Глава 5

«Как это страшно, что один единственный человек так много значит, так много в себе воплощает.»

К. Макколоу «Поющие в терновнике»

В п*зду! – с такой мыслью сажусь в подъехавший гелик и, закурив, без лишних раздумий даю Лехе знак ехать.

Откинувшись на спинку кожаного сидения, смотрю через панорамную крышу на светлеющее небо и тупо пускаю кольца дыма. После ночи нарезания кругов по комнате чувствую себя измочаленным. На душе погано и, чем дальше от дома Михалыча, тем поганей. Пожалуй, нужно было что-то сказать Настьке перед отъездом. Все-таки послезавтра ее уже не будет в стране, а я хер знает, когда разрулю ситуацию с заводом и следствием, но видеть эту паразитку после той х*йни, что она наговорила, нет никакого желания.

Я все понимаю. Знаю, что такой эмоционально–психический надлом не проходит по щелчку пальцев за две недели, и стопроцентно нужна профессиональная помощь, но все же я не ожидал получить на все мои попытки хоть как-то вернуть ей интерес к жизни херню в духе: «я тебя пожалела», «в моем будущем тебя нет».

Что сказать? Нокаут. Точнее – четкое попадание прямо по яйцам. Хочешь опустить мужика? Скажи, что ты его пожалела. Настьке-таки удалось стать в чем-то для меня первой. До нее я ни разу за сорок лет не сомневался в себе, как в мужике и своих силах. Всегда знал, что орёл и, что любая женщина, если захочу, будет моей. Просто потому что таков закон природы и общества: если ты – предприимчивый, харизматичный, с лидерскими качествами и ладной рожей, то ты обречен у баб на успех. И это действительно было так, что бы я ни делал и как себя ни вел. Я даже представить не мог, что однажды окажусь для женщины, которую люблю, тем, кому она будет давать из жалости, в утешение.

Чувствую себя теперь каким-то импотентом. И дело вовсе не в том, что задето мое мужское эго. Точнее, оно, конечно, задето, и злость клокочет где-то там на периферии, но в первых рядах – размазавшее меня, будто асфальтоукладчиком, унижение.

Словно на репите в ушах стоит Настькино: «я не хочу от тебя детей», «не хочу, чтобы меня с тобой что-то связывало» и еще куча подобных «не хочу» тогда, как я хотел с ней разделить абсолютно все, что может предложить эта жизнь.

Наверное, надо было поговорить утром на свежую голову, но я настолько за*бался, что у меня просто опустились руки. Когда раскатываешь себя персидским ковром перед кем-то, а об тебя, как об тряпку вытирают ноги, с разговорами пора заканчивать. Да и о чем теперь говорить?

Я всю ночь ждал, хоть и понимал всю бессмысленность этого, что Настька придет и скажет: «Сережа, я перенервничала, это все эмоции. Мне просто нужно время», но она, естественно, не пришла, ибо ни хрена это не эмоции. Она действительно не хочет и она действительно все эти две недели жалела меня.

Можно, конечно, воодушевиться. Говорят, раньше на Руси вместо «любить» говорили «жалеть», вот только жалей меня Настька в том древнерусском смысле, она хотя бы придержала свою правду до более спокойных дней. И нет, это не претензия. Я не ждал от нее после всего пережитого какого-то понимания или поддержки. Ей бы с собой разобраться, не говоря уж о том, чтобы быть моим источником силы.

Несмотря на небольшую оттепель в наших отношениях, я знал, что впереди еще куча нерешенных вопросов и красной нитью смерть ее матери и сестры. Но я все же верил, что со временем мы все решим и, что наш секс – это первый шаг к совместному будущему, что, невзирая на все сложности, Настька, как и я, его видит. В итоге же – «я тебя пожалела».

И что прикажите? Успокоится, дать время? Ну, допустим, но сколько еще? Год? Два? Когда эта девочка станет достаточно взрослой и обретет душевное равновесие, чтобы понять, чего она хочет от жизни и от кого детей?

Я не спорю, я тоже не прав, мне не следовало забываться и проявлять неосторожность. Сейчас действительно не самое подходящее время для ребенка. Настька только – только оправилась и безусловно не готова ни физически, ни морально стать матерью, обстановка шаткая, отношения неопределенные, да куча всяких препонов. Но с другой стороны, Настя такой человек, который сам шевелится и что-то делать ради себя не умеет. Ей всегда нужен кто-то, кто будет ее подталкивать, кто будет нуждаться в ней самой. Как ни парадоксально, но она способна позаботиться о себе, только заботясь о ком-то другом. Ей нужно нести за кого-то ответственность, знать, что она нужна, что у нее есть перед кем-то обязанности. Только так она смогла бы двигаться дальше, а не рефлексировать, уткнувшись взглядом в одну точку. Понимаю, что домысливать – рисковая идея, но раз уж так получилось…

Да, у меня просто, мать ее, так получилось! Я ведь тоже не железный. Меня дерут со всех сторон: Зойка, этот гамадрил линялый, правительство, Назарчуки и еще куча всяких шакалов по мелочи. Настька во всей этой х*еверти была моим единственным глотком свежего воздуха. Даже такая: истеричная, неадекватная, недовольная и отстраненная, она оставалась якорем в бушующем океане проблем. Я приезжал злой, разочарованный, выжатый до нитки, падал в ее объятия, и пусть на полчаса, но весь этот еб*чий, животный мир переставал существовать, а вместе с ним все проблемы, груз ответственности и сомнений, ибо у меня появлялись силы и вера, что все не зря. Мне этого было достаточно, чтобы тащить за двоих, чтобы бороться против всего мира. Я, как сопливый, наивный олух, даже думать не думал про бл*дский «секс без обязательств» и уж тем более, из жалости.

«Ты был таким раздавленным…» – снова звучит в голове ее неуклюжая попытка объясниться, а мне смешно до слез.

Нет, Настюш, я был согнутым пополам, но раздавила меня ты, когда отказалась не пить эти гребанные таблетки.

Знаю, есть вероятность, что она их еще не выпьет и что тысячу раз передумает, но сам факт! Х*евенько это, как ни крути, когда для тебя ребенок – всего лишь вопрос времени, а для твоей второй половины проблема. И да, я все понимаю: все Настькины страхи, все, что она пережила, но у меня сил не осталось. Мне их просто неоткуда черпать. Я не наступаю снова на те же грабли, что и весной: не бросаю ее на произвол, не забиваю х*й и не пытаюсь проучить. Все организовано, чтобы она жила самой прекрасной, беззаботной жизнью, которую себе только можно позволить, но быть ее мальчиком для битья я больше не вижу никакого смысла. Терапевтический эффект никакой. Поэтому в п*зду! Нужно сконцентрироваться на делах. Почва подготовлена, семена брошены, пора пожинать плоды.

С такими мыслями пересаживаюсь в вертолет и звоню зятю.

– Все готово?

– Да, – отвечает он сдержанно, и я понимаю, что Зойка где-то рядом.

– Вы уже на месте? – понижаю голос, чтобы она не услышала.

– Нет, но скоро будем.

– Она что – то подозревает?

– Не думаю.

– Надо, Женёк, не «не думать», а точно знать. Твоя вторая семья мне не очень-то по нраву, поэтому, если ты начнешь лажать, я могу не сдержаться и дать волю братским чувствам. Поверь, твоей бабе и детям они не понравятся, – предупреждаю почти ласково, зная, как такой тон действует.

– Я и моя команда следуем плану, – цедит зятек сквозь зубы.

– Что такое? Какие-то проблемы? – раздается на заднем плане голос сестрицы.

– Это по работе, – прикрыв динамик, врет ее муженек.

– Ладно, вечером жду хорошего представления, – заканчиваю разговор и, не дожидаясь ответа, кладу трубку.

Меня воротит от этой ублюдочной парочки. Две мрази, стоящие друг друга. Зятек еще так старательно все эти месяцы крысил в надежде угодить мне, что остается только диву даться его тупости. Идиот, видимо, в самом деле надеется выйти сухим из воды. Плохо же он меня знает. Пусть Зойка и поступила со мной, как конченая тварь, но ему это не дает карт-бланш на то, чтобы быть такой же тварью по отношению к ней. Так что своё этот черт помойный еще получит, а пока на очереди моя горячо-любимая сестрица.

Чтобы окончательно прижать ее мне пришлось спеться с Назарчуками. Только у них был доступ к документации завода и непосредственно его делам, да и убрать одного из нас им в радость. Это дурачьё, как и Елисеев с Зойкой, до сих пор не понимают, что проблема уже давно вышла за пределы возни за директорское кресло. Новая власть решила прибрать к своим рукам абсолютно весь пакет акций без посредников и третьих лиц, а также избавиться от неподконтрольных олигархов вроде меня, Елисеева и того же Гусинского, которого уже упекли в Бутырку и чуть не убили. Поэтому им наша грызня на руку. Ну, а мне выгодна неосведомленность Назарчуков. Благодаря им удалось провести ряд мошеннических сделок под руководством Зойки и это, не считая того, что зятек с моими людьми обстряпали смерть Можайского так, что все стрелки падают на Зойку, дабы у нее не было ни единого шанса на домашний арест и выход под залог, пока идет бухгалтерская и финансово-экономическая экспертиза.

В общем, светит ей теперь не меньше пятнашки, и остались считанные часы до того, как она поймет, каково это – оказаться в костюме от Brioni за тридцать тысяч долларов в клетке с вонючим толчком в углу и без единой возможности что-либо сделать, потому что самый близкий человек лишил тебя этой самой возможности.

Рад ли я? Чувствую ли удовлетворение? Отчасти. Когда думаю о том, как могло все обернуться, расскажи она на том гребанном дне рождении о беременности Настьки, мне хочется ее голыми руками придушить. Но, когда вспоминаю наше детство и юность: как перед отцом меня прикрывала, как за мной везде хвостиком бегала, так хреново становиться на душе, хоть волком вой.

Зойка, Зойка, куда же тебя занесло?!

Весь полет я провожу в воспоминаниях и бессмысленных размышлениях на тему «Почему?». Однако, стоит вертолету приземлиться на вертолетной площадке Зойкиной яхты, как ностальгия и горечь уступает место притаившейся, словно тигрица на охоте, ярости.

Выхожу из вертолета и едва сдерживаю смех. Ошарашенное лицо вышедшей встречать гостя Зойки – лучший комплимент моим стараниям.

– Вижу, сюрприз удался, – резюмирую с холодной усмешкой, подходя к сестрице. Зойка тяжело сглатывает и лихорадочно оглядывается на своих людей в попытке понять, кто крыса и что вообще происходит. У меня это вызывает отвращение и еще большую злость.

– Для человека, который столько сил и средств потратил на поиски «любимого» брата, ты выглядишь не слишком радостной, – продолжаю иронизировать, с удовольствием наблюдая за трансформацией на лице сестры: от шока и непонимания до страха, паники и, наконец, попытки взять себя в руки.

– Аа-а… – открывает она нелепо рот, но я уже знаю, что хочет спросить.

– Если тебя интересует, что с твоим дорогим гостем, то он не сможет приехать. Но не волнуйся, завтра увидишь его во всех новостях, – заверяю с саркастическим смешком. У Зойки недоуменно взлетает бровь, я же, не видя смысла томить, поясняю. – Ты ведь помнишь, что он проплатил выборы Можайского? Ну вот, пришел, наконец, звездный час этого козыря, а то ты все переживала, что возможность упущена. Пора бы уже знать, что возможности я не упускаю, просто дожидаюсь правильного момента.

Зойка становиться белее снега. Видимо, до нее начинает доходить, что я теперь не один в поле воин, и основные силы нынче на моей стороне. И это действительно так. Все эти шесть недель я тихим сапом и окольными путями подбирался к правительству, чтобы заручится их поддержкой, и не быть упрятанным за решетку. Я сильно рисковал, но вариантов, как убрать Елисеева и сестрицу было не так уж много.

Просто убить с точки зрения мести – это, можно сказать, сделать одолжение, а я хотел, чтобы эти твари прочувствовали все, что заставили пережить мою девочку. В общем, я рискнул и предложил новой власти то, что они хотели. Поразмыслив над моим предложением, они поняли, что в этой грызне им выгодней сотрудничать с опальным олигархом, нежели с тем же Елисеевым. Мной проще управлять, а главное – в нужный момент можно без шума убрать. Да и зачем нужен посредник, когда вот он я сам? К тому же у них не только на меня зуб, но и на того же Елисеева, поэтому идея начать раскулачивать этого козла прямо сейчас, им пришлась очень даже по вкусу. Кто откажется убить двух зайцев одним выстрелом?

– Ты передал акции завода? – сложив два плюс два, резюмирует Зойка.

– Можно сказать и так, но сначала будут выполнены мои условия, а потом их.

– И какие же у тебя условия? – все поняв, старается сестрица изо всех сил держать лицо, но получается херовасто: губы дрожат, под глазом пульсирует мышца, руки до посинения стиснуты в кулаки.

– Их всего два, – отзываюсь со спокойной улыбкой. – Одно ты увидишь, как я уже говорил, завтра по новостям, а второе мы сейчас с тобой обсудим. Распорядись насчет ужина.

Как и положено хозяину положения, не дожидаюсь ответа и спускаюсь в носовую каюту с панорамным остеклением. Расположившись на диване, закуриваю и задумчиво смотрю на тонущее за горизонтом солнце. Река на закате сверкает розовым золотом, небо и верхушки гор багряно – желтым. Красиво и символично. Зойке бы сейчас, как следует, насладиться этим величием природы и уплывающим положением вместо того, чтобы носиться, как курица с отрубленной головой в поисках хоть какого-то пути отступления, но она никогда не отличалась глубиной. Возможно, тюрьма поправит это дело.

Вскоре приносят ужин. Только сейчас понимаю, как сильно я проголодался. Шутка ли, два дня не жравши?!

Не обращая внимание на усевшуюся напротив и нервно чиркающую зажигалкой сестрицу, принимаюсь за равиоли с крабом и лангустином, отмечая про себя, что Зойка к приезду линялого гамадрила расстаралась – пригласила явно какого-то именитого поваришку. Стол ломиться от изысков: тут тебе и угорь копченый с черной икрой, и луковой пеной, и ягненок в сливочном соусе, и карпаччо из морского гребешка, и куча всякой по*боты, о которой я даже не слышал. Сервировка тоже на уровне ресторана с Мишленовскими звездами. Такое откровенное жополизство выводит меня из себя. Чем дольше я жую, тем больше зверею, стоит только представить, как эти суки набивали бы свою кишку, подспудно разрабатывая ловушки для меня.

– Может, обойдемся без этого спектакля? Поверь, я и так на взводе. В столь незамысловатых манипуляциях нет никакого смысла, – не выдержав-таки, подает голос Зойка, окончательно выбешивая.

– Ты – редкостная идиотка, если думаешь, что я стану тратить время и силы на спектакли для тебя, – цежу сквозь зубы, едва сдерживаясь, чтобы самолично не прибить суку. – Хотел бы устроить представление, сейчас бы сюда зашли два быка и отп*здили бы тебя так, что от вот этого куска говядины тебя бы даже муж не отличил. Учти, соблазн велик, поэтому лучше захлопни пасть и дай спокойно пожрать, если не хочешь на своей шкуре прочувствовать, через что пришлось пройти моей Настьке после того, как ты передала ее в руки Можайского.

Сестрица отводит взгляд, я же, несмотря на то, что аппетит помахал ручкой, упрямо жую, сверля эту тварь бешеным взглядом.

Она курит сигарету за сигаретой, трясется всем телом, как трусливая крыса и явно едва сдерживает себя, чтобы не начать что-то объяснять, но разумно держит язык за зубами, зная, что я могу-таки дать волю своей ярости, и тогда ее по частям отсюда вынесут.

– Ну, что? Поговорим, – спустя где-то десять минут отставляю от себя тарелку с недоеденным десертом и тоже закуриваю. Зойка, словно охотничья гончая, услышавшая звук выстрела, готова тут же наброситься на подстреленную дичь, но я взмахом руки торможу этот поток ненужных мне оправданий. – Говорить буду я. Твоего п*здежа я наслушался на три жизни вперед.

– Я просто…

– Ты просто заткнешь свой поганый рот и будешь слушать! – выплевываю, повышая голос. – Я не собираюсь выяснять с тобой отношения, перемалывать все то дерьмо, что ты мне сделала. Спрашивать: «Почему? Зачем?» и заниматься прочим соплежуйством.

– А может стоило бы? Хотя бы раз спросил бы у самого себя: «Может, это я сделал что-то не так?», – пытается эта сука продавить меня на чувство вины, вот только мне смешно.

– Нет, Зойка, не получится, даже не начинай, – с улыбкой качаю головой, вспоминая наш с Настькой разговор на эту тему и убеждаясь, что моя девочка была права, особенно, когда сестрица, не скрывая злобы, иронизирует:

– О, ну, конечно! Ты ведь у нас всегда не при делах. Все вокруг виноваты, кроме тебя.

– Ну, почему же? И я виноват во многом, но только не в выборе, который ты сделала. Будь ты человеком, а не скотиной, ты бы по-сестрински честно разорвала со мной всякие отношения и отошла в сторону, раз тебе что-то не по нраву. Но ты выбрала путь крысы и вовсе не потому, что я такой плохой, а потому что ты просто мразь. Только конченная бл*дина могла исподтишка засадить родного брата в тюрягу, где его чуть не убили, я уж не говорю про то, чтобы использовать беременную от него девчонку, над которой измывались все, кому ни лень. Если бы я ни знал, что для тебя лучше сдохнуть, чем лишиться бабок и статуса, я бы пристрелил тебя прямо здесь же. И не надо этих крокодильих слез, – морщусь, глядя на ее заблестевшие глазенки. – Я бы поверил, если бы не этот жополизский стол. До последнего, ты-тварь, меня продавала.

– Я не…

– Заткнись! Мне пох*й, о чем ты собиралась вести переговоры с Елисеевым, и какую долю моих акций тебе пообещали. Из-за тебя умер мой ребенок, и пострадала моя женщина, так что с лирикой закончили! – отрезаю, понимая, что еще чуть-чуть и не смогу сдерживаться. – Значит, расклад такой: через пару часов тебя арестуют по подозрению в причастности к убийству Можайского и его семьи.

– Чего? – вырывается у нее ошарашенный смешок, тут же сменяющийся снисходительной улыбкой. – Боже, я тебя умоляю…

– Меня умолять не надо. Все вопросы адресуй своему муженьку, – моя очередь снисходительно кривить рожу. Зойка замирает, с нее, будто обожженная кислотой, сползает маска наигранного веселья, и на пару секунд проявляется растерянность. Мне же, остается только диву даваться, как при своей маниакальной подозрительности, она умудрилась профукать такое кидалово прямо под носом. Неужели настолько заряжена на бабки, что вообще потеряла связь с реальностью? Судя по ответу, так оно и есть.

– И чем ты его так напугал? Отставкой? – снова натянув маску всезнающей стервы, корчит она из себя сильную и гордую. Дура-дурой, прости господи!

– Похоже, ты совсем, поехала кукухой, Зойка – одна работа в башке. К счастью, у твоего муженька адекватные приоритеты. Так и быть просвещу тебя, чтоб ты понимала: пугал его вовсе не я, а ты, иначе он бы уже давно признался тебе во всем и жил своей жизнью, но ты настолько застращала мужика и забила на него, что ему пришлось искать способы избавиться от тебя. Уверен, он бы их рано или поздно нашел без меня. Уж очень ты его за*бала, но так вышло, что наши интересы совпали.

– Вот как? – хмыкает она, закатывая глаза. – И в чем же он должен был признаться?

– А ты не догадываешься?

– О чем? О какой-нибудь сопливой шалаве, которую каждый стареющий мужик должен непременно завести себе, чтоб доказать, что он еще ого-го? – ехидно уточняет она с приторной улыбочкой и тут же продолжает. – Не волнуйся, благодаря тебе, я давно не питаю никаких иллюзий. Пусть, как ты всегда говоришь, взбадривается. По крайне мере, у него хватает мозгов не путать кризис среднего возраста с любовью всей его жизни.

Наверное, я бы заржал, если бы не охренивал с этой Зойкиной наивной уверенности, что она до сих пор остается для Женьки главной женщиной. Впрочем, не знай я правды, тоже бы так считал. В ком – в ком, а в Женьке я не сомневался до недавнего времени. То, как он боготворил мою сестру, как трясся над ней всегда, как добивался ее, свидетельствовало, на мой взгляд, исключительно о любви и восхищении. Видимо, мы с Зойкой были настолько неотесанными, что элементарную галантность и вежливость принимали за глубокие чувства. Что ж, самое время раскрыть глаза.

– Твоему мужу, Зойка, мозгов хватило не просто кризис с любовью перепутать, а завести семью с двумя детьми на стороне. Он у тебя не взбадривался, он каждую минуту искал способ отделаться от тебя. На вот, смотри, если не веришь, – достаю из папки с документами конверт с фотками и бросаю сестрице в точности, как она мне пару месяцев назад. Вот только глядя на то, как она застывает перед конвертом с остекленевшим взглядом, я не испытываю никакого удовлетворения и злорадства.

В отличие от Зойки, во мне никогда не было природной злобы. Да, я эгоист, но в сравнении с озлобленностью, это не самое страшное, что может случится с человеком. Эгоисты хоть и ищут блага себе, это отнюдь не значит, что за чей-то счет. Злоба же подпитывается исключительно за счет страданий других, и это самая мерзкая категория людишек. Увы, моя сестрица, как раз, из них. И, видимо, в жизни есть какая- никакая справедливость, раз ей прилетел такой бумеранг.

Просмотрев фото, Зойка закуривает и отходит к панорамному окну. Я вижу, как трясутся ее плечи и знаю, что она чувствует. Чисто по-человечески мне ее жаль, хоть и не заслужила она моего сочувствия, однако надо брать ее тепленькой, пока она от боли ни хрена не соображает.

Теперь я прекрасно понимаю, зачем она тогда показала мне те фотки, а после подсунула договор на доверительное управление. Надо признать, обыгрывать ее ее же методами – забавно.

– Раз ты теперь в курсе ситуации, надеюсь, понимаешь, что твой муж сработал чисто. Ему, как видишь, есть ради чего.

У Зойки вырывается смешок, а после она и вовсе заливается тихим, обреченным смехом.

– И что, это твой план мести – засадить меня на десятку?

– Ну, на десятку было бы как-то несерьезно. Там ведь и УДО, и амнистии всякие могут подоспеть. Вот на двадцатку – это другой разговор. Да и в конце концов, какой мне понт с того, что ты будешь просто протирать штаны на нарах? Всякую херотень про внутреннее удовлетворение, сама знаешь, я не понимаю, мне как-то ближе более осязаемые вещи. Например, парочка миллиардов выведенная под твоим руководством на мои офшоры – вот это компенсация.

– То есть? – резко оборачивается она, меняясь в лице. Ну, еще бы! Речь ведь о деньгах. Похоже, ее даже предательство мужа не так задело, как нагрев на бабки. Непробиваемая баба, честное слово.

– А ты что, забыла про доверительное управление? – уточняю с издевательской ухмылкой. – Я ведь его позже подписал, поэтому все, что ты подписывала, ты подписывала уже, как руководитель.

– Я ничего не подписывала, – цедит она дрожащим голосом, лихорадочно следя, как я выкладываю на стол документы.

– Подписывала, Зойка, подписывала. А ведь я говорил тебе, не веди с Назарчуками дел насчет ТрансСиба, но ты меня не послушала, теперь любуйся, что тебе подсунули, – журю ее тоном доброго дядюшки и пододвигаю стопку договоров. Зойка набрасывается на нее, как сумасшедшая и едва не сжигает лихорадочным взглядом. По мере чтения глаза у нее ползут на лоб, что меня по-настоящему веселит.

– Ты что, бл*дь, все деньги сп*здил из заказа америкашек? – орет она, вперив в меня обезумевшие от ужаса глазенки.

– Ну, во-первых, не я, а ты. А, во-вторых, почему нет? Я ведь говорил тебе, что продам акции по самой высокой цене. Вот считай и продал. Теперь можете делить их, как вашей душеньке угодно и управлять заводом с миллиардным долгом.

– Ты рехнулся? – оседает она в шоке на диван. – Тебе ведь не дадут выбраться из страны живым, если ты эти бабки не вернешь.

– Ну, я попробую, а тебе советую лучше озаботиться собственной судьбой, вздрючат тебя сейчас конкретно и по-полной, пока будут разбираться, кто кого на*бал, – подвожу итог и поднимаюсь с дивана. Зойка с открытым ртом смотрит не верящим взглядом на разлетевшийся по полу договор и судорожно хватает воздух ртом. Я бы тоже, наверное, так дышал, если бы оказался в подобной ловушке, в которой перспективы одна хлеще другой: двадцать лет тюрьмы за мошенничество и заказное убийство, наверняка пытки в процессе следствия, и понимание, что ты никому больше во всем мире не нужен.

– Подпиши отказ от доверительного управления и закончим на этом, – кладу перед ней еще один договор. Собственно, в глазах всей этой политической п*здобратии я затем и полетел на встречу, чтобы получить активы назад и торжественно передать им. Когда до них дойдет, что вместе с самым рентабельным заводом они получили миллиардный долг, я, надеюсь, буду уже далеко.

–Хочешь, чтобы я подтвердила, что все это время решения принимала я? – все поняв, усмехается Зойка сквозь слезы.

– Тебя в любом случае заставят это подписать, я просто предлагаю тебе урегулировать вопрос тихо-мирно, по-родственному. Но, если ты предпочитаешь подписывать документы после того, как тебя хорошенько отделают где-нибудь в вонючей камере, дело твое, – развожу руками. Зойка заходится смехом и слезами, зная, что с ней в любом случае уже покончено.

– И ты действительно вот так повернешься и уйдешь? – поставив -таки подпись, спрашивает она.

– А почему нет? – удивленно вскидываю бровь. Серьезно, меня вымораживают эти игры в брата и сестру после всего, что она нах*евертела.

– Ну, не знаю, ты ведь всегда был лучше меня, – иронизирует она.

– Нет, Зойка, – качаю головой с усмешкой. – Это ты рвала жопу, чтобы быть лучше, а я всегда был просто собой.

Она хмыкает и, прикусив губу, смотрит взглядом, полным безысходности. У нее дрожат губы, а по щекам текут слезы. Сейчас она очень сильно похожа на ту девчонку, с которой я делил весь свой мир. Еще несколько месяцев назад я бы повелся, но не теперь, ибо той девчонки давно нет, а может и не было никогда, и следующая фраза это только доказывает.

– Рядом с такими, как ты, Серёжа, оставаться собой невозможно, ты любого подминаешь под себя.

Замерев на секунду, хочу ответить, но понимаю, что смысла нет. Я в любом случае останусь виноватым. И это можно понять: так, наверное, проще живется, однако где-то в глубине души все же была надежда, что хотя бы напоследок в Зойке проснется что-то родственное, и она скажет: «Прости, я налажала!».

Увы…

Спустя час после того, как мой вертолет взлетает, ОМОН производит задержание. В списке моих дел на один из трех пунктов становится меньше, на очереди второй. Словно по заказу тем же вечером у меня начинает звонить телефон. Увидев незнакомый номер, расплываюсь в предвкушающей улыбке. Как говорится, вспомнишь о говне, оно и всплывет.

– Уже получил сюрприз? – осведомляюсь издевательски, не утруждая себя реверансами.

– Ты… – цедит Елисеев, дрожа от бессильной ярости. – Если с моим сыном что-то случится…

– То ты что? Снова позвонишь мне из СИЗО и будешь истерить, как престарелый п*дрила? – насмешничаю, откидываясь на кровати, наслаждаясь этой истерией.

– А ты всерьез думаешь, что я здесь надолго? Сто сорок первая статья, баран! Да я уже завтра утром выплачу штраф, а вечером на твоих глазах вы*бу твою шлюшку.

– Кончай блатовать, придурок, иначе вы*бут твоего сынка! – отрезаю, моментально вызверившись. – Если ты надеешься выйти к утру, то ты еще больший придурок, чем я думал.

– Что тебе надо? – наконец, берет Елисеев под контроль свои эмоции.

– Представь себе, ничего, – парирую снисходительно, – просто хочу насладиться из первых рядов, как тебя – гниду, отымеют во все дыры и посадят лет на десять в назидание другим. Сто сорок первая – это лишь начало. Тебе ли не знать, как работает система? Цена билета ведения прибыльного бизнеса в нашей стране никогда не бывает окончательной, и чем хуже обстоят дела с государственным бюджетом, тем выше шансы столкнуться с силовиками. Ты слишком много о себе возомнил, впрочем, как и я, а ведь правила просты: не претендовать на роль подлежащего, оно у нас монополизировано политическим классом, довольствоваться ролью сказуемого и не жадничать. Новой власти мы не угодны, поэтому нас стравили. Только, если я это вовремя понял и успел подготовиться, то ты до сих пор пребываешь в каких-то иллюзиях. Что ж, пребывай дальше, но мой тебе совет: хорошенько подготовь задницу, иначе иллюзиям быстро придет конец. А за сына не переживай. Если сильно ерепениться не будет, из машины выкидывать не станут. Всего лишь прокатиться с каким-нибудь престарелым извращенцем по ночному городу, отсосет…

– Ты, бл*дь! Ты думаешь, я не найду способ тебя достать? Да ты свою сучку мелкую по частям получишь, да я твоих…

Дальше я не слушаю. Вопли отчаяния мне не интересны. Сынка его трогать я не собирался. Посидит для психологического прессинга в бункере, а после, когда папашу наглухо закроют, будет свободен. Я не милосердный, но и смысла калечить пацана не вижу. Елисеев – старший за все, что сделал с моей Настькой ответит сам, как только попадет, куда надо. А он попадет, в этом нет никаких сомнений, как и в том, что мне п*здец. Зойка права: живым меня из этой страны не выпустят. Но, если бы я боялся смерти, я бы ничего в этой жизни не добился. Безвыходных ситуаций не бывает, просто иногда выход там же, где и вход.