Сережа добавляет жа’ру. Баню заполняет густой пар и запах пихтового масла.

Вытягиваюсь на полке во весь рост и закрываю глаза, чтобы хоть немного успокоиться и расслабиться. Смотреть на блестящее от пота, загорелое тело Долгова и корчить из себя невозмутимость – настоящая пытка. Меня тянет к нему с бешеной силой. Я хочу его и осуждаю себя за это, чувствую чем-то грязным, мерзким, аморальным. Я стараюсь не думать о маме и Глазастике. Благо, усталость дает о себе знать, иначе чувство вины просто сожрет меня вместе с костями.

Разморенная влажным жаром и бессонными ночами, едва не засыпаю, но тут на мою разгоряченную кожу начинает осторожно литься, приятный, освежающий холодок. Сережа поливает меня из ковша с ног до головы, а я едва не мурчу, выгибаясь под нежными струями воды.

– Настюш, я ведь не железный, – проведя горячей ладонью по моей ягодице, шепчет он и неспешно оглаживает попу. Я пропускаю удар, пульс мгновенно ускоряется, и становиться трудно дышать, когда Долгов без лишних прелюдий начинает меня ласкать, проходясь ребром ладони туда-сюда между моими ягодицами. Наверное, даже, если бы я захотела как-то воспротивиться, не смогла бы. Мое и без того, превратившееся в желе тело, наполняется негой, и я просто не в состоянии пошевелиться.

Сережа проникает в меня двумя пальцами и чувственно проводит языком по ягодице, собирая капли пота, я судорожно втягиваю влажный, густой воздух и понимаю, что «правильная Настя» снова проиграла грязной сучке, которая не брезговала трахаться с женатым мужиком.

 Все мои «но» тонут в убойной дозе эстрогена и окситоцина. Прогибаюсь, как похотливая кошка, навстречу опытным пальцам. Правда, Долгов делает всего несколько поступательных движений, чтобы я потекла, а после начинает размазывать смазку по клитору и губам, наращивая мое возбуждение, одновременно скользя языком по спине все выше и выше, пока не добирается до шеи. Когда он прикусывает меня, как животное, за «загривок», ставя свою метку, внутри, будто растекается жидкий огонь.

Не в силах больше терпеть, переворачиваюсь на бок и, обняв Долгова за шею, притягиваю к себе. С этой секунды мир перестает существовать, а вместе с ним и разум, и все табу.

Мы, как психи, которых годами держали в клетке, жадно набрасываемся друг на друга, и неистово целуемся: сплетаемся языками, лижемся, посасываем губы. Долгов с силой сжимает в кулаке мои волосы, заставляя запрокинуть голову назад и вылизывает мой рот, трахает его, не спеша проезжаясь своим языком по моему, проникая так глубоко, что дышать становиться нечем. Ловлю его язык губами и сосу, как ненормальная, готовая сожрать.

Голова кружиться от жары, пот льется ручьем, во рту соль и привкус недавно съеденного арбуза. Долгов снова накрывает рукой мою промежность и продолжает ласкать, поглаживая клитор в том самом темпе, от которого я просто улетаю.

Раздвигаю ноги еще шире и сама насаживаюсь на его пальцы.

Боже, мне так классно, что начинаю стонать Долгову в рот, дурея от возбуждения. Протягиваю руку и, нашарив, обхватываю твердый, горячий член. Серёжа с шумом выдыхает.

С каждой секундой взаимных ласк, внутри нарастает что-то дикое, пошлое, ненасытное, а еще злое и отчаянное, ибо «правильная Настька» хоть и в тени, но все еще здесь, зудит под кожей, вызывая раздражение.

Мне нужно больше Долгова, мне нужен он внутри, чтобы заткнуть, вытеснить этот противный голос совести. Поэтому перехватываю его руку и выдыхаю Долгову в губы:

– Трахни меня.

Он ухмыляется.

– Трахну, но сначала вылижу, – обещает покровительственно, и не успеваю я ничего ответить, как он разворачивает меня на девяносто градусов, и вот я уже сижу, привалившись в стене. Долгов расставляет мои ноги на полке, как в гинекологическом кресле и опускает между ними голову.

– Нет, я не хочу, – пытаюсь свести ноги.

– Захочешь, – жестко фиксирует их Серёжа.

– Нет…

– Да, – отрезает он и, проводя языком по моим мокрым, набухшим губам, удовлетворенно, будто, наконец, добрался до воды в знойный день, тянет. – Да, бл*дь!

Я же, поняв, что спорить бессмысленно, полностью отдаюсь ощущениям. Откидываюсь на горячую стену из бруса, развожу ноги шире, чтобы лучше был обзор и, задыхаясь от удовольствия, любуюсь, как Долгов с кайфом вылизывает меня. Это невероятно красиво и сексуально: блестящий от пота мускулистый мужик, между длиннющих, женских ног в тусклом свете маленькой лампочки и легкой дымке еще не разошедшегося пара.

Наши взгляды с Долговым встречаются, и я окончательно теряю человеческий облик, превращаясь в ту самую ебл*вую суку, которой он меня окрестил весной. Мне просто сносит крышу, глядя, как его язык скользит между моими влажными складочками. Не стесняясь, эротично выгибаюсь для него и, не отводя взгляда, чувственно постанываю от пронзающего меня сладкого, горячего наслаждения, растекающегося по телу, словно мед.

Долгов обхватывает мою грудь и с силой сжимает соски, входя в меня языком. Это так остро, что невольно прикрываю глаза от кайфа, но тут же слышу властный, хриплый рык:

– На меня смотри.

Наверное, эволюция женского сознания прошла мимо меня, но меня возбуждает Долговская альфа-самцовость. Так и хочется сказать: «Вот это совсем другое дело!», а то заладил: «Ты как, да ты как?».

 Облизнув губы, выполняю приказ и в противовес начинаю снисходительно поглаживать Долгова по голове, поощряя и направляя. Когда к языку он добавляет пальцы, я окончательно теряю связь с реальностью. Он лижет меня жестко и сильно, и во мне не остается ничего, кроме желания получить в себя его член.

Внутри так жадно, нетерпеливо пульсирует, что еще немного и я просто-напросто разрыдаюсь от этой невыносимо-сладкой пытки. Хочу кончить прямо сейчас. Сжимаю сама соски и со стоном выгибаюсь гулящей кошкой. Мои бедра дрожат с каждой секундой все сильнее и сильнее. Горячее, тугое наслаждение и острой приправой к нему влажные, чмокающие звуки почти подводят меня к заветному оргазму, но Серёжа меняет ритм, и сладкие волны снова отступают, что доводит просто до бешенства.

– Долгов, вы*би меня уже!

Да, грубо. Да, некультурно. И вообще фу-фу-фу такой быть. Но я именно такая: мерзкая, похотливая дрянь, переступившая через все святое, что только может быть. И когда Долгов, нависнув надо мной, вкрадчиво уточняет:

– Вы*бать?

Полностью вхожу в роль и, ощутимо прикусив щетинистый подбородок, шепчу:

– Да. Как ебл*вую суку.

Долгов хочет наверняка извиниться за тот эпизод, и это несомненно, хорошо, но не сейчас, поэтому впиваюсь глубоким поцелуем в распухшие, пахнущие мной губы и сцепляю ноги в замок на поясе Долгова, давая понять, что не шучу. К счастью, Сережа не морозиться, приставляет член к моему пульсирующему от нетерпения, мокрому в хлам входу. В следующее мгновение мы синхронно стонем. Долгов входит в меня на всю длину, я всхлипываю от остро-сладкой боли и судорожно втягиваю воздух, впиваясь ногтями в широкие плечи.

– Нравится? Так ты хочешь, Настюш? – выдыхает Сережа, замирая внутри меня.

– Сильнее, – прикусываю его губу и, тут же в отместку получаю второй, резкий толчок, вышибающий из меня душу и отдающийся влажным жаром между ног. Натягиваюсь, как струна, и протяжно стону.

Долгов наращивает темп. Я смотрю, как его перевитый вздувшимися венами, блестящий от моей смазки, член то входит, то выходит из меня, и дурею. Завтра наверняка буду ходить в раскорячку. Однако, мне все равно мало. Я хочу грубее, жестче. Хочу, чтобы было больно и грязно – именно так, как это должно ощущаться, когда тебя трахает мужик, которого ты не имеешь права к себе подпускать.

– Жестче! – требую, задыхаясь от нарастающего удовольствия и снова кусаю Долгова, теперь уже до крови. Сережа грубо дергает меня за волосы и смотрит потемневшим от злости взглядом, а мне это и нужно. – Давай, – расплываюсь в невменяемой улыбке. Пофиг, что кажусь сумасшедшей. Я действительно схожу с ума: у меня стремительно развивается биполярка. Демонстративно сжимаю до боли соски и шепчу.  – Я хочу жестко.

«Жестко» получаю буквально через секунду. Долгов выходит из меня. Я даже не успеваю пикнуть, как уже стою раком на лавке чуть ниже полка, а в следующее мгновение мою распаренную, нежную кожу на ягодице обжигает увесистый шлепок. От неожиданности едва не подскакиваю. Но Сережа, обхватив мою шею, укладывает меня грудью на полок и без прелюдий, вгоняет в меня член по самые яйца с характерным, влажным шлепком. Я кричу от удовольствия и боли.

– Как тебе, Настюш? Достаточно жестко? – видимо, не на шутку разозлившись, интересуется он, намотав мои волосы на кулак. Расчет явно на то, чтобы поубавить мой пыл, вот только не с той Настькой он теперь имеет дело.

Как ни странно, боль заводит меня еще сильнее. Прогибаюсь в пояснице и сама насаживаюсь на член, за что тут же получаю хлесткий удар по другой ягодице. Это действует, как спусковой крючок на нас обоих: я захлебываюсь удовольствием и буквально теку, а Долгов, чувствуя это, перестает со мной церемониться.

Он трахает меня в жестком, быстром темпе, периодически отвешивая мне для остроты смачных шлепков. Я скулю и кричу от кайфа с каждым его проникновения все неистовей и громче.

Он такой большой и длинный, что мне кажется, меня разорвет на куски.

Наверное, должно быть в какой-то степени унизительно, ибо одно дело, когда вы со своим мужиком играете в доминирование, и совсем другое, когда он тебя реально еб*т. Грубо, за волосы притягивает спиной к своей груди и, наверняка, до синяков сжимая грудь, шепча всякие пошлости типа «ты моя», «только моя», «моя горячая шлюшка, моя мокрая сучка», «хочу кончить тебе в рот», «ох*енно узкая киска» и прочие ремарки в духе Долгова. Но мне не обидно, мне классно, я теку и подмахиваю, крича от кайфа на всю баню.

Сережа поддушивает меня, отчего начинает кружиться голова и ощущения обостряются. Я чувствую, как его член проезжается по моим стенкам, слышу, как тяжелая мошонка с влажным шлепком ударяется об мою промежность, как там все хлюпает, и меня разрывает от удовольствия. Оргазм подступает так неожиданно, что открыв рот в немом крике, будто срываюсь в пропасть и лечу вниз, сотрясаясь всем телом.

Сережа дает, как следует насладиться моментом, а потом уже в более спокойном темпе продолжает меня трахать, проводя большим пальцем по моим губам.

Намек достаточно прозрачен, поэтому, не долго думая, беру палец в рот и сосу, член Долгова напряженно подрагивает внутри, и я понимаю, что еще пара толчков, и он кончит.

И да, Сережа резко выходит из меня, я тут же оборачиваюсь и ведомая своим грязным альтер-эго, опускаюсь перед ним на колени, открываю рот и позволяю кончить в него, и на лицо. Долгов кончает бурно: со стонами и щедрой порцией спермы. Слизываю все подчистую и кончаю в своей чокнутой голове от того, что выжала его до нитки.

Перед глазами расплывается, а под кожей сладко горит, но эйфория быстро сменяется упадком сил. Серёжа помогает мне подняться

Он ничего не говорит, но по нахмуренным бровям и плотно-сжатым губам ясно, что ему мой припадок, ой, как не нравится.

Что ж, я и сама не в восторге, чувствую себя, как и хотела, грязной, дешевой шлюшкой, которую грубо отодрали во все дыры.

Во рту привкус спермы, кожа горит от ударов и шлепков, а между ног ощущение, будто танк проехался и разбомбил там все к чертям. У меня все еще слабость после оргазма и, кое-как ополоснувшись, на полусогнутых выхожу в предбанник. Не вытираясь, набрасываю халат и хочу поскорее уйти к себе в комнату, но Сережа не позволяет сбежать.

– Насть, – перехватывает он меня в дверях.

– Сереж, давай, не будем ничего обсуждать. Я устала и хочу спать, – открещиваюсь, не в силах поднять головы. Мне стыдно. Стыдно за себя сломленную, слабую, не умеющую справляться со своими демонами. Вспоминая, как пару минут назад просила его отхлестать меня, трахнуть, как шалаву, хочется провалиться сквозь землю. К счастью, Долгов щадит остатки моей гордости.

– Я не собираюсь ничего обсуждать, Насть, – резюмирует он устало, –  ты и сама прекрасно понимаешь, что это полная х*йня.

Понимаю. Как и то, что он имеет в виду мое психологическое состояние, а не этот дикий секс. Но мне почему-то все равно становиться до слез обидно. Хочется по-детски огрызнуться, чтобы нашел себе ту, с которой будет не «х*йня». Но я сдерживаюсь и, опустив голову еще ниже, чтобы он не заметил слез, киваю. Делаю шаг в надежде, что уж теперь-то он меня отпустит, но Сережа, тяжело вздохнув, заключает мое лицо в ладони и заставляет меня посмотреть ему в глаза.

– Котенок, я люблю тебя, – шепчет он таким тоном, что я не могу больше сдерживать слезы, и они начинают ровными дорожками скатываться по моим щекам. Долгов же продолжает. – Очень сильно люблю, Настюш. И если бы мог, я бы все взял на себя. Знаю, тебе от моих слов ни холодно, ни жарко. Но мы с тобой в одной упряжке, маленькая: если плохо тебе, то и мне хреново. Я без понятия, как лучше, как легче, но точно знаю, не поодиночке. Не отстраняйся от меня, не отгораживайся. Да, между нами огромная пропасть, но и ее можно преодолеть, если захотеть. А я очень хочу, Настюш, больше всего в этой гребанной жизни хочу снова быть для тебя тем мужиком, с которым ты можешь быть счастливой. Только позволь мне.

Он с чувством целует меня в лоб, а я, уткнувшись ему в шею, тихо и горько плачу, ибо точно знаю, никогда больше он им не станет, никогда больше не сделает меня счастливой. Это просто невозможно, как бы ни хотел он, как бы ни хотела я. В каждом из нас есть что-то такое, хоть кричи, хоть плач, а с этим не совладать. В моем случае это – разъедающее меня чувство вины, ибо между нами не пропасть, а могила. Могила моей матери и сестры. И как бы я ни любила Долгова, как бы не было велико мое желание простить ему все, я не смогу перешагнуть через эту могилу.

Однако, вслух ничего не говорю. Сейчас нет никакого смысла обсуждать все это. Мы застряли в неопределенности и, чтобы окончательно не сойти с ума, должны держаться друг друга.

Потом. Я расставлю все точки над «i» потом. А пока заткнись совесть.

После бани Долгов отводит меня к себе в комнату со словами: «У меня раскладывается диван, нам не будет тесно». Я не уверена, что хочу провести с ним ночь бок о бок, но не возражаю.

Если честно, я вообще сейчас ни в чем не уверена. Но то, что наедине с собой начну заниматься самоедством нет никаких сомнений, поэтому пусть лучше так.

Переодевшись в первую попавшуюся Сережину футболку, ныряю под пододеяльник и отворачиваюсь к стене, всем своим видом давая понять, что хотела бы иметь личное пространство. Но Долгов, хоть и наверняка понял это, не счел нужным удовлетворить мое желание. Пододвинулся вплотную, сжал меня в своих медвежьих объятиях и, уткнувшись носом в изгиб шеи, с шумом втянул запах моей кожи. И всё: все мои возражения как-то сами собой утихли.

Вряд ли родилась та женщина, которая смогла бы равнодушно отнестись к столь проникновенным проявлениям чувств любимого мужчины. Есть такие взгляды и прикосновения, когда вдруг понимаешь, что ты – не просто человек среди таких же семи миллиардов, ты – нечто особенное, целый мир для кого-то, его смысл и воздух.

Наверное, любовь не зря считается самым прекрасным из чувств. Мы все с детства стремимся не быть такими, как все. Каждый наш шаг – попытка выделиться: одеждой, способностями, талантами, возможностями, детьми, успехом… Что угодно лишь бы ухватить свой кусочек уникальности. Любовь же дарит его, не требуя от нас каких-либо усилий, признавая, что мы уникальны уже тем, что мы просто есть. И это поистине прекрасно чувствовать себя в этом эгоистичном, жестоком мире хотя бы для одного человека незаменимым, единственным в своем роде.

Именно так я себя ощущаю сейчас, и сил не хватает попросить убрать руки или отодвинуться. Застыв, едва дышу, боясь сделать лишнее движение. В горле стоит ком и хочется плакать.

Боже, ну, почему все должно быть так сложно?!

– Ты ела сегодня? – спрашивает Долгов, не позволяя в очередной раз утонуть в потоке сознания. Я готова расцеловать его за это, поэтому, не подумав, признаюсь, что забыла.

Естественно, меня тут же отконвоировали на кухню и заставили съесть целую тарелку пельменей с деревенской сметаной. У Долгова все-таки удивительный талант убеждать.

Как ни странно, после сытного ужина меня разморило, я даже почувствовала себя не такой напряженной. Вернувшись в постель, больше не отворачивалась и сама прижалась к Долгову. Он, к счастью, никак не прокомментировал мои перемены настроения. Просто обнял и выдал заговорческим шепотом, словно тайну особой секретности:

– Если ночью вдруг проснешься от того, что я тебя трахаю, не пугайся. Спи себе дальше, я сам все устрою.

Почему-то эта бредятина по-настоящему развеселила. Наверное, это нервы или я просто давно не слышала придурковатых Долговских шуточек.

– Ты в курсе, что шутка совершенно не смешная? – уточняю, тем не менее, со смешком.

– В курсе, а ты? – подкалывает меня Долгов.

 Ткнув его в бок, снова невольно улыбаюсь и, перекинувшись еще парой незначительных фраз, довольно быстро засыпаю.

Смех смехом, а просыпаюсь я и в самом деле уже разогретая Серёжей, и готовая для него. Промурчав, чтобы не забыл вовремя выйти, прогибаюсь навстречу его члену и, закрыв глаза, покачиваюсь на сонных волнах удовольствия. С каждым толчком они накатывают все быстрее и быстрее. Вскоре я уже стону во весь голос.

– Тише, Настюш, перебудишь всех, – выдыхает Долгов мне в шею, а сам делает все, чтобы я стонала еще громче.

Накрывший меня оргазм настолько яркий, что ото сна не остается и следа. Однако за окном еще предрассветные сумерки, поэтому вставать не вижу смысла, даже несмотря на то, что Долгов кончил мне на задницу, и не мешало бы помыться.

– Вставай, Настюш, – словно прочитав мои мысли, распоряжается он.

– Нет, я еще посплю, – отмахиваюсь, переворачиваясь на живот, и закрываю глаза, уверенная, что Серёжа сейчас займется своими делами. Но не тут-то было.

– Вставай, засоня, – тормошит он меня и, когда, я зарываюсь под подушку, отвешивает ощутимый шлепок по заднице.

– Ай! Ты с ума сошел? – едва не подпрыгиваю от неожиданности и возмущенно смотрю на него во все глаза.

– Давай, – подгоняет, стаскивая с меня пододеяльник.

– Господи, зачем? Ты на время смотрел? Еще даже солнце не встало.

– Встало, и ты пять минут назад в этом убедилась.

– Очень смешно.

– Хорош базарить, Настюш, у тебя две минуты, потом не жалуйся.

Сказав все это, он выходит из комнаты, а я пытаюсь понять, что это за прикол такой, но решаю не испытывать судьбу и таки стаскиваю свою не выспавшуюся тушку с дивана.

– Ну, и? Я встала. Что дальше? Зачем ты меня вообще в такую рань…

– Не тарахти, – обрывает он поток моих претензий и, не давая вставить ни слова, тут же распоряжается. – Иди умывайся, одевайся, и пошли, пока деревня не проснулась.

– Может, ты мне для начала объяснишь, что происходит?

– Потом. Давай быстрее, я пока соберу еду и сумки.

Такая бурная деятельность и торопливость заставляет меня нервничать. Пока одеваюсь, в голове начинает прокручиваться куча причин, начиная от Долговской сестрицы, заканчивая полицией. Взволнованная и обеспокоенная, молча, выполняю все, что Сережа говорит, хотя происходящее вызывает у меня все больше недоумения. Особенно, когда Долгов вручает мне два ведра и пустой рюкзак.

Обрызгав меня с ног до головы дихлофосом от комаров, он подхватывает другой, явно непустой рюкзак и, забрав у меня ведра, ведет вдоль реки, судя по всему, в маячащий на горизонте лес.

По дороге Долгов закуривает и, пыхтя сигаретой, прибавляет шагу. Я еле поспеваю за ним, то и дело запинаясь обо что-то. Высокая трава неприятно хлещет по ногам, взбадривая холодными каплями росы. Комары тоже не дают расслабиться: хоть и не кусают, но зато противно жужжат. Начинаю думать, что надеть шорты было ошибкой.

Эффект от дихлофоса недолгий, а Долгов вряд ли будет останавливаться каждые десять минут, чтобы я побрызгалась. Вся надежда на жару. Над рекой пока еще мягким одеялом стелется туман, но уже сейчас чувствуется, что днем снова будет пекло.

Вскоре ореол солнечной короны, словно уличный художник, раскрашивает не проснувшийся небосвод теплыми, апельсиново-персиковыми тонами.

С удивлением осознаю, что впервые за несколько месяцев заметила окружающую красоту, точнее прочувствовала ее и даже смогла насладиться.

– Настюш, не отставай. Надо быстрее, пока деревенские не налетели. Они щас со скотиной управятся и начнут тут рыскать, – в очередной раз поторапливает меня Долгов.

Все еще ничего не понимая, ускоряюсь. В моем воображении вспыхивает картинка, как деревенские, будто в средневековье, выходят с вилами и собаками на наши поиски, чтобы выдать нас тому, кто больше заплатит. Живо представив себе все это, становиться не по себе. Но каково же мое удивление, а точнее даже шок, когда войдя в лес, Долгов вдруг останавливается у первого – попавшегося пня и, достав складишок, с довольной улыбкой, словно нашел клад, объявляет:

– О, на ловца и зверь бежит! Смотри, какой здоровый. Это, Настька, белый гриб. На, запоминай, бери ведро, нож и начинай собирать. Далеко только от меня не уходи.

Он еще дает какие-то указания, а у меня просто глаза на лоб лезут.

– Ты щас прикалываешься? – уточняю ошарашенно.

– А что? Ты думала, мы от погони что ли убегаем? – насмешливо парирует он, продолжая, как ни в чем не бывало, рыскать под деревьями.

– Да, черт возьми, именно так я и думала! – взрываюсь, захлебнувшись негодованием. – У тебя вообще с головой нормально? Поднять человека ни свет, ни заря, чтобы собирать какие-то грибы, которые нафиг никому не всрались?!

– Ну, это лучше и полезней, чем сверлить целыми днями одну точку да жалеть себя, – спокойно отзывается он, даже не глядя в мою сторону.

Эта снисходительная шпилька задевает за живое, и я просто зверею.

– То есть я просто лежу и от нехер делать жалею себя, так что ли?

– Я тебе разве сказал, что у тебя нет причин? Не перекручивай все с ног на голову.

– Да ты вообще себя слышишь? Жалеть себя? Серьезно?

– А чем ты занимаешься?

– Может, оплакиваю свое горе: свою сестру, мать, своего ребенка? Или ты не в курсе, что нормальные люди так делают?

– У тебя было достаточно времени, чтобы оплакать всех и вся. Пора заканчивать. Хватит уже, Насть, затянулось.

– Да с какой стати ты мне будешь говорить «хватит»? Ты кто вообще такой?

– Я – Долгов! Долгов Сергей Эльдарович. Ясно? – побледнев от бешенства, цедит он сквозь зубы таким тоном, будто этим все сказано. Меня это окончательно выводит из себя.

– Да пошел ты на х*й, Долгов Сергей Эльдарович! Думаешь, если я позволила тебе трахнуть меня, значит у тебя карт-бланш на все остальное?

Не знаю, чего я ждала в ответ, но уж точно не того, что Долгов просто рассмеется, как-то в раз утихомирив свой гнев.

– И что смешного? – спрашиваю раздраженно, краснея от неловкости. Чувствую себя как-то глупо, и последовавший ответ только усиливает это ощущение.

– А тебе самой не смешно, Насть? Нет, ты, конечно, можешь понимать мои действия, как твоей душеньки угодно, но чисто для справки, на будущее: мне пох*й, в каком статусе наши отношения, дала ты мне – не дала, любишь – не любишь, я, если вижу, что ты мутишь какую-то херню, сидеть, сложа руки, я не буду.  Весь этот п*здеж про личное пространство, границы и «кто ты такой» оставь для всяких мальчиков типа кудрявого додика.

– Правда что ли? А мое мнение, я так понимаю, не считается?

– Если оно вредит тебе, нет.

– Типа любовь, да? – не могу не сыронизировать.

– Да, Насть, типа, – устало вздыхает Долгов. – Можешь, закатывать глаза, но любить – это не только по головке гладить и разводить сюси-муси, но иногда еще отвешивать хороших п*здюлей, если надо вправить мозги.

– Так не любят, Сереж, – качаю головой, имея в виду вовсе не то, что он сказал, а в целом наши отношения.

– А мне по*бать, Насть, кто там и как любит. Обществу удобна вся эта позитивная хуерга про выбор, цивилизованность, всякое «если любишь, отпусти» и прочая подмена понятий. Так можно, ни хера не делая, оставаться хорошенькими и даже любящими. Французы про такое, знаешь, как говорят? «Когда приходит хороший тон, уходит здравый смысл». Так вот я за здравый смысл, и он мне говорит, что твое отлёживание боков ничем хорошим не кончиться.

– М-мм, ну, да. А слово «депрессия» тебе о чем-нибудь говорит? – язвлю уже чисто из вредности, не в силах признать, что Долгов все же прав.

– Конечно, Настюш, – подхватывает он мой елейный тон. – Одно вытекает из другого. И, если у человека депрессия – это, прежде всего, говорит о том, что он лентяй и бездельник. А на фоне безделья можно и до суицида в одну точку доглядеться. Я заметил, щас у всех мода: чуть что и то депрессия у них, то выгорание, то еще какая-нибудь херня. А суть в том, что работать никто не хочет, но зато важно надувать щеки и корчить из себя человека с тонкой душевной организацией с бухлишком наперевес и психоанализом – это медом не корми. Только прет их не от того, что они такие сложносочиненные, а от того, что пустые, бездарные, ленивые. Заняли бы свою башку или руки делом, глядишь, и про депрессию бы забыли. И когда я говорю про дело или работу, я имею в виду въ*бывать, как ломовой лошади, чтоб жопа потела, мозги кипели и хребет хрустел, а не просто штаны где-то протирать. И да, я знаю, что у тебя серьезные причины, и я согласен, надо дать себе время, но суть в том, что надо еще вовремя остановиться. Тебе уже давно пора, если ты не хочешь загреметь в психушку, поэтому бери это еб*нное ведро и собирай эти еб*нные грибы! Повторять и уговаривать я больше не буду!

Что ж, ультиматум явно не шуточный. Мне, конечно, хочется снова послать Долгова, но понимаю, что тогда он реально психанет и отвезет меня к какому-нибудь мозгоправу или вообще уложит пролечиться. Да и прав он, как ни крути. Пора бы уже выкарабкиваться из болота депрессии. Но, черт, как же меня ломает признать это вслух. Подойти и взять ведро кажется невыполнимой задачей.

– Ну, так что? – прекрасно понимая, какая борьба идет внутри меня, давит эта сволочь, закуривая очередную сигарету.

Сцепив зубы и пыхтя от злости, молча, хватаю ведро и иду собирать проклятые грибы.

– Далеко только не отходи. Когда зову тебя, откликайся. Твоя задача – полный рюкзак и ведро. Образец ты видела, – несутся мне в след распоряжения.

– Пошел ты в жопу! – огрызаюсь себе под нос и назло начинаю собирать все без разбору.

Часа через два меня, наконец, немного отпускает. Смотрю на полный рюкзак и ведро непонятно, каких грибов, и думаю, высыпать и начать заново или все-таки показать характер, а то что-то очень быстро Сергей Эльдарович стал возвращать былые позиции хозяина положения.

Естественно, я решила оставаться верной себе, то есть малолетней истеричкой и дурой. Вздернув подбородок, походкой от бедра, насколько это вообще возможно с ведром и рюкзаком, дефилирую на зов Долгова и выхожу на залитую солнцем полянку.

Сережа, расстелив плед, выкладывает на него наш завтрак. Почувствовав запах кофе из термоса и увидев бутерброды с лососем у меня радостно заурчало в животе. На свежем воздухе я по-настоящему проголодалась и готова была съесть даже сырые грибы.

Правда, теперь затея с демонстрацией вредности стала казаться еще более сомнительной, особенно, когда я заметила полные ведра и рюкзак Серёженьки. В отличие от меня, он набрал те самые «образцовые» грибы, и я не знала, как теперь поставлю свою сборную солянку. Высокопарная речь про ленивых, бездарных и пустых начинала обретать вполне конкретный пример.

– Чего ты там застыла? – заметив меня, интересуется Долгов. Я же решаю сохранять невозмутимость и, как ни в чем не бывало, ставлю свое ведро и рюкзак рядом с его.

У Долгова взлетает бровь.

– Та-ак, и что это? – тянет он насмешливо, пожевывая какую-то травинку. – Проблемы со зрением, с головой или очередные за*бы?

Я, поджав губы, демонстративно молчу, садясь напротив.

– Понятно, – втянув с шумом воздух, резюмирует он. – Ну, давай, сортируй. Посмотрим, заработала ты себе на завтрак.

– В смысле?

– В прямом, Настюш. Вот такое ведро, – кивает он на свое. – Где-то сто рублей стоит. Тебе бы хватило на два нормальных обеда. Но ты предпочла страдать херней вместо того, чтобы поработать. Нравиться вы*бываться? Ну, тогда вы*бывайся до конца: обеды, завтраки, ужины – всё сама, а то как-то не очень вы*бисто получается, тебе не кажется?

Сказать, что я в шоке от такого наезда – не сказать ничего, но, надо признать, бодрит не слабо и, конечно же, бесит.

– Ну что, молчишь? Пойдешь по – новой собирать или «назло маме отморозишь уши» и объявишь голодный бунт? – будто читая мои по-детски глупые мысли, издевается он.

– Да пошел ты! – покраснев, подскакиваю с пледа и, схватив только что поставленное ведро, решительно иду в лес, но не успеваю сделать и трех шагов, как слышу:

– Как вариант еще, Настюш, если сильно напрягаться не хочешь, можешь здесь, на пледе подзаработать.

Это была последняя капля. Развернувшись, взбешенная подбегаю к этому хохочущему придурку и высыпаю на него конфетти из грибов.

– Козел! Ты за кого меня принимаешь?! –  оседлав, колочу его изо всех сил, выплескивая накопившееся за утро бешенство. Я обрушиваю на него целый шквал тумаков: по груди, по голове и даже по рукам, которыми он пытается закрыться.

– Ну, ты же начала разговор про тарифы на трах. Карт-бланши какие-то упоминала, – продолжает он веселиться, уворачиваясь от моих ударов.

– Скотина, да я лучше сдохну, чем буду трахаться за еду! –  молочу кулаками, куда придется, задыхаясь то ли от злости, то ли от усталости, то ли от смеха.

– А за еду, между прочим, Настюш, не стыдно. Это называется безысходность. А вот за люксовую сумочку – это уже бл*дство, – дразнит меня Долгов, доводя до точки кипения.

– Это что, намек? – вызверевшись, впиваюсь ногтями ему в предплечья.

– Помилуйте, Анастасия Андреевна, я вам разве сумочки покупал? – вырывается у него какой-то полустон.

– Представь себе! – пыхчу в ответ.

– Ну, тогда пора снижать тарифы, – глубокомысленно изрекает он и вновь заливается смехом. А я смотрю на него такого улыбающегося, и вся моя злость окончательно испаряется. Долгов, почувствовав перемену, скидывает меня на траву, наваливается сверху и жадно целует. Для вида, конечно, сопротивляюсь пару секунд, но потом обессиленно сдаюсь его напору.

– Сволочь, – выдыхаю ему в губы.

– Вредный мартыхан, – парирует он со смешком. Хочу возмутиться столь нелестным сравнением, но все слова тонут в глубоком, томительном поцелуе.

 Разгоряченные борьбой и палящим солнцем моментально возбуждаемся. Стаскиваем нетерпеливо одежду, покрываем друг друга остервенелыми, жалящими поцелуями и, забив на прелюдии, на то, что мы в лесу, занимаемся любовью, как первобытные люди, прямо на траве под стрекотание кузнечиков, пение птиц и эхо моих несдержанных стонов. А потом потные и обессиленные лежим на раздавленных грибах и молчим. Долгов курит, прижимая меня к себе, а я изо всех сил борюсь с сонливостью.

– У тебя когда–нибудь еще был секс в лесу? – спрашиваю первое, что приходит в голову.

– Нет, Настюш, в лесу не было, – с улыбкой парирует Долгов.

– Ну, хоть что -то у нас у обоих впервые.

– Может, я тебе озвучу весь список, и мы наметим маршрут, раз тебя это так воодушевляет.

– Да иди ты, – отмахиваюсь и, поднявшись, пытаюсь отряхнуться от налипшей травы и грибов.

– Ладно, пошли, есть, мартыхан, – поднимается Долгов следом и, натягивая шорты, со смешком резюмирует, – завтрак ты все же отработала.

– Я не отрабатывала завтрак, я просто…

– Да-да, ты не такая, ты просто немного увлеклась, – подтрунивает он надо мной, смущая и одновременно веселя.

В это мгновение у меня впервые за долгое время случается «здесь и сейчас»: я ощущаю запах кофе, тепло солнечных лучей, нежность утреннего ветерка, и наполненный любовью и желанием взгляд Серёжи.

Спокойно. Без чувства вины, горечи и боли. Возможно, они вернуться уже через минуту, но сейчас я легко дышу и даже где-то глубоко-глубоко внутри улыбаюсь.

После завтрака Долгова обуяла жадность. Я смотрела с каким азартом он набивает мое ведро и рюкзак грибами, собирает в контейнер землянику, а в пакет какие-то кедровые шишки, не забывая при этом подгонять меня, и понимала, с такой хваткой и энергией не мудрено, что в газосварщиках надолго он не задержался. Передо мной был человек, который своего не упустит: «надо – не надо, беру, авось пригодиться». Меня всегда восхищала в Долгове эта предприимчивость, но сейчас я ее просто ненавижу. Отвыкшая за эти пару месяцев от физической нагрузки, чувствую себя развалиной. Я так устала и хочу спать, что готова вырубиться под ближайшим деревом. Еще и жарень эта…

Когда Сережа объявляет, что мы возвращаемся в деревню, моей радости нет предела. Лес и свежий воздух – это, конечно, прекрасно, но после почти бессонной ночи и секса на траве, прохладный душ, и кровать с мягкой подушкой в тысячу раз приоритетней. Однако, не успеваю я с блаженным стоном сгрузить свой рюкзак и ведра на летней кухне, как Долгов распоряжается:

– Так, ну давай, Настька, бери в бане тазы, промывай грибы, чисти картошку, лук и жарь все это дело, остальное расфасуй по мешкам. Землянику перебери, засыпь сахаром, а шишки не трогай, я на них самогонку буду настаивать. Мы сейчас уедем по делам, часам к трем вернемся. Так что обед на тебе.

У меня ошарашенно открывается рот. Смотрю на Долгова во все глаза и не знаю, что сказать.

– Есть какие-то возражения? – невозмутимо приподнимает он бровь, будто не знает, что я не то, что готовить, я вообще с кухней на «вы».

– Ну, вообще-то я хотела поспать. Я не выспалась и устала, – признаюсь, стараясь выглядеть такой же невозмутимой. Корчить из себя принцесску стыдно, но позориться перед Петром Михайловичем и Гридасом своими кулинарными «шедеврами» мне совсем не хочется, а Долгов стопроцентно на мое: «я не умею», ответит: «учись», так хотя бы есть шанс разжалобить его. Вот только попытка проваливается с треском.

– Спать ночью теперь будешь, – отрезает он. – Давай, иди взбодрись в душе и за дело.

– Но я не умею!

– Научишься. Как раз, будет, чем голову занять, – следует ожидаемый ответ, я, конечно же, пытаюсь отвертеться, но у Долгова на любой мой довод находится контраргумент.

В итоге я остаюсь одна посреди летней кухни с кучей грибов, земляникой и пониманием, что через несколько часов мне нужно будет накормить трех голодных мужиков.

Будь я понаглее или избалованней, наверное, махнула бы рукой и ушла спать, но я так не могу. Тяжко вздыхая и матеря Долгова в надежде, что у него будут гореть уши, плетусь-таки в душ, а после начинается комедия «мажорка на кухне». Никогда не думала, что окажусь в роли тупой белоручки, которая элементарно не знает, как включается газовая плита.

Серьезно! Я полчаса подносила спичку к конфорке, пока не поняла, что нужно открыть баллон, и это еще не самое тупое из того, что я не могла сообразить. Дилемма: жарить ли сначала грибы, лук или картошку едва не сломала мне мозг. Хорошо, что у Петра Михайловича оказалось три сковороды.

К возвращению мужчин обед у меня с горем пополам был почти готов, но кухня превратилась в настоящее побоище: всё в брызгах растительного масла, гора грязной посуды, картофельные, луковые очистки, тазы с недомытыми грибами и раскрытые в поисках хоть каких-то кулинарных книг шкафы.

– Ты тут че, Настюш, десять блюд что ли наготовила? – оглядывая всю эту вакханалию, интересуется Долгов. Я краснею, но уже в следующую секунду, когда Сережа подходит к плите, от волнения все краски уходят с моего лица.

Долгов с недоумением оглядывает три сковороды с луком, грибами и картофелем, которые я не успела соединить и, закусив нижнюю губу, изо всех сил пытается не заржать. У меня же от стыда и обиды диафрагму сводит судорогой.

– Если что, я в курсе, что это готовят все вместе, но поскольку не знала, в каких пропорциях и что за чем кладут, решила не рисковать и сделала все отдельно, – вздернув подбородок, цежу несколько агрессивно, боясь услышать какую-нибудь шуточку, которая наверняка меня ранит.

Я так старалась не ударить в грязь лицом, что теперь на глаза наворачивались слезы от понимания, что даже с такой ерундовой для многих женщин задачей, как обед, у меня не получилось справиться. Однако, Долгов, закинув в рот понемногу из каждой сковородки, стонет так, словно сейчас кончит.

– Ты – умница, Настюш, –  заверяет с таким видом, будто это вовсе не он пару секунд назад трясся от смеха. – Я конечно, в пропорциях тоже не секу, но думаю, если мы это все соединим, вкус не испортим.

– Очень смешно, – выдохнув, с улыбкой закатываю глаза. Чувство, будто с груди упала огромная плита. В чем – в чем, а в своеобразном джентльменстве Долгову не откажешь.

– Ну, какие смешки, котенок, – приобняв, целует он меня в щеку, оставляя масляный след. – Наоборот, восхищаюсь твоим подходом. Пропорции и последовательность в высокой кухне, определенно, не пустой звук. Уверен, какой-нибудь Блюменталь сказал бы, что ты на верном пути. Но мы тут, Настюш,  просто колхозаны, привыкшие жрать по-простецки: нам главное – чтоб побольше да посытнее, так что можешь смело замешивать любое хрючево, не ошибешься.

Я смеюсь, он же, подмигнув, перекладывает все в одну сковороду и перемешав, снова пробует. Закатывает глаза и опять так пошло стонет, что у меня по телу пробегает дрожь.

– Ну, ты уже переигрываешь, – покраснев, толкаю его в плечо.

– Неправда. Моя игра всегда на должном уровне.

– Ах, ты – свин!

Так, шутя и подкалывая друг друга, мы накрываем на стол в беседке. За обедом меня нахваливают с трех сторон, словно я не обычную картошку с грибами приготовила, а как минимум, «Веллингтон» по рецепту Гордона Рамзи. Умирая от смущения и радости, сижу красная, как рак, и сама не замечаю, как соглашаюсь взять на себя все заботы по кухне. Только, оказавшись наедине с выросшей в два раза горой посуды и все с тем же разгромом, что и час назад, осознаю на что подписалась.

Господи, да мне же теперь это до ночи разгребать!

Пожалуй, более наглядного примера, до чего могут довести мужики, сладко дуя в уши, сложно придумать.

– Вознесенская, ты – наивная дурочка! – резюмирую с тяжелым вздохом и принимаюсь за мытье посуды, в очередной раз мысленно кроя Долгова матом.

Перемыть весь этот кошмар в тазике и не рехнуться? Боже, дай мне сил!

Как ни странно, силы действительно откуда-то берутся. Я перемываю всю посуду, отмываю плиту, которую, судя по всему, не мыли уже очень давно, перебираю грибы, фасую их, а после принимаюсь за ягоду.

За окном уже темно, когда я заканчиваю и кое-как разгибаюсь после двух часов в согнутом над тазиком положении. Спина ноет, руки после земляники чисто рабочие: с черной окантовкой вокруг ногтей. Маму бы хватил удар, увидь она их. Как говорила ее любимая Коко Шанель: «руки – визитная карточка женщины». Что ж, моя более, чем наглядна и правдива.

К счастью, я слишком устала, чтобы дать волю напрашивающемуся сплину. Долгов прав, трудотерапия прекрасно очищает голову и избавляет от бессмысленных переживаний. С каждым следующим днем я убеждаюсь в этом все больше и больше.

Поначалу, конечно, Сереже приходиться меня подгонять и заставлять что-то делать, но потом я сама включаюсь в рабочий ритм. Во мне, будто какой-то сумасшедший моторчик заводиться, и я с головой окунаюсь в деревенскую жизнь.

За две недели я пропалываю Петру Михайловичу весь огород, убираюсь в каждом уголке дома, перемываю окна, перестирываю шторы и ковры, учусь варить борщ и печь шарлотку, перестаю бояться собирать по утрам яйца у кур и соты у пчел, загораю, вспоминаю, что такое аппетит и пробую секс везде, где только можно им заняться в деревне: в бане, в лесу, в реке, в поле, в сарае, в беседке, под звездами, под палящим солнцем, проливным дождем, на сене, на столе, на полу…

Мы трахались с Долговым так, словно каждый день последний. Стоило только нашим взглядам пересечься, как между нами, будто взрывался снаряд. Это было каким-то одержимым безумием, наркотиком, которого хочется снова и снова.

Леха замучился покупать Долгову презервативы, Петр Михайлович вообще переехал в летнюю кухню, чтобы не слышать нас ночью, Гридас с усмешкой качал головой каждое утро, но нам было плевать.

Я, конечно, смущалась, ловя косые взгляды, но стоило только Серёже меня коснуться, как забывала обо всем и отдавалась так, словно в этом мире есть только я и он.

 После мы лежали, обнявшись, и бездумно смотрели в даль. Сережа курил и гладил меня по спине, я водила пальцем по его груди, вдыхала запах его кожи и позволяла себе любить. Я больше не думала ни о прошлом, ни о будущем, ни о том, насколько это все неправильно.  Я вообще ни о чем не думала, просто не видела смысла. Все могло измениться в любую секунду.

Сейчас жизнь напоминала летаргический сон на пепелище того, что было. Мы с Сережей цеплялись друг за друга, пытаясь хоть что-то сохранить из нашего прошлого. Неопределенность и неизвестность, висящие над нами грозовыми тучами, сводили с ума.

Долгов не рассказывал, но я понимала, что его дела с заводом и сестрой продвигаются не так успешно, как ему хотелось бы. Я не лезла к нему в душу, мы вообще практически не говорили на какие-то серьезные темы. Ни он, ни я не нуждались в бессмысленных «все будет хорошо» и «ты справишься». Я просто ложилась, обнимала его и отдавала всю себя, а он любил меня так, что душа покидала тело, и в этом было больше поддержки, чем во всех не случившихся между нами разговорах. Пусть на десять минут, но нам становилось легче, мы справлялись с тревогой, сомнениями, и обуревающими нас демонами.

Однако, стоит все же признать, это был очередной бег от реальности. Да, он не был саморазрушительным и безусловно помог привести мое эмоционально – психическое состояние хоть в какую-то норму, но он не решал моих проблем и крутящихся в подсознании вопросов, он просто поставил их на паузу и отодвинул на самый задний план.

Я знала, что однажды неопределенность закончиться, вопросы всплывут на поверхность, и придется принимать какие-то решения. Но я не думала, что это произойдет вот так…

День был обычным. Как говорится, ничего не предвещало беды, только очередной сорокаградусный зной.

 Я встаю в четыре утра, чтобы до жары успеть управиться с намеченными делами. Сегодня у меня по плану покраска веранды и оконных рам. Стоит только взять в руки кисть и окунуть в акриловую краску, как на меня нисходит озарение, и я понимаю, что до зуда хочу  рисовать.

Поскорее закончив с делами, переодеваюсь в купленный мне Лехой купальник и, вооружившись карандашом, тетрадью и яблоками, спешу на пашню на другой стороне реки. Недавно там прошел сенокос и теперь умопомрачительно пахло свежескошенной травой. Собранное в тюки сено создавало очень колоритный антураж, но главное – там никого никогда не было.

Расположившись под одним из тюков, я попыталась передать на тетрадном листе невероятный простор и красоту летнего поля, но в черно – белом варианте – это, конечно, была провальная идея. Промаявшись так и сяк, раздраженно отбрасываю тетрадь и решаю просто позагорать. От сена исходит влажный жар. Разморенная, сама не замечаю, как засыпаю.

– Твою мать, Настька, вот ты где! – раздается, как мне кажется, спустя пару минут, голос Долгова. Однако, приоткрыв глаза, с удивлением обнаруживаю, что день близится к закату. Сережа стоит надо мной в лучах заходящего солнца в темно-синем поло от Ральфа Лорена, джинсовых шортах и классических «Уейфэрах» от Рей Бен. Лощеный, пахнущий деньгами, сексом и моими мечтами. Снова тот крутой, горячий мужик, в которого я влюбилась год назад.

Он отчитывает меня за то, что я ушла, никому ничего сказав, а я смотрю на него, и понимаю, что хочу. Хочу прямо сейчас. Я так соскучилась за два дня его отсутствия, что едва сдерживаюсь, чтобы не броситься ему на шею. Такой он красивый, родной, любимый. Меня пронзает насквозь сладким жаром и томлением.

Долгов что-то там еще говорит, но я уже не слушаю, поднимаюсь и, заключив его лицо в ладони, целую в губы, вдыхая мое любимое сочетание на его коже: табак, цитрус и мята.

Сережа, на мгновение растерявшись, замирает, но уже в следующую секунду усмехается и жадно сжимает мои ягодицы, словно говоря всему миру: «эта девочка моя». В ответ ставлю «ты – мой» на его шее.

Да, пошло, затерто и вообще испанский стыд. Но, блин, мне девятнадцать, и как бы это ни выглядело, но меня заводит вся эта собственническая фигня. Я тащусь от того, что принадлежу Долгову, а он принадлежит мне, и теперь без оглядки на третьи лица я могу ставить на нем свои метки.

– Котенок, что ты делаешь? – шепчет он, когда я опускаюсь перед ним на колени и начинаю расстегивать ремень на шортах.

– Сними футболку, – не видя смысла объяснять очевидные вещи, прошу хрипло и, задрав темно-синий хлопок, провожу языком вдоль линии, разделяющей пресс от диафрагмы до резинки брендовых трусов.

– Может, пойдем домой? – предлагает Долгов, снимая очки и футболку.

Качаю головой и стягиваю с него шорты с боксерами до середины бедер. У Долгова уже встал и это, как ни крути, приятно. Не представляю, каково это сосать вялый член в надежде его реанимировать.

Довольно улыбнувшись, касаюсь головки языком. На вкус, как что -то охрененное, от чего между ног тут же становиться мокро. Старательно облизав его по всей длине, поднимаю взгляд. Мне нравится смотреть на Долгова, делая ему минет. Видеть, как ему хорошо, как он наслаждается каждым движением моего языка – это так возбуждает. Я знаю, как ему нравится больше всего, поэтому, обхватив его у основания, медленно беру его в рот почти до конца. Тяжелая горячая головка упирается в заднюю стенку гортани, однако, вместо привычной паники я завожусь еще сильнее, между ног становиться так нестерпимо горячо, что я стону вместе с Долговым.

Он зарывается рукой мне в волосы и оттягивает мою голову, давая сделать спасительный вдох.

– Полижи яйца, Настюш, – шепчет хрипло, и я, немедля, выполняю его желание. Жадно облизываю тугую, шершавую мошонку, слышу ответный стон удовольствия и получаю от этого запредельный кайф.

 Наверное, я чокнутая, но мне нравится. Особенно, когда Долгов обхватывает  мои щеки и, сдавив, направляет член в мой приоткрытый рот.

Толчок. До самого горла. Я давлюсь, но Сережа знает, что не нужно останавливаться, что я так быстрее привыкну.

И да, следующий уже легче. А третий и вовсе, как по маслу. Я подстраиваюсь и сосу член, как оголодавшая, словно вкуснее ничего не пробовала.

Долгов стонет и без церемоний загоняет его на всю длину, шепча, какой у меня ох*енный рот. У меня текут слюни и слезы, но мне хорошо. Боже, как же мне хорошо! Я схожу с ума от того, как мой мужчина теряет контроль, как его трясет от наслаждения, как он смотрит мне в глаза, будто от меня зависит вся его жизнь.

Забыв про всякий стыд и смущение, ласкаю себя в такт с глубокими, жесткими толчками и мычу от удовольствия, скользя губами по выпуклым пульсирующим венам на его члене.

У меня болят мышцы щек, но я бы хотела продлить этот кайф, поэтому, когда Долгов резко отталкивает меня, едва не рычу.

Но не успеваю ничего возразить, как оказываюсь на спине с раздвинутыми ногами. Серёжа, закрыв мне рот глубоким поцелуем, наваливается на меня и, торопливо сдвинув в сторону мои трусики, сразу же входит сильным толчком.

Стону от наслаждения. Меня будто электрическим разрядом прошибает. Втягиваю с шумом воздух, но Долгов не дает ни секунды передышки, начинает двигаться во мне жестко, быстро, с оттяжкой, отчего я становлюсь просто неприлично мокрой.

Влажные шлепки наших тел с каждой секундой все чаще и громче. Долгов стонет вместе со мной, и меня от этого просто выколачивает в пропасть. Никогда ничего сексуальней мужских стонов не слышала.

– Еще, да, еще! – бормочу, словно в бреду, поддаваясь навстречу ударам его бедер. Мы снова сплетаемся языками, дышим загнанно и смотрим друг другу в глаза. Сейчас между нами происходит что-то больше, чем просто секс. Что-то такое, отчего слезы наворачиваются на глаза и внутри все дрожит, рвется на куски.

– Люблю тебя, Настюш, – шепчет Серёжа, и меня накрывает, будто цунами, оргазмом. Замерев, дрожу, словно в припадке, содрогаясь от сладких конвульсий. Долгов тут же следует за мной, кончая глубоко-глубоко в меня. Я чувствую рваные толчки его спермы внутри и холодею.

– Скажи, что в ты резинке, – шепчу помертвевшим голосом.

– Прости, маленькая… – выдыхает он с сожалением, а у меня от ярости и ужаса темнеет перед глазами.

– Скотина! Ты специально что ли? – спихнув его с себя, ору не своим голосом.

Словно ужаленная, я подскакиваю с сена и замираю, чувствуя, как по внутренней стороне бедра начинает стекать его ошибка.

Смотрю на белесые капли, и меня с головой накрывает паника. Из курса биологии я знаю стадии эмбриогенеза. Спасибо моим прогулам: из-за них мне приходилось каждую тему зубрить досконально, чтобы биологичка поставила положительную оценку. Поэтому я помню, что у меня есть сутки до того, как образуется зародыш, и это можно будет считать беременностью. Однако, мне все равно кажется, что уже сейчас внутри меня происходит что-то необратимое, что-то, что снова приведет меня к тому моменту, где я ползаю по мрамору, истекая кровью, изо всех сил стараясь удержать ребенка внутри себя.

Перед глазами проносятся события трехмесячной давности. Меня начинает трясти, слезы подступают к глазам, и я задыхаюсь от скрутившего диафрагму ужаса. Сама не замечаю, как разворачиваюсь и иду куда-то, не в силах стоять на одном месте и смотреть на Долгова.

Он, естественно, идет за мной. Хватает меня за руку и разворачивает к себе.

– Насть, давай без вот этого детского сада. Да, я облажался…

– Облажался? – кричу сквозь слезы, сбрасывая его руку с предплечья. – Нет, ты не облажался, Сережа, это просто твой mood по жизни – быть эгоистичной свиньей, которой плевать на всех, кроме себя любимого. И мне бы пора это уже выучить и запомнить, но я неисправимая дура – снова на те же грабли.

– Вот только не начинай! Не надо раздувать из одной проблемы другую.

– Я не раздуваю, а называю вещи своими именами! Ты прекрасно знал, через что я прошла, но все равно плюнул на мое здоровье, на мое будущее, на то, что я снова доверилась тебе! Ну, и кто ты после этого?

– Может, просто за*бавшийся мужик, который слишком тебя хочет и любит, что забывает обо всем, когда он в тебе? Такое объяснение не приходило в твою голову? – орет он в ответ, выводя меня из себя еще больше.

– Пошел ты со своими объяснениями! Любить – это не п*здеть об этом при каждом удобном случае, а, как минимум, заботиться о человеке, уважать его мнение, его просьбы.

– А я значит не забочусь о тебе?

– Ну, что ты?! Конечно, заботишься! – язвлю с перекошенным от злости лицом. – Так заботишься, что теперь мне придется шарахнуть по своему только-только оправившемуся организму убойной дозой гормонов и трястись несколько дней в надежде, что пронесет. Но это ведь ничего такого, правда? Главное, что тебе было хорошо, когда ты любил меня, забывая обо всем, – издевательски передразниваю его.

Долгов бледнеет, как полотно. Вот только мне сейчас плевать, насколько его задевает все, что я говорю. Я слишком зла и напугана, чтобы выбирать выражения и щадить его чувства.

Кипя, словно пробудившийся вулкан, шагаю, куда глаза глядят. Но, как ни странно, вскоре оказываюсь у ворот Петра Михайловича. Долгов не отстает, идет чуть позади.  Меня это дико бесит. Хлопаю со всей дурью калиткой прямо перед его носом, и под удивленными взглядами застывших посреди двора Гридаса и Петра Михайловича прохожу в беседку. Рухнув на скамейку, втягиваю судорожно воздух и, впившись пальцами в деревянную доску, смотрю на загорающиеся на небе звезды.

На бэкграунде слышен тихий рокот мужских голосов. Я знаю, что они говорят обо мне, но все, что меня сейчас волнует – это таблетки экстренной контрацепции, поэтому, когда Долгов застывает на входе в беседку с какой-то одеждой в руках, объявляю:

– Мне нужен постинор.

– Аптека уже закрыта, – подходит он и кладет на стол малиновый, спортивный костюм из велюра, но меня эта показушная забота растравливает еще больше.

– И что? – огрызаюсь, поднимая взбешенный взгляд на напряженное лицо. – У тебя нет людей, которые могут съездить в город? Или может, как и в прошлый раз, это теперь только моя проблема?

Да, веду себя, как самая настоящая сука, но я просто не в состоянии контролировать сейчас эмоции. Слишком страшно.

 Долгов сжимает челюсти так, что на щеках начинают ходить желваки. Несколько долгих секунд мы смотрим друг другу в глаза. Если бы взглядами можно было убивать, думаю, сейчас на полу была бы лужа крови и два трупа.

Я знаю, Долгову наверняка очень хочется напомнить мне, что если бы не мои истерики и психи, то все было бы хорошо, но он сдерживает себя. Выплевывает какой-то смачный матерок и быстрым шагом покидает беседку.

Вскоре от дома отъезжает машина. Мне становиться немного, но легче. Выдыхаю сдавившую тисками тяжесть и переодеваюсь в принесенный Долговым костюм. С приходом темноты температура пошла на спад, и я стала замерзать в купальнике. По-хорошему, не мешало бы, конечно, принять душ, но мне слишком беспокойно, чтобы заниматься такими вещами. Голова забита совершенно другим.

Как ни стараюсь, не могу отделаться от воспоминаний. Прокручиваю в голове всю беременность: как я преодолела свой страх; как полюбила малыша всей душой;  как ждала его; читала ему сказки, разговаривала с ним; как мечтала уехать далеко-далеко и быть для него самой лучшей мамой на свете. От осознания, что это так и останется неосуществимой мечтой, чувство потери и пустоты вновь заполняет меня до краев. Меня душат слезы и боль.

Три месяца – слишком маленький срок, чтобы такие раны затянулись. И уж тем более, это слишком маленький срок, чтобы вновь попробовать войти в ту же реку или что еще ужасней – воспользоваться методом клин клином. Сама мысль вызывает у меня глубочайшее отторжение. Это был мой ребенок и, сколько бы в будущем у меня ни родилось детей, я всегда буду скорбеть о его потери.

Такой – скорбящей и опустошенной меня и застает Долгов, вернувшись минут через десять.

– Я отправил Леху в город, – сообщает он, ставя передо мной кружку с мятным чаем. Я благодарно киваю. Раздражения и злости больше нет. Есть только невероятная усталость и горечь.

Обхватив ладонями горячее стекло, делаю осторожный глоток. На языке разливается сладкий холодок.

Молоко и две ложки сахара – все, как я люблю. Год назад это подкупало и делало неимоверно счастливой. Он помнит обо мне такие мелочи  – значит что-то чувствует. Смешная, женская логика, не берущая в расчет хорошую память или обыкновенную внимательность к мелочам.

У меня вырывается смешок, Долгов переводит на меня озадаченный взгляд.

– О чем думаешь? – спрашивает он, садясь рядом.

– О, том был ли это мальчик или девочка, – сама не знаю, зачем признаюсь с тяжелым вздохом.

– Я не знаю, что сказать, Насть, – помедлив, отзывается Долгов глухо.

– Я ничего и не жду, Сереж, – усмехнувшись сквозь слезы, качаю головой. – Просто захотелось поделиться. Я ведь должна была узнать пол, но мне так и не выпала возможность выбраться в больницу, а определиться, кого бы я хотела больше, я так и  не смогла. Теперь только и остается, что гадать, была ли это Танюшка или же Никитка…

– Ты придумала имена, – тяжело сглотнув, заполняет Долгов паузу, и я благодарна ему за это, иначе не смогла бы сдержать слезы.

– Да. – киваю, разглядывая свои забывшие, что такое маникюр, ногти, и тихо уточняю. – Не нравится?

– Наоборот. Мою маму звали Таней…

–Я знаю, поэтому и хотела.

–Спасибо, маленькая.

Мы вновь замолкаем и смотрим прямо перед собой. Вдали от города небо кажется таким низким, а звезды большими.

Интересно, есть ли где-то там среди них Рай, и если есть, видит ли нас оттуда наш малыш?

– А ты… ты бы кого хотел? Ну, если представить, что захотел бы, – не знаю, какой черт дергает меня задать этот вопрос. Это ведь уже не имеет никакого значение, но мне почему-то важно получить ответ.

– Не надо ничего представлять, – не заставляет он себя ждать. – Я действительно хотел.

Долгов усмехается, опуская взгляд, а у меня внутри все начинает подрагивать, когда он продолжает.

– Это был бы мой первый, по-настоящему желанный ребенок. Ты вряд ли поверишь, да я и сам до сих пор не верю, что такие совпадения бывают, но тогда, на Олькином дне рождении я смотрел на тебя и думал, что, если бы ты родила мне ребенка, я был бы абсолютно счастливым мужиком, – он осторожно кладет руку мне на живот, а у меня по щекам начинают бежать слезы.

Я так мечтала об этих словах и этом прикосновении в те ужасные дни. Иногда, клала ладонь себе на живот, закрывала глаза и представляла, что это его рука, что это он нежно и трепетно поглаживает меня, шепча, как он рад вновь стать отцом. Эти иллюзии причиняли мне нестерпимую боль, но в том беспросветном кошмаре они были мне, как воздух необходимы, сейчас же… Я не знаю, что чувствую сейчас. Мне больно и горько, и в то же время разделить эту боль с Долговым кажется правильным.

Однако, вскоре приезжает Леха, мы отодвигаемся друг от друга. На стол, перед нами кладется пакет из аптеки, и я понимаю, что, как бы не было горько, пришла пора расставить все точки над «i».

– Насть, – начинает Долгов, но я тут же обрываю его, прекрасно зная, что он хочет сказать.

– Нет, не надо!

Я тянусь за таблетками, но Долгов перехватывает мою руку.

– Послушай, я понимаю, что сейчас не самое подходящее время и ты не готова…

– Не готова? Не самое подходящее время? – моментально выхожу из себя от необходимости объясняться. – Ты серьезно?

– Не придирайся к словам.

– Я не придираюсь к словам, Сережа. Меня просто смешит твоя убежденность, что я когда-то буду готова или наступит то самое подходящее время. Ты что, правда думаешь, что после всего, я когда-нибудь еще захочу родить от тебя или быть с тобой? Ты в своем вообще уме?

– А чего ты тогда хотела, трахаясь со мной все эти две недели? – тоже взрывается он.

– Может, просто трахаться? С каких это пор ты вдруг стал таким правильным.

– Вот только не надо нести всю эту киношную хуергу про секс без обязательств! – поморщившись, отмахивается он и, поднявшись с лавки, отходит к выходу из беседки, чтобы закурить.

– Я и не собираюсь, – собравшись с силами, пытаюсь взять свои эмоции под контроль. –  Но, если ты думал, что эти две недели что-то меняют, то ты сильно ошибаешься. Я просто… просто пожалела тебя.

Последние слова выдыхаю едва слышно, зная, какой эффект они произведут.

И точно, Долгов замирает с зажатой в зубах сигаретой перед зажженной зажигалкой  и смотрит на меня так, будто впервые видит.

– Пожалела? – отбросив сигарету и зажигалку, уточняет он вкрадчиво с кривой усмешкой, от которой мне становится не по себе. Я не хочу делать больно, но откладывать этот разговор больше не имеет смысла.

– Да, Сережа, пожалела, – тяжело сглотнув, повторяю упрямо, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос не дрожал. – В тот вечер ты был раздавленным, тебе нужно было поплакаться кому-то в жилетку или… я не знаю, потрахаться. Вот ты и потрахался в жилетку. А потом я просто поняла, что мне это тоже нужно. Нужно на что-то отвлечься, куда -то выплеснуть свой гнев, свое горе, да все, что у меня там внутри. Мне необходимо было найти способ не свихнуться, зацепиться за что-то во всей этой неопределенности, пока жизнь, наконец, не устаканиться. Но я всегда знала, что это временно, что в моем будущем тебя нет, Сережа. Не должно быть ни под каким предлогом.

– Что это значить «не должно»? Кому не должно?  – повышает он голос, прожигая меня раздраженным взглядом.

– Мне не должно! Мне, ясно?! – срываюсь на крик. – Мою мать и сестру убили твои люди! О каком будущем, о каких детях, черт возьми, ты говоришь?

Долгов не остается в долгу, как бы комично это ни звучало, и тоже начинает орать.

– Бл*дь! Да сколько раз еще я должен повторить, что в тех обстоятельствах, это был мой единственный шанс выжить?! Ты понимаешь, что я лежал в реанимации с пробитой почкой, что я ни то, что думать, я поссать сам не мог! Да я знать не знал, кто там в этом гребанном самолете.

– Хорошо, а если бы в нем была я? Меня бы тоже убрали?

– На этот счет у моих людей были указания.

– Ах, вот как?! Тогда почему их не было насчет моей матери? Я ведь тебя просила….

– Ну, конечно, ты же просила! – издевательски хохочет он. – А я-гад такой взял и не сдох ради твоей маленькой просьбы.

– Я не просила тебя сдохнуть, – цежу сквозь зубы, – я просила просто не трогать мою семью.

– А это одно и то же! – обрывает он грубо. –  Либо я, либо твоя семья. Меня так же могли убрать в любую минуту, но тебе, конечно, было бы легче оплакивать меня и мои «правильные» жертвы, чем любить изворотливого мудака, готового на все, чтобы выжить и быть с тобой. Признайся хотя бы самой себе, так ведь было бы проще, верно?

– Да! Может, и проще, – выплевываю, захлебнувшись слезами, уже не соображая, что говорю. Долгов бледнеет, мне и самой очень-очень больно. Каждое слово я, будто с кровью выдираю из себя, но остановиться не могу, поэтому продолжаю изливать душу.

– Да, Сережа, может «правильно» скорбеть было бы проще, чем «неправильно» любить. Но это не значит, что я хотела, чтобы выжили они, а не ты. Я не виню тебя ни в чем, я все прекрасно понимаю, но я… я устала, понимаешь? Я устала чувствовать себя чем-то аморальным, грязным, запретным. Я устала переступать все нормы, чтобы быть с тобой. Я больше так не могу, Сережа. Я не могу закрыть глаза на смерть мамы и сестры, не могу сделать вид, что все нормально. Это переходит все границы.

– А кто вообще устанавливает эти границы, Насть? Почему мы должны загонять себя и свою жизнь под выдуманные кем-то рамки? – вопрошает он с такой убежденностью и жаром, что мне хочется закричать на всю деревню от бессилия.

– Прекрати! Пожалуйста, ради бога, прекрати! Я не хочу философствовать на эту тему. О чем мы вообще говорим? Ты и сам знаешь, что это неправильно!

– Неправильно… Ну, да, – кивает он с невеселым смешком и хватается за очередную сигарету, но тут же нервно сминает ее в кулаке и продолжает со всей злостью. – А сто лет назад, Насть, было неправильно трахаться до брака, ты бы сейчас считалась шлюхой и изгоем. А двести лет назад было неправильно открывать рот и высказывать свое мнение поперек мужскому, иначе тебе бы не поздоровилось, а триста лет назад тебя бы и вовсе забили камнями, увидев расхаживающую по деревне в купальнике. Мне продолжать? Или ты сама, наконец, поймешь, что все твои «неправильно» – это условности, придуманные человеком, чтобы управлять обществом.

– Возможно, – соглашаюсь я, –  но именно они делают нас людьми.

– Нет, Настя, людьми нас делает разум и здравый смысл. Все остальное – шиза, заложником которой ты становишься, если не умеешь оценивать ситуацию чисто, без примеси всех этих условностей.

– Пусть так, Сережа, – устало вздыхаю, глотая слезы и, глядя ему в глаза, шепотом ставлю точку. – Значит я не умею.

– Не пей эти таблетки, Настюш, – просит он так же шепотом, разрывая мне сердце.

Прикусываю дрожащую губу и, помедлив, качаю головой. Долгов усмехается и, взглянув на меня как-то так – до дрожи пронзительно, не говоря больше ни слова, покидает беседку. Я смотрю ему вслед и горько плачу, чувствуя, как с каждым шагом, отделяющим его от меня, во мне что-то тихо умирает.

Любить и отпустить – глупо и мучительно больно, но в тот момент мне казалось, что иначе я не могу. А потом настало утро, и я поняла, что такое настоящая агония и боль, когда не обнаружила в шкафу ни единой Сережиной вещи.

– Ему больше не было смысла здесь оставаться. Все дела у него в столице, – отвечает Гридасик на мой немой вопрос за завтраком.

– А-а… я, мы? – растерянно смотрю на него, пытаясь переварить эту новость. К тому, что Долгов вот так резко, даже не прощаясь, оборвет все нити, я оказалась совершенно не готова, и сейчас, словно выброшенная на берег рыба, отчаянно хватала воздух ртом, понимая, что вчера был наш последний разговор.

– А мы завтра улетаем из страны. Документы готовы, Настасья, начинается новая жизнь, – объявляет Гридас, не оставляя никаких сомнений, что ночью Долгов со мной окончательно попрощался.