Глава 6
«И если даже она никогда больше, до самой смерти, его не увидит, её последняя мысль на краю могилы будет о нем…»
К. Макколоу «Поющие в терновнике»
– О, боже! – в ужасе подрываюсь с кровати и складываюсь пополам, заходясь кашлем от заполнившего комнату дыма. – Гри…Гри -да-ас… – пробираюсь к окну. Глаза слезятся, легкие горят от удушья, я ничего не понимаю.
Дергаю ручку, но окно будто приросло к раме. У меня начинается паника, ужас расползается по венам. Немедля, бегу наощупь к двери, снося все на своем пути и запинаясь то об угол кровати, то об ножку стула. Пальцы на левой ноге выкручивает от острой, немеющей боли. Но мне так страшно, что я не обращаю на нее внимание.
Дохромав до двери, дергаю ее на себя и от того, как она внезапно поддается, едва не падаю, но не успеваю ничего понять, меня хватают какие-то два амбала и тащат на улицу.
Когда мы оказываемся за воротами, я захлебываюсь кашлем и едва не теряю сознание, жадно хватая воздух. Осев на подъездную дорожку, с шоком смотрю на полыхающий дом. Абсолютное бездействие стоящих возле меня качков да каких-то деревенских зевак возмущает. Хочу спросить, где Петр Михайлович и Гридас, все ли с ними в порядке, но, повернувшись, натыкаюсь взглядом на ухмыляющегося Елисеева.
Прислонившись к припаркованному в паре метров от меня джипу, он издевательски подмигивает, а у меня внутри все цепенеет. Задрожав, начинаю отползать. Однако стоит сделать попытку подняться, как меня тут же берут под белы рученьки те две громилы, что вывели из дома, и ведут к моему ожившему кошмару.
– Нет! Отпустите! – упираюсь изо всех сил и истошно кричу на всю улицу, зовя Гридаса и Петра Михайловича. Я лихорадочно оглядываюсь, ища помощи у деревенских, но они, как завороженные наблюдают за пожаром, словно это какое-то фаер-шоу.
От такого безразличия и понимания, что мне снова никто не поможет, меня накрывает чем-то неконтролируемым. Словно бешенная, я начинаю рваться из рук этих упырей: пинаю их, рычу одичавшей, свихнувшейся кошкой. Мне удается вцепиться зубами в руку одного из качков. Он взвывает от боли, но уже в следующее мгновение лицо обжигает пощечина. Во рту разливается вкус крови, я на мгновение теряюсь. Пока пытаюсь прийти в себя, меня заталкивают в машину, тут же блокируют двери, и вот я снова наедине со скалящейся мразью, убившей моего ребенка.
– Какая встреча, – оглядев меня липким взглядом, расплывается он в довольной улыбке. – Я искал тебя, солнышко. Мы ведь тогда не закончили…
Меня бросает в дрожь, стоит представить перспективы. Горло перехватывает, и я не могу выдавить из себя ни звука. Да и что сказать? Все, что я знаю – живой не дамся. Осторожничать мне больше не ради кого, да и жить, если честно, не так уж хочется, но и позволить этому козлу коснуться меня снова, я просто из принципа не могу, иначе смерть моего малыша окажется напрасной. Поэтому ощериваюсь, когда Елисеев пододвигается ко мне со словами:
– Что ж, думаю, самое время продолжить с того места, на котором мы остановились.
Он тянет свои мерзкие руки, а во мне такая ненависть вскипает и протест, что, наплевав на последствия, со всей злобой бросаюсь на эту тварь, впиваюсь в его противную, лощеную рожу ногтями и остервенело раздираю слишком мягкую, потерявшую упругость кожу, горя лишь желанием крови, боли и мести. Елисеев взвывает, пытаясь сбросить меня с себя. У нас завязывается ожесточенная борьба. На меня сыпется град ударов, воплей и мата, но мне все равно. Я хочу убить этого ублюдка или умереть до того, как его быки свяжут меня и отымеют по очереди. Иллюзий, увы, не осталось, и чудес я больше не жду. Слишком больно разочаровываться.
Мысль, что Долгов не появится, и рассчитывать мне не на кого, делает меня еще отчаянней. Окончательно озверев, будто бешеная собака, впиваюсь зубами Елисееву в шею и рву кожу под аккомпанемент его дикого ора, пытаясь во что бы то ни стало перекусить артерию. И когда чувствую металлический вкус крови во рту, понимаю, что такое настоящее удовлетворение. Елисеев бьет меня кулаками, куда придется, но это лишь придает сил и злости. Перед глазами проносится все, что эта мразь со мной сделала, и я вгрызаюсь в его шею глубже, сильнее, рву до последнего, пока машина не останавливается, и меня в попытке оттащить, не прикладывают чем-то тяжелым по голове.
Наверное, я потеряла сознание. Когда в следующий раз открываю глаза передо мной ночное небо, усыпанной звездами и какие-то черные стены вокруг. Хочу позвать на помощь, но рот заклеен скотчем, руки связаны, а все тело ноет от боев.
Ничего не понимая, обвожу взглядом пространство вокруг, и меня бросает в холодный пот от догадки, где и в чем я лежу. Пытаюсь подняться, но ноги тоже связаны, да и гроб четко под мой рост и вес: невозможно ни повернуться, ни лишний раз пошевелиться. Начинаю задыхаться и паниковать. Из груди рвется крик. Мне так страшно, что не могу держать этот ужас в себе. После того, как Яша Можайский затащил меня в подвал и заживо закопал при мне котёнка, я до истерики боюсь замкнутых пространств. Собственно, истерика меня и накрывает. Разумом понимаю, что бессмысленно дергаться и пытаться кричать, но боже, я лежу ночью посреди леса в гробу, в вырытой яме! С каждой секундой моих бесплодных попыток выбраться, я все меньше соображаю, кто я, что происходит и почему здесь оказалась.
Мычу в скотч, срывая связки, бью пятками по дну гроба и извиваюсь змеей в надежде привлечь хоть чье -то внимание. Мне плевать, что меня могут убить или сделать что-то еще. Пусть сделают. Я готова сейчас вытерпеть, что угодно, только бы не быть похороненной заживо.
К счастью или наоборот, слышу приближающиеся шаги и голоса. Судя по всему, мужчин много. Застыв с колотящимся сердцем, жду своей участи. В первые секунды свет фонарей ослепляет. Зажмурившись, всхлипываю, но пересилив себя, открываю глаза, однако, как ни стараюсь, не могу определить, кто стоит на краю ямы, пока не раздается родной до дрожи голос.
– И это твой рычаг давления? – снисходительно уточняет Сережа, отчего у меня внутри все переворачивается, Долгов же насмешливо заключает. – Ну, ты и клоун.
– Однако, ты здесь, – иронизирует Елисеев с другого края ямы.
– Только для того, чтобы посмотреть, как ты в очередной раз обосрешься, – следует странный ответ. Я тяжело сглатываю и, невзирая на застилающие глаза слезы, пытаюсь разглядеть что-то еще помимо ног, но увы, фонари светят слишком ярко.
– На твоем месте я бы поостерегся раскидываться громкими фразами. Я ведь ее закопаю и глазом не моргну, – предупреждает меж тем Елисеев, вызывая у меня озноб и сводящую диафрагму судорогу.
– Да закапывай, мне эта истеричная дура на х*й не нужна, – заявляет Долгов ничего не выражающим голосом. В этот же момент кто-то освещает его абсолютно-безразличное лицо фонарем. Встречаюсь с холодным, пробирающим до самых костей, взглядом и от шока не могу дышать. Парализовало всю.
Я не понимаю, просто не понимаю. Ведь еще прошлой ночью он просил дать нам шанс и не пить таблетки, а теперь что? Уже не нужна?
Вспыхивает надежда, что, возможно, он блефует, но тут кто-то обрывает тросы на крышке гроба, она с щелчком захлопывается, и я понимаю, что ни хрена это не блеф, не шутки. Меня сейчас заживо похоронят, и я умру мучительной смертью от нехватки кислорода.
О, Господи! Пожалуйста, только не это!
Но Высшие Силы, как и всегда, глухи к моим молитвам. На крышку гроба начинают валиться с бешеным стуком комки земли. Во мне сиреной взвывает инстинкт самосохранения, и я, обезумев от страха, колочу руками и ногами по крышке гроба, срываю обивку, скребу доски, ломая ногти, мычу, зовя Долгова на помощь и захлебываюсь слезами отчаяния.
Чем приглушенней становиться звук падающей земли, тем сильнее я начинаю задыхаться. Здесь так душно. С меня течет ручьем пот. Мне кажется, что стенки гроба надвигаются на меня, давят со всех сторон. Хрипя, втягиваю с шумом воздух, но через нос его практически не попадает. Чувствую, как начинаю проваливаться в какую-то темноту. Где-то наверху слышатся выстрелы, но мне уже все равно, главное, что этот кошмар заканчивается. Скоро я увижу маму, Глазастика и моего малыша. Жаль только, что пострадали мы ни за что.
Это была моя последняя мысль перед тем, как отключиться. Однако, как оказалось, я не умерла, а в очередной раз потеряла сознание. Оглядывая незнакомую комнату, до меня это доходит не сразу. Я вообще ничего не понимаю. В голове все смешалось. От пережитого стресса в теле поселилась такая слабость, что кажется, еще чуть-чуть и я расползусь бесформенной массой по дивану. Гонимая страхом, неимоверным усилием воли все же поднимаюсь и по стеночке ковыляю к двери, чтобы, если не сбежать, так хоть понять, что дальше будет. Однако не успеваю дойти, как моя заветная цель открывается, и на пороге застывает Долгов, а вместе с ним и весь мир, чтобы в следующее мгновение взорваться во мне ядерной бомбой, отравляя неконтролируемым страхом и болью предательства.
– Не… не подходи, – дрожа, хриплю сорванным голосом, пятясь к стене, заламывая содранные в кровь пальцы. Меня до сих пор колотит, как припадочную от ужаса.
– Маленькая, – шепчет Долгов на выдохе, замерев в шаге от меня. Лицо белое, как полотно, напряженное, а в глазах, в тех самых, в которых ещё пару часов назад отражался лютый холод и безразличие, теперь столько вины, что меня начинает скручивать от едкой, как щелочь, сжигающей напрочь, ненависти.
Задыхаюсь, не могу его видеть, находиться с ним рядом не могу. Наизнанку выворачивает. Насквозь прошибает яростной болью. Он же скользит по мне взглядом и бледнеет ещё сильнее. Смотрит на мои окровавленные руки все в занозах и земле, и не выдерживает, отводит взгляд.
Усмехаюсь, не скрывая отвращения и горечи.
Правильно, не смотри. Не думай, как я билась в истерике, как скребла доски, сдирая кожу; как рвала связки, звав тебя на помощь, не веря, что ты способен на такое зверство. Не смотри, любимый, пусть тебя совесть не мучает. Хотя о чем это я? Где ты, а где совесть?!
Долгов, подтверждая мои мысли, преодолевает разделяющее нас расстояние. Отшатнувшись, ударяюсь головой об стену. Зажмурившись от боли, втягиваю с шумом воздух, и меня окутывает любимый запах: смесь мяты, сигаретного дыма и чего-то такого густого, терпкого, приглушенного дорогим парфюмом. Меня ведет, каждый нерв вибрирует, как и всегда, от аромата его тела, благодаря которому я узнала, как пахнет моё собственное. Впрочем, всё во мне, как в женщине, открыто этим мужчиной. И сейчас от этой мысли невыносимо больно и горько. За что он мне? За какие грехи меня им наказали? Что я успела такого сделать, чтобы тащить столько времени на себе груз этих отношений, и в конечном счете быть отданной, словно кусок мяса на растерзание шакалам? За что, Господи?! За что?
Слёзы обжигают глаза, а в следующее мгновение мир замирает: звуки исчезают, запахи, чувства -всё перестаёт существовать, кроме Долгова, опускающегося передо мной на колени.
– Прости меня! Я не мог иначе, Настюш. Это был единственный выход, – шепчет он, уткнувшись в мои израненные ладони, осторожно касаясь их горячими губами, разъедая солью мои раны.
Конечно, ты не мог иначе. Иначе ты даже и думать не стал бы. Ты своё никому не отдашь, лучше в расход пустишь, кого не слишком жалко, но никто тебя на колени не поставит. И сейчас ты не на коленях передо мной, а просто гнёшь свою линию.
Вот только во мне больше гнуть нечего. Сломана. И внутри всё медленно, мучительно угасает, оставляя лишь холод и мёртвую пустоту, которую не заполнить ничем, ни воскресить. Долгов разрушил всё до основания, растоптал, уничтожил. И ничего больше не осталось: ни слёз, ни страха, ни любви. Всё там – в той могиле. И я – та я, что любила этого мужчину больше жизни; что всей своей душой безгранично ему верила; что готова была простить ему всё, я тоже там: заживо похоронена любимыми руками. И этого не забыть никогда, не исправить. Это конец.
Но Долгов не понимает, продолжая что-то лихорадочно высматривать в моём лице.
Нет там ничего, Серёженька. Стер ты всё набело. А, казалось, сделать мне больнее уже просто невозможно, но ты смог. Опустил на самое дно, умылся моими слезами, а теперь думаешь, что прощу и пойму?
Не пойму никогда! Потому что я бы за тебя отдала всё на свете. Я бы лучше сдохла рядом с тобой, чем позволила тебе пройти через что-то подобное.
Наверное, я сказала это вслух, потому что Долгов невесело усмехнулся и тихо согласился:
– Не прощай, Настюш. Я виноват, но рисковать и ждать, когда этот козел откроет перестрелку, я не мог, ты ведь беременна.
Он целует меня в живот, а я вдруг чувствую, как по ногам начинает бежать кровь и вспоминаю, что так и не выпила ту таблетку.
Похолодев, смотрю на макушку Долгова и расползающуюся вокруг него лужу крови, и не могу сдержать вопль ужаса.
– Настя! Настя! – слышу откуда -то издалека, а потом, будто кто-то хватает меня за руку и вытаскивает из болота. Подрываюсь с кресла самолета с колотящимся сердцем и еще до того, как понимаю, что это всего лишь сон, облегченно выдыхаю.
– Выпей воды, – протягивает мне Гридас бутылку.
Беру ее дрожащими руками и, стуча зубами об горлышко, жадно пью, проливая добрую половину на покрытую испариной грудь. На меня косятся пассажиры соседних мест, но я сейчас не в том состоянии, чтобы испытывать неловкость. Перед глазами все еще эта, сотканная из разных моих страхов, бредятина, и я никак не могу успокоится.
После отъезда Долгова ко мне снова вернулись кошмары и тревожность. Уже вторую ночь нормально поспать без того, чтобы не проснуться несколько раз в холодном поту, а то и крича, у меня не получается. Сколько ни повторяю себе, что эти твари теперь за решеткой и не причинят мне вреда, не могу не думать о том, что Долгову тюрьма ничуть не помешала убрать Можайского. Наверное, почувствовать себя в абсолютной безопасности я смогу теперь только, когда Елисеев и Долговская сестра сдохнут.
Однако, надо признать, вчерашние новости я смотрела с ликующей улыбкой и чувством вселенского удовлетворения. Потерявшая краски, заплаканная рожа Долговской сестрицы и попытки Елисеева казаться невозмутимым при аресте, стали бальзамом на мою израненную душу. Надеюсь, это только начало, и в тюрьме их ждет все самое интересное. Гридас заверил, что так и будет.
Если честно, мне до сих пор не верится, что все закончилось и впереди нормальная жизнь. Я забыла, что это такое, когда никого не боишься, ничего не скрываешь, занимаешься тем, что нравится и наслаждаешься самыми обыденными вещами: чашкой кофе, например, покупками, прочитанной книгой, маникюром, прогулкой… После всего пережитого, мне кажется, я не способна на это. Да вообще ни на что не способна!
Я не знаю, чем мне заняться, чего я хочу, а главное – зачем чего-то хотеть. Все, о чем я когда-то мечтала, теперь потеряло всякий смысл и привлекательность. У меня не осталось ни желаний, ни близких людей, ни дома, ни даже собственного имени.
Настя Вознесенская вчера вечером заживо сгорела во время пожара в бане на ферме Петра Михайловича. Через пару дней Лиза и папа похоронят ее, и кроме надгробия на Перепечинском кладбище от нее ничего не останется, будто никогда и не было.
Не знаю, почему меня это так задевает, учитывая через что мне довелось пройти, но глядя на свой новый паспорт и черное каре вместо пепельных волос до пояса, на глаза наворачиваются слезы, а в груди поселяется ноющая пустота. Глупость, конечно, но мне все равно очень горько. Если бы эта смена прически хоть что-то меняла внутри меня или можно было также легко избавиться от незаживающих ран Насти Вознесенской, как и от ее имени, но увы. Во мне по прежнему такой раздрай, диссонанс и неразбериха, что я не выношу сама себя и ни черта не понимаю.
Еще несколько дней назад я была уверена в своем решении поставить в наших с Долговым отношениях жирную точку, а вчера так и не смогла выпить таблетку экстренной контрацепции, малодушно переложив ответственность за будущее на судьбу.
Всю ночь и до сих пор спрашиваю себя, что я творю, что делаю, но ответа так и не нахожу. Мне страшно вновь забеременеть. Не представляю, как выношу ребенка, каждую минуту боясь его потерять, да и неправильно это по отношению к маме и Глазастику. Даже не столько родить от человека, который причастен к их смерти, сколько сойтись с ним и жить, а я точно знаю, если у нас будет с Долговым ребенок, в статусе воскресного папы Сережа задержится ненадолго. Я не смогу противостоять той части себя, которая, несмотря ни на что, любит этого мужчину.
Выпить таблетку было правильным решением, с какой стороны ни посмотри, но выдавив ее себе на ладонь, я поняла, что мне сейчас гораздо страшнее остаться в этом мире совершенно одной и что потерять Долгова я вновь оказалась совершенно не готова. С его отъездом пустота одиночества и сиротства стала так остро ощущаться, что я не смогла ни оставить себе хотя бы крошечную надежду обрести семью, в которой я всю жизнь нуждалась.
В общем, все та же дура-Настька, пытающаяся усидеть на двух стульях. Не знаю, что должно произойти, чтобы я начала учиться на своих ошибках. Возможно, время, наконец, расставит все по своим местам в моей голове, но пока я в очередной раз малодушно отдала свою жизнь на откуп случаю. Будь что будет. Жаль только, что наговорила столько всего лишнего Долгову, поддавшись истерике. Никогда не забуду его взгляд в то мгновение, когда я отказалась не пить таблетки. Он будто погас, смирился. В нем столько было всего невысказанного, столько боли и горечи. Как представлю, что со всем этим он уехал, а ведь ему еще предстоит решить вопрос с заводом и как-то выбраться из страны…
Боже, какая же я все-таки дура! Мне не просто жаль, я себя почти ненавижу за то, что не смогла сдержаться или хотя бы отложить разговор до лучших времен, когда Долгов не был бы так уязвим. Знаю, он – сильный человек и со всем справится, однако это не значит, что ему не бывает больно, что его невозможно ранить, обидеть или унизить.
Возможно и еще как. Что я и сделала, и теперь на душе у меня такая тяжесть, что я едва могу дышать, думая, как он теперь там. Утешает только одно: когда все утрясется, мы встретимся и уже в спокойной обстановке обсудим нашу ситуацию. Ведь встретимся же?
Почему-то я была уверена, что да, и следующий месяц жила исключительно ожиданием этой встречи и попытками решиться сделать тест на беременность. Недельная задержка с одной стороны говорила сама за себя, но с другой – поскольку мы с Гридасом каждые три-четыре дня переезжали из одной страны в другую, плюс, чтобы хоть немного спать, я принимала антидепрессанты, не факт, что именно беременность стала причиной нарушения цикла. Если честно, я боялась любого результата, поэтому каждый раз откладывала тест.
Вот и сейчас сижу на бортике джакузи, сверлю взглядом заветную коробочку, но никак не могу ее вскрыть. За месяц скитаний и полнейшей изоляции, несмотря на страх, я постепенно свыклась с мыслью о ребенке, более того, робко, в глубине души хотела его. И не только из-за Долгова.
К моему собственному удивлению, переезд давался мне крайне тяжело. Шум больших городов пугал. Чужой язык резал слух, стоило представить, что теперь я всегда буду жить в окружении этих людей с совершенно другим менталитетом. Не то, чтобы я вдруг стала патриоткой, но сейчас, как никогда, нуждалась хоть в чем-то своем, родном, привычном. Даже красота Монако, Мадрида и Турина не спасала положения. Мне все время казалось, что за нами кто-то следит или преследует нас, поэтому я практически не выходила из квартиры, в каком бы городе мы ни оставались. С Гридасом у нас хоть и сложились довольно уютные, и даже доверительные отношения, а все же Витя дистанцировался от меня. Да и вообще был человеком замкнутым, молчаливым, себе на уме. С такими сложно идти на контакт, но я пыталась. Мне, как воздух, необходимо было хоть какое-то общение, иначе я сошла бы с ума от всех этих думок, переживаний и неопределенностей.
– Ты всегда был таким необщительным? – спросила я его как-то вечером, когда мы по уже сложившейся традиции играли в карты, и Витя за полчаса не произнес ни слова, кроме «бито», «беру», «раздавай».
– Нет, Настасья, не всегда, – помедлив, все же ответил он. Я думала, что мне снова придется тянуть из него клещами каждое слово, но, как ни странно, он разговорился. – По молодости я был тем еще треплом и выпендрежником. Ну, знаешь, смазливая морда, мастер спорта по боксу, модные тряпки, куча девчонок…
Немного смутившись, он усмехнулся и сделал глоток пива. А я с улыбкой смотрела на него и прекрасно представляла себе этого смазливого, вытрепистого пацана. Помню свое ошеломление, когда Витя сбрил бороду и подстригся. Он и раньше был довольно привлекательным мужчиной, несмотря на свой запущенный вид, но теперь… Его губы оказались чем-то запредельным, до неприличия красивым. Скрывать их под бородой было просто преступлением. Так я ему и сказала, на что он признался, что с детства ненавидел их, так как все дразнили его девчонкой. И да, пожалуй, любого другого мужчину такие пухлые, красивой формы губы сделали бы смазливым, но у Гридаса был такой взгляд, что эти губы лишь подчеркивали его мужественность и брутальность.
Естественно, женщин не оставляло равнодушным это противоречие. Многие девушки, когда мы выходили в магазин или на прогулку, не стесняясь меня, строили ему глазки, а в кафе одна даже сунула свой номер телефона. Витя, как мальчишка, смутился. Это было так мило, что я не смогла удержаться и весь вечер мягко подтрунивала над ним, подначивая позвонить этой француженке и, наконец, расслабиться. Но он был непреклонен, сказав, что сейчас не время для расслаблений и вообще он на работе. Мы тогда тоже немного разговорились, и я спросила на свой страх и риск, как он все пятнадцать лет обходился без женщины. Его мой вопрос рассмешил, но он все же ответил.
Оказывается, заключенные не испытывают таких уж серьезных проблем с сексом, как кажется на первый взгляд. Есть такие женщины, которые готовы знакомиться по переписке, ждать, приезжать раз в три – четыре месяца на длительные свидания, привозить передачи. Их называют «ждули» или «заочницы», поэтому, если сильно невмоготу, всегда есть возможность закрутить роман с одной из них. Эта информация меня успокоила и даже порадовала. Не хотелось думать, что Витя был вынужден заниматься чем-то, что ему претит. Я не против однополых отношений, но только, когда это предпочтение, а не безысходность.
– В тюрьме за языком приходиться следить, – продолжил он меж тем наш разговор. – Там довольно суровые, безжалостные понятия. Никто не делает тебе скидку на возраст или не знание. Там нет дружбы, приятельства, нет благодарности и понимания. Есть только выгода. Однако, людям свойственно кучковаться, прибиваться в тот или иной круг, а за это надо платить, делиться чем-то. Вот только это не делает тебя «своим”», в тюрьме угостишь кого-то – лох, не угостишь – жмот. И между этих двух понятий приходиться существовать, поэтому я предпочитал ни с кем не общаться и никуда не лезть, да так и привык за пятнадцать лет. Знаю, компания из меня так себе, Настасья, но…
– Ты – прекрасная компания, Вить, – поспешила я заверить его. – Мне с тобой комфортно. Может, не всегда легко, но я тебе доверяю, а это гораздо важнее пустой болтовни.
Витя улыбнулся и просто кивнул, мы продолжили, молча, играть. От этого разговора на душе потеплело и в то же время стало еще тяжелее. Я ничуть не соврала, сказав, что он – хорошая компания, но, надо признать, мне очень не хватало Долговской энергичности, бодрости, когда, будто весь мир приходит в движение и кажется, вот- вот произойдет что-то грандиозное. Рядом с ним жизнь кипела, била фонтаном и, наверное, я подсела на этот движняк и ритм, привыкла, что он подталкивает меня, провоцирует, подстегивает. Без него у меня не хватало ни мотивации, ни энергии, ни сил. Я чувствовала себя пустой, потерянной. За что бы ни бралась, все казалось искусственным, натужным.
Рисовать для того, чтобы просто рисовать, учить, чтобы просто учить – глупо, поэтому я быстро бросала. Мне нужен был какой-то толчок, смысл. И я знала, в чем смогу его найти, но очень боялась разочарования, поэтому продолжала сидеть и смотреть на тест в руках.
– Настя, у тебя все в порядке? – вскоре раздается стук в дверь.
– Да, – встрепенувшись, отзываюсь торопливо. – Просто… маску делаю для лица.
– А-а, ну, ладно, а то я уже начал волноваться, полтора часа прошло.
– Я уже заканчиваю, скоро выйду.
– Хорошо.
Витя уходит, а я, наконец, собираюсь с силами и делаю тест. Никогда еще десять минут не казались такими долгими, и никогда еще разочарование не было таким сокрушительным.
Я смотрю на одну полоску, и чувствую, как внутри у меня все опадает. Малюсенький луч света, маячивший где-то за океаном, где в доме моей мечты маленькими ножками будет бегать мой смысл, гаснет, оставляя меня пустую, раздавленную, сломанную посреди обломков моей жизни без единой надежды на то, что в ближайшем будущем меня ждет что-то, кроме походов к психотерапевту и борьбы с не проходящей депрессией.
Кто-то, наверное, скажет, что это слабость – делать центром своего мира детей или мужчин. Что нужно реализовываться в карьере и быть самодостаточной. А я вот не понимаю, что это вообще значит – быть самодостаточной?
Не зависеть ни от кого и ни от чего?
Так это иллюзия. Мы все в той или иной степени зависим друг от друга и нуждаемся в чем -то, но почему-то зависеть от людей стало стыднее, чем от денег и карьеры. А разница – то в чем? Все ведь просто: кто в чем нуждается, тот путь и выбирает.
Я никогда не знала нужды в деньгах, никогда не испытывала потребности доказывать, что я лучше кого-то. Каждый мой день начинался с того, что меня обслуживало около десяти человек. Я ела все самое лучше, одевалась во все самое лучшее, да все вокруг меня было самым лучшим. Я уже была там, куда хотят все попасть. Так зачем мне стремиться к тому, что у меня и так есть, и еще моим правнукам хватит?
Понимаю, это звучит очень мажористо, но такова правда. Многие дети по-настоящему богатых людей отнюдь не лентяи, просто у них нет достаточной мотивации впахивать, разве что только какие-то комплексы.
Однако, мои комплексы простираются за пределами материальной среды. Я всегда нуждалась в людях: в семье, в друзьях, в их одобрении, любви, заботе, в том, чтобы быть кому-то нужной, и чтобы кто-то нуждался во мне, поэтому сейчас мне очень – очень плохо, и я не могу сдержать слез.
Такой плачущей меня и застает Гридас, открыв дверь в ванную. После того, как я начала пить антидепрессанты, закрываться в комнатах мне не позволялось.
– Что происхо… – начал было он, но заметив в моих руках тест, все понял. Вздохнул тяжело и, осторожно забрав его из моих рук, сел рядом и просто обнял меня, а я будто только и ждала этого, уткнулась ему в грудь и, разрыдавшись, обрушила на него свою боль, рассказав все, начиная с того момента, как мама вышла замуж и заканчивая сегодняшним днем. Витя слушал меня, как всегда, молча, просто гладил по голове, как маленькую и раскачивался со мной из стороны в сторону, но мне этого было достаточно, чтобы чувствовать его поддержку и сопереживание.
– Ты, наверное, считаешь, что у меня окончательно поехала крыша: говорю одно, делаю другое, хочу третьего? – спустя какое-то время спрашиваю, нарушая окутавшую нас тишину.
– Возможно, – соглашается он невозмутимо, отчего у меня вырывается смешок, он же продолжает. – Но пока ты не в психушке, у тебя еще есть шанс наладить свою жизнь и не повторять былых ошибок.
– Я ни в чем не вижу смысла.
– Думаешь, я видел, отсидев полжизни за решеткой? Ни семьи, ни друзей, ни образования, ни будущего. Можно было начать жалеть себя и спиться, а можно было пересилить. Я выбрал второе и, как видишь, сижу теперь на вилле с видом на средиземное море, на счету хорошая сумма денег и довольно воодушевляющие перспективы. Конечно, далеко не всем так везет, но в любом случае под лежачий камень вода не течет. Жизнь не всегда строиться на «хочу- не хочу», «есть смысл – нет смысла», иногда самые важные, переломные моменты зависят от упрямо-сказанного себе: «надо!». Перебори себя, Настя, и однажды это даст свои плоды. А дети… Всему свое время. Не стоит убиваться из-за вещей, которые ты не в силах изменить.
– Ты прав, но…
– Но? – отстранившись, заглядывает он мне в глаза. От его взгляда становиться неловко и стыдно за свои метания, но я все же признаюсь шепотом:
– Серёжа решит, что я все-таки выпила таблетку.
– И что? – давит Гридас. Я отвожу взгляд, понимая, что мой ответ не выдерживает никакой критики.
– Не знаю… – выдыхаю еле слышно. Витя с шумом втягивает воздух, но вместо заслуженного осуждения, мне прилетает спокойное:
– Ну вот, когда узнаешь, тогда и будешь переживать, а пока сцепи зубы, Настасья, и борись с собой, хотя бы ради того, чтобы твои и его жертвы не были напрасны.
Он хлопает меня по плечу и выходит из ванной. Я же, сглатываю подступившие слезы, признавая его правоту. Так и есть: если я не возьму себя в руки, обесценю все то, что потеряла и прожила. Но сказать – не сделать.
В Нью-Йорк спустя несколько дней я привожу все те же, огромные чемоданы проблем, боли и страхов. Роскошный пентхаус на пятьдесят седьмом этаже с видом на Гудзон, записанный на мое новое имя, не вызывает у меня должного отклика, как и счет на триста миллионов долларов. Нет, я, конечно, в шоке. То, что Сережа позаботиться о моем будущем я не сомневалась, но, чтобы настолько… Впрочем, это же Долгов.
Чувствую ли я какой-то дискомфорт? Считаю ли себя лицемеркой, бросив его, но пользуясь его деньгами?
Нет. Абсолютно нет. Как уже говорила, я не испытываю комплексов на тему самодостаточности и не пытаюсь никому доказать, что я salf-made woman, также, как не считаю, что Долгов мне что-то должен. Но у меня нет проблем с тем, чтобы принять его заботу, если он считает нужным ее оказать. Я у него ничего, никогда не просила, это исключительно его инициативы, которые меня ни к чему не обязывают, но в которых я очень даже нуждаюсь на данном этапе. Так зачем отказываться? Во имя чего?
Как говорила моя мама: доказывать, что ты «не такая» надо в начале отношений, а в конце мужчина уже все про тебя понял и по тому, сколько он готов оставить и можно судить, насколько ты была «не такой». Мама, конечно, не истина в первой инстанции, но здесь я с ней согласна, да и у меня с лихвой хватает других заморочек, чтобы еще грузиться на тему денег.
Первая неделя в Большом Яблоке проходит напряженно. Бешеный ритм и огромное количество вечно спешащих людей очень сильно выводят из равновесия и ошеломляют. После Монако с его размеренной, вальяжной жизнью влиться и попытаться приспособиться довольно непросто. Мои далекие мечты сейчас кажутся не такими уж привлекательными. Однако, кое – как я все же беру себя в руки и начинаю потихоньку выползать из раковины. Перво-наперво решаю заняться своим здоровьем и договариваюсь о встрече с психотерапевтом. К счастью, искать и думать, насколько доктор квалифицирован и компетентен, мне не приходиться. Сережа дал Гридасу номер специалиста, и я даже не сомневаюсь, что одного из лучших в своем деле.
Шикарный офис доктора Эстер Клифорд говорит сам за себя, да и цена за одну беседу тоже. Правда, когда вижу перед собой ухоженную блондинку лет тридцати пяти, похожую на Скарлетт Йохонсон, мне хочется развернуться и уйти.
– Я с ним не спала, Ева, – будто прочитав мои мысли, заявляет доктор Эстер вместо приветствия, зная, от кого у меня ее номер.
– Почему вы решили, что я подумала об этом? – смутившись, пытаюсь спасти положение, но, видимо, Эстер Клифорд не зря ест свой хлеб.
– Я – профессионал своего дела, Ева. Такие сильные эмоции, как ревность, считать довольно просто, тем более, когда знаешь, некоторые нюансы, – она мягко улыбается и, кивнув на диван напротив, вежливо просит. – Присаживайтесь, Ева, вам не о чем здесь волноваться, но, определенно, есть что рассказать.
Несколько минут я колеблюсь, но потом все же принимаю ее предложение, решив, что всегда могу уйти, если мне будет некомфортно или не понравится.
И мне, конечно же, поначалу неловко, но Эстер очень деликатно и осторожно помогла мне раскрыться. С каждым сеансом я становилась более открыта с ней и чувствовала, что наши разговоры так или иначе идут мне на пользу.
Я стала меньше проводить времени в квартире, избегать людей и общественных мест. Записалась на курсы английского, так как мне все еще сложно было говорить свободно и понимать быструю речь. Я много гуляла, и постепенно Нью-Йорк влюбил меня в себя. Он был похож на Долгова: такой же шумный, энергичный, многогранный и непредсказуемый. Он заряжал меня своей энергией и, как мог, не давал хандрить. Днем у него это получалось на «ура», но с наступлением темноты все мои мысли уносились в Россию, к Сереже.
Как он? Где? Все ли у него в порядке? Встретимся ли мы когда-нибудь еще или в ту ночь он ушел, чтобы не возвращаться?
Я ничего не знала и сходила с ума от этой неизвестности, и переживаний. Каждый вечер, когда мы с Витей смотрели русские новости, мир для меня переставал существовать. Я ждала хоть какой-то весточки, знака, но Долгов не давал о себе знать ни коим образом. Вероятно, это было продиктовано моей безопасностью, мы с Гридасом тоже все еще были в режиме максимальной бдительности и осторожности, но я все равно каждый день надеялась узнать хоть что-то.
Мне отчаянно не хватало Долгова. И чем больше дней проходило, тем отчаянней становилась моя тоска и страх за него. В один из дней они достигли такого апогея, что я пошла в Николаевский кафедральный собор и отстояла всю службу, со слезами прося, чтобы все было хорошо, и нам простили наши грехи.
Стало ли мне легче? Немного. Верила ли я? Наверное, не особо, но вскоре после посещения храма произошли три события, разделившие мою жизнь на «до» и «после».
Мы возвращались с Витей со службы домой через Центральный парк, когда к нам подошел избитый молодой человек с маленькой собачкой в дрожащих от холода руках.
Гридас тут же закрыл меня собой, чем кажется, напугал парня. Однако, преодолевая свой страх, он тяжело сглотнул и с вызовом вскинул подбородок. Несмотря на потрепанный и совершенно неуместный вид, словно его выгнали из дома в домашней одежде, у него был такой взгляд, какой бывает только у богатых людей, попавших в трудное положение и вынужденных что-то у кого-то просить: досада, смешенная с неловкостью, высокомерием и стыдом. И судя по футболке от Брунелло Кучинелли, я была недалека от истины.
– Здравствуйте, меня зовут Геворг! Прошу прощение, что беспокою, – начал парень и попытался улыбнуться разбитыми губами, но вместо улыбки получилась болезненная гримаса, от которой у меня внутри что-то сжалось, а потом и вовсе заныло, когда он тихо, будто, не веря в успех всего этого мероприятия, попросил. – Не могли бы вы одолжить мне немного денег на проезд и на корм собаке? Я позже обязательно вам верну, если вы оставите свой номер телефона.
Как звучит отчаяние, я знала не понаслышке, поэтому все во мне откликнулось на эту просьбу. Более того, я посчитала ее знаком, ответом на мои молитвы и, невзирая на неодобрение Гридаса, взяла Геворга за руку и привела к себе домой, напоила миндальным капучино, накормила его «дочку» Одри и выслушала историю, как мальчик в футболке за пятьсот долларов докатился до того, чтобы попрошайничать в Центральном парке.
Спустя несколько лет мне будет казаться, что все это какой-то сюрреалистический сон: чтобы моя розоволосая королева сидела, сжавшись в комок и, кусая губы от беспомощности, изливала душу незнакомцам? Да ни за что! Но тогда передо мной был просто мальчик Геворг с черными, кудрявыми волосами и затравленным, потерянным взглядом.
А все потому, что его отец – большая шишка, судья Южного округа с безупречной репутацией и, естественно, безупречной семьей, в которую единственный сын-гей никак не вписывался.
Геве с пятнадцати лет приходилось скрывать свою ориентацию и жить по четко-регламентированным правилам отца. Он даже поступил на юридический факультет, дабы соответствовать стандартам семьи Саргасян, хотя мечтал совсем о другом, но, когда отец занимает такой высокий пост, сложно что-то противопоставить, не имея поддержки. А поддержки у Гевы не было ни в лице матери, ни в лице друзей. Он боялся кому-либо открыться.
Все это было мне до боли знакомо, поэтому я прекрасно понимала Гевину беспомощность и страх. Когда крысеныш, с которым он встречался, в пылу обиды ославил его на весь университет, ярость Саргасяна – старшего не знала границ. Избив и пригрозив всем, чем только можно и нельзя, папаша выгнал Геву из дома без копейки денег и каких-либо вещей, а мать только, молча, плакала, боясь сказать слово поперек.
На мой вопрос: что он собирается делать. Гева успокоил меня, что покойные бабушка и дедушка по материнской линии в свое время, зная, какой зять тиран, оставили внуку трастовый фонд, которым он сможет начать распоряжаться с двадцати одного года.
– Двадцать один мне через полтора месяца. Надо как-то их продержаться, а потом… свобода, – улыбнулся парень мечтательно. – Куплю квартирку, поступлю в Школу Искусств при Колумбии и буду жить так, как мне всегда хотелось, – поделился Гева планами, и я решила ему помочь в их осуществлении, тем более, что они у нас были схожи.
Я тоже собиралась поступать на будущий год в Школу Искусств Колумбийского университета и мне очень нужен был кто-то, кто хоть что-то понимает в американской системе образования, в самой Америке, в Нью-Йорке. Проще говоря, мне нужен был друг. К Геве у меня с первого мгновения потянулась душа, а уж разговорившись, я и вовсе поняла, что этот человек мне близок и, положившись на интуицию, поверила ему: сняла небольшую квартиру на полтора месяца, заняла денег и дала свой номер телефона.
Витя крутил мне у виска и постоянно повторял:
– Вот увидишь, стопроцентно аферист: нагрел тебя, как дуру.
– Ну, значит будет мне уроком, – просто пожимала я плечами, с каждой встречей убеждаясь, что поступила правильно.
С Гевой мы быстро нашли общий язык и сошлись характерами. У нас были схожие интересы, проблемы, образ жизни, да и возраст, наконец. Однако, по-настоящему сближаться мы начали после рокового для меня вечера.
Это было шестнадцатое сентября. Гева окончательно обустроился в новой квартире и пригласил меня на новоселье. Когда он открыл нам с Витей дверь и предстал в своем новом образе с розовыми волосами и ярким макияжем, мы несколько минут стояли с открытыми ртами и хлопали ресницами.
– Ну, как? Хорош? – довольный произведенным эффектом, поинтересовался Гева со счастливой улыбкой, словно осуществил давнюю мечту. Он довольно быстро пришел в себя после разрыва с семьей, и не теряя ни минуты, начал строить новую жизнь, с остервенением избавляясь от всего, что было ему так ненавистно.
– Дерзко и… и мне нравится, – справившись с удивлением, заключила я с улыбкой.
– И мне, – подмигнув, согласился друг и как бы между делом заметил. – Кстати, тебе тоже не помешает сменить имидж. Извини, малыш, но этот черный цвет – полный отстой, а уж каре и вовсе удел возрастных теток.
Я немного прифигела и смутилась, но быстро взяла себя в руки, признавая, что он прав. Новая прическа была катастрофой, я даже стала меньше смотреться в зеркало, чтобы не расстраиваться лишний раз.
– Ну, спасибо, вы очень гостеприимны, – насупилась я все же для вида.
– Исключительно из лучших побуждений, малыш, – заверят Гева. – У тебя такая нежная красота, но под этой чернотой она просто померкла. Скажи ведь, – он поворачивается к Гридасу, отчего Витя тушуется.
– Эм… ну, нормально, – растерянно глядя на меня, пожимает он плечами. Мне становится смешно.
– Вот именно! А должно быть красиво, – меж тем назидательно чеканит Гева и, хлопнув в ладоши, распоряжается. – Так, ну ладно, мы еще поработаем над этим. Давайте, проходите.
Он проводит нас в уютную гостиную в светлых тонах, декорированную довольно интересными, необычными вещицами, придающими посредственной квартирке очень стильный вид. Меня, как человека творческого, естественно, Гевины креативные решения по созданию уюта и приятной атмосферы не оставляют равнодушной, и я не скуплюсь на похвалу. Гева сият, как новогодняя елка и приглашает нас за барную стойку, где у него приготовлено несколько легких закусок на выбор и шампанское.
– Скромненько, но чем богаты, – разводит он руками, стараясь выглядеть невозмутимым, однако я вижу, как он волнуется и меня это трогает до глубины души.
– Ничего себе скромненько! – присвистываю я, отметив и кокосовые креветки с дип-соусом из меда и апельсинов, и сырные профитроли, и кростини с вялеными помидорами… В общем, очень даже на уровне, но главное – сама идея. Я так давно ничему не радовалась и ничего не отмечала, что сейчас этот маленький междусобойчик вызывает у меня душевный подъем. И не зря.
После пары бокалов шампанского, за столом у нас шумно, весело и интересно. Несмотря на то, что мы знаем друг друга всего ничего, нет неловкости и неудобных пауз. Безусловно, это заслуга Гевы. Он как-то легко и естественно, без нажима вовлекает в разговор не только меня, но и Гридаса. Позже мы играем в «скрабл», в «я никогда не» и уже ближе к ночи решаем немного потанцевать. В клуб нам идти лень, да и мы уже изрядно напились, поэтому Гева включает телевизор и в поисках музыкального канала переключает на новости России.
Мне хватает секунды, чтобы понять, что речь о Долгове.
– Останови! – вскричав, подскакиваю с дивана, вызывая у Гевы недоумение, но мне плевать, как это выглядит со стороны.
Я моментально трезвею и забываю ни то, что о веселье, а обо всем, когда вижу на весь экран Сережино фото. Сердце ухает с размаху вниз и меня начинает колотить, как припадочную, стоит расслышать слова диктора:
– Тринадцатого сентября в центре Москвы был взорван Mercedes-Bens. В салоне сгоревшей после взрыва машины был обнаружен обезображенный труп. По данным судебно-криминалистической экспертизы он принадлежит известному бизнесмену, находившемуся в розыске, Долгову Сергею Эльдаровичу…
Там еще что-то говорят, но я не слышу, у меня звенит в ушах, будто по голове прилетело, а в следующее мгновение я, как подкошенная, падаю в обморок.
В себя прихожу уже в скорой. Ощущение, будто я отключилась всего на секунду, поэтому, заметив рядом взволнованного Гридаса, сразу же спрашиваю:
– Это ведь фейк? Просто, чтобы выехать из страны?
– Вероятней всего, – соглашается он тихо, но меня это ничуть не успокаивает. Я должна знать точно.
– Позвони ему! – требую отчаянно, хоть и знаю, что это глупо. Гридас тут же подтверждает мою мысль.
– Ты ведь знаешь, что нет никакого смысла.
Знаю. Но иначе просто не могу.
Витя, тяжело вздохнув, идет у меня на поводу и набирает заветный номер, но в ответ ожидаемо раздается стандартное и невыносимо безразличное: «Аппарат абонента выключен или находиться вне зоны действия сети».
Глаза обжигают слезы, а внутри все вверх дном. Хочется надеяться на лучшее и верить, что это такая многоходовочка, но Долгов не в песочнице куличике печет, поэтому…
Нет, даже думать не хочу! Он жив! С ним все хорошо. В конце концов, это же Долгов! Для него нет ничего невозможного.
Всхлипнув, отгоняю от себя дурные мысли. Витя, молча, хлопает меня по руке. Улыбнувшись сквозь слезы, киваю, повторяя про себя, будто мантру: «Все хорошо, он жив! Жив. Жив.»
Когда меня привозят в больницу, Гева уже там.
– Ева, милая, ты меня так напугала! Как ты? Как себя чувствуешь? У тебя что-то болит, я не успел тебя подхватить, – тараторит он с сумасшедшими глазами, пока меня везут на носилках в палату.
– Все нормально, просто перепила немного с непривычки…
– Малыш, я тебя умоляю, – закатывает он глаза, всем своим видом давая понять, что не поведётся на эту чушь. Конечно, я знаю, что ситуация очевидная, учитывая мою реакцию на новости, но я пока не готова обсуждать правду с кем бы то ни было, кроме Вити и моего психотерапевта. Впрочем, Гева тактично переключается на другую тему.
Пока проходит сбор анализов и общий осмотр, он развлекает меня разными смешными историями, и я ему безмерно благодарна за это, иначе утонула бы в болоте противоречивых мыслей. В одно мгновение я почти на тысячу процентов уверена, что Долгов блефует, в другое – закрадывается сомнение, и меня накрывает ужасом. Если с ним что-то случилось, я ведь жить не смогу.
Словно в ответ на столь громкое заявление, появляется врач, и моя жизнь снова переворачивается с ног на голову.
– Поздравляю, вы беременны, – озвучивают мне диагноз, который я, наверное, знала, просто никак не могла набраться смелости и подтвердить, точнее – не успела. На прием к врачу меня записали на начало будущей недели, а сегодня только суббота. В который раз убеждаюсь, что случайности не случайны.
От переизбытка чувств меня –таки прорывает, и я плачу. Прикладываю дрожащие ладони к животу и с улыбкой шепчу слова благодарности.
– Солнышко, мама тебе так рада! Так рада. И папа тебя очень-очень хотел. Ты – самый желанный малыш на свете. Спасибо, что ты есть!
В свете обрушившихся новостей, пожалуй, это самое что ни на есть чудо, я не могу поверить, что мое желание сбылось. Радость так велика, что, когда Гридас с Гевой заходят в палату, сразу же объявляю:
– Я беременна!
Витя с широкой улыбкой быстро преодолевает разделяющее нас расстояние и, взяв меня за руку, крепко сжимает.
– Поздравляю, я искренне рад!
Несколько долгих секунд мы просто смотрим друг другу в глаза и улыбаемся, прекрасно понимая все без слов. Правда, Геву наше невербальное общение наводит совершенно на другие мысли.
– Так, подождите! Вы что, вместе все-таки? – возмущенно уточняет он, переводя подозрительный взгляд с меня на Гридаса.
– О, Боже, нет, конечно! – покраснев, открещиваемся мы в один голос.
Вот уж кого-кого, а Гридаса я никак не могу представить у себя в постели. Не знаю, когда это произошло, но он прочно обосновался у меня в категории «родственное», на уровне мама-папа, поэтому связка – я, Витя, секс, – выглядела для меня противоестественно. И судя по тому, что я не чувствовала от Вити никаких флюидов, зато часто видела его заинтересованные взгляды в сторону миниатюрных блондиночек, для него тоже.
– Ну, слава богу! А то я бы не пережил потерю такого экземпляра, – разряжает Гева обстановку, театрально прикладывая ладонь к сердцу. Я смеюсь, а Витя, не сразу поняв, что за «экземпляр» имеется в виду, хмурится, сверля Геву недобрым взглядом. Но тот уже вернулся к тому, с чего начал.
– Тогда получается, отец у нас – тот синеглазый Аль Копоне из новостей? – осторожно спрашивает он и пристально смотрит на меня.
Конечно, можно было соврать, да и нужно было, но я была в таком состояние, что не знала, то ли мне сходить с ума от горя, то ли плакать от счастья. Я держалась из последних сил, поэтому тяжело сглотнув, просто отвела взгляд. Гева, ахнув, переменился в лице.
– Малыш, мне очень…
– Он жив! – процедила я сквозь зубы, не позволяя ему озвучить мои страхи и сомнения.
Следующие семь с половиной месяцев я буду повторять эту фразу каждую ночь, глядя на его фото. Сцепив зубы, я посажу на замок любое сомнение и, помня, как он учил меня бороться с депрессией, наконец, скажу себе упрямое «надо!».
Естественно, оно подействовало не сразу, но, как Гридас и говорил, со временем дало свои плоды. Жизнь начала приобретать, пусть не яркие, но краски и какие-то нормальные формы. Вместе с Гевой мы записались на кучу курсов для подготовки к вступительным экзаменам и начали обрастать новыми знакомствами, вливаться в разные тусовки. Я продолжила улучшать свой английский и посещать Эстер, записалась на йогу для беременных и вернулась к своему прежнему цвету волос. С Гридасом мы, наконец, организовали наш быт: путем долгих сомнений и опасений, наняли-таки повара, так как мне необходимо было правильно питаться, и начали подыскивать няню. Я очень долго думала, сомневалась, переживала, но потом решила, что смогу совмещать учебу и материнство. Гева с Гридасом поддержали мое решение, Эстер тоже одобрила, сказав, что мне не пойдет на пользу очередная изоляция от социума, да и посвящать все время ребенку – не значит быть хорошей матерью.
– Гиперопека, Ева, – говорила она, – чаще всего дает обратный эффект, делая детей избалованными, несамостоятельными и, как следствие, психически – неустойчивыми. Поверь, многие мамочки оказывают своим малышам медвежью услугу, ибо потом детям крайне сложно адаптироваться и наладить контакт с другими детьми в детском саду и школе.
Ее доводы показались мне крайне убедительными, да и прочитанные мной позже книги специалистов в области педагогики, педиатрии, детского развития и психологии, тоже рекомендовали матери иметь личное пространство.
В общем, я решила, что хотя бы попробую. Отказаться всегда успеется, да и мне необходимо было занимать себя чем-то, чтобы не думать, почему Сережа за столько месяцев так и не дал о себе знать.
– Ты ведь ничего от меня не скрываешь? – спрашивала я у Гридаса в минуты отчаяния.
– Я бы никогда так с тобой не поступил, видя, как ты переживаешь. Просто Серёга никого никогда не посвящал во что-то больше одной задачи. Так сказать, придерживался правила не складывать все яйца в одну корзину. Моей с Лехой задачей была ты, другой команды – его бывшая жена и дети, третьей – его деньги, четвертой – он сам, – терпеливо объяснял он, и я ничуть не сомневалась в его честности, просто от безысходности не знала, что делать. Иногда меня так накрывало, что я порывалась купить билет в Россию и поехать на Хованское кладбище, где он был официально похоронен.
Зачем? Без понятия. Неопределенность сводила меня с ума. Гридас, конечно, успокаивал, говоря, что для такого толка дел полгода – это не срок. Что в правительстве тоже не дураки и наверняка ищут его, следят, поэтому на год Долгов точно заляжет на дно и не станет рисковать ни своей, ни нашей безопасностью.
Все это я безусловно понимала, но все равно нет-нет, да накатывало. Чем больше становился мой живот, тем сильнее была тоска. Мне до слез не хватало Долгова. Я безумно хотела, чтобы он был рядом, когда стало известно, что у нас будет доченька.
Гева с Витей и нашим поваром – Лаурой, конечно, устроили по такому случаю чудесный праздник, и мы отлично посидели, но ночью, уткнувшись в подушку, я рыдала навзрыд, думая о том, как это могло бы быть, если бы Серёжа разделил эту радость со мной. Внутри все сводило от невосполнимой потери, стоило представить, как бы он улыбался своей дурашливой, счастливой улыбкой.
– Запомни меня таким, – сказал он мне однажды в полудреме, когда мы разморенные сексом и жарой загорали на берегу реки, и я бездумно смотрела на него, водя пальцем по мерно-вздымающейся груди. Тогда я не поняла, что он имеет в виду и пропустила мимо ушей, а теперь только и остается, что вспоминать его довольное, умиротворенное лицо, будто не было никаких проблем, не было всей той грызни, войны и мразей, готовых ударить его в спину, словно во всем мире были только он и я, и эта травинка, которую он с таким удовольствием пожевывал.
Если бы можно было вернуться в тот жаркий день, я бы обняла его крепко – крепко и прошептала:
– Я не хочу помнить, Сережа, я хочу видеть. Просто видеть тебя каждый день и не важно каким.
Знаю, это до жути банально, но только потеряв, начинаешь понимать, что пока боролся с ветряными мельницами, упустил главное, суть. А она в том, что правильного выбора не существует, только выбор, ведущий к счастью. Какое оно – это счастье каждый решает сам. Я не нашла его в принципах и в том, чтобы быть «правильной», я нашла его рядом с человеком, с которым нарушила все табу. Мне тяжело было с этим смириться, да и просто признать, учитывая, что я всегда стремилась быть хорошей в глазах других, но, увы, с экзаменом не справилась. Да и многие бы не справились, если по-честному, просто не каждый сталкивается с ситуацией, когда нужно жертвовать счастьем ради убеждений. Наверное, я ужасная дочь и сестра, и вообще безнравственна, раз не могу быть самоистязателем. Точнее, я могу и даже успешно, но за полгода терапии, как ни пыталась, так и не смогла ответить на вопрос «Зачем?», также, как не смогла перестать ждать, вспоминать, любить.
Время лечит – это правда. Страхи постепенно отступали, боль утихала, но тоска разрасталась, как раковая опухоль. Особенно, когда я вела дневник беременности для Долгова. Зная, как он хотел ребенка, я решила, что по возвращению ему будет интересно прочитать, как наша малышка развивалась: когда первый раз пошевелилась, какая она смешная на фото второго скрининга. Я рассказывала ему, что она такая же неугомонная, как и он: постоянно толкается и шевелится, особенно, когда я вечером пишу в дневнике. Она, будто все понимала и слала отцу приветы своими крошечными ножками. Благодаря этой любительнице пельменей и сала с шоколадом, меня разнесло на пятнадцать килограмм. Я, конечно, изо всех сил старалась контролировать свои аппетиты, но то и дело срывалась, совершая ночные набеги на холодильник. Токсикоза у меня не было, поэтому все мои нажранные калории благополучно усваивались, сколько бы я утром не пыхтела на йоге и не нарезала кругов по Центральному парку.
Вообще я наслаждалась каждым мгновением своей беременности. Да, не все было гладко, учитывая выкидыш и последующие события, но под контролем грамотных специалистов и в атмосфере тепла, достатка и безопасности, выносить ребенка молодому организму, оказалось не так уж сложно. Единственное, под конец второго триместра у меня взбесились гормоны, и каждую ночь мне снилось, как Долгов трахает меня, да так реалистично, что казалось, я чувствую, как его член двигается во мне, как его дыхание обжигает мою кожу. И все бы ничего, если бы эти сны не обрывались до того, как я кончу.
О, это было какой-то изощренной пыткой: я просыпалась вся взмокшая, возбужденная и неудовлетворенная! Можно было, конечно, закончить дело самой, но мне почему-то было стыдно ласкать себя при ребенке, однако, если бы здесь был Сережа, то от секса «при ребенке» я бы точно не отказалась. Видимо, логика во время беременности покидает чат.
Последние две недели перед родами я была так взбудоражена, что едва могла спать. Мне не терпелось встретиться со своей малышкой, а еще я была уверена, что когда она родится, Серёжа обязательно, если не появится, то хотя бы как-то отреагирует на это событие.
Двадцать третьего апреля две тысячи первого года, промучившись порядка шести часов, держась за Гевину руку, я, наконец, встретилась со своей доченькой. Мир для меня перестал существовать, когда это маленькое, кричащее чудо с темными волосиками на голове приложили к моей груди.
Я не знала, что так бывает: что можно с первого взгляда, настолько сильно, настолько всеобъемлюще полюбить, что от переизбытка этой любви и счастья захочется кричать на весь мир:
– Я стала мамой! Мамой этой сладкой крошки.
Мне не верилось, и до сих пор не верится, никак не могу осознать. Думаешь, что родила ребенка, но, взяв на руки, понимаешь, что родила надежду, будущее, любовь.
Слезы, не переставая, бежали по моим щекам во время первого кормления. Мне было больно, но эмоции перекрывали все неприятные ощущения.
Не знаю, сколько прошло времени прежде, чем я начала замечать что-то вокруг. Малышка заснула, и акушерка предложила перенести ее в кроватку, чтобы я могла отдохнуть и восстановиться. Мне совсем не хотелось расставаться с моей доченькой, но понимая, что ребенку нужна мать, полная сил, пришлось пойти на поводу благоразумия.
Ближе к вечеру у меня в палате начался парад букетов, а телефон разрываться от поздравлений. Мои новые друзья и знакомые с разных курсов, йоги и даже соседи – никто не забыл обо мне, кроме самого необходимого мне человека. Весь вечер и следующий день я, будто одержимая, искала в каждом букете скрытый знак или намек, но ко всем прилагалась карточка.
Можно ли быть одновременно безгранично счастливой и невыносимо несчастной? Я могла. В моем сердце при виде дочери распускались цветы, и сгорали при мысли об ее отце. Я до последнего ждала его. Ждала месяц, два, три, четыре…
А потом случайно встретила Олю в кампусе университета. При виде друг друга у нас в глазах вспыхнула одинаковая надежда, но уже в следующее мгновение угасла, стоило понять, что не мне, ни им Долгов не давал о себе знать. Оля, ничего более, не спросив и не сказав, развернулась и пошла прочь, я же смотрела ей вслед и не знала, стоит ли рассказать о малышке. Сначала решила, что не стоит, но потом в последний момент, какой-то черт дернул и я окликнула Олю.
Она остановилась и приподняла бровь в ожидании пояснений. Подойдя, я несколько долгих секунд не могла подобрать слова, а потом призналась на одном дыхании:
– У тебя есть сестра.
Оля побледнела и поджала губы. В глазах у нее вспыхнуло столько гнева, презрения и неприятия, что я мгновенно пожалела о своем порыве, но, как ни странно, моя бывшая подруга смогла сдержать эмоции.
– Сколько ей? – выдавила она из себя.
– Четыре месяца.
– Как назвала?
– Сена, – ответила я тихо. Мне было неловко, потому что одно дело называть имя незнакомым людям, а другое – человеку, который поймет, что к чему. И Оля, конечно же поняла, ведь это она однажды собиралась назвать своего ребенка по первым слогам их с Ваней имен.
– Красиво получилось, – усмехнулась она. Я кивнула и, отведя взгляд, осторожно спросила:
– Не хочешь познакомиться?
– Не знаю, – помедлив, ответила она, – я подумаю, оставь свой номер телефона.
Я оставила, не рассчитывая, впрочем, что она когда-либо позвонит, но она позвонила в тот же вечер и приехала.
Чтобы войти в детскую, ей потребовалась несколько минут. Я тоже ужасно волновалась и боялась, что совершила ошибку. Витя не одобрял моего поступка и материл меня последними словами, но «пить боржоми» уже было поздно. К счастью, наши опасения оказались напрасны. Моя улыбчивая Булочка, при виде ярких, Олькиных волос моментально потянула к ним ручки, расплываясь в беззубой улыбке.
– Глаза папины и улыбка, – едва слышно отметила Оля и, тяжело сглотнув, добавила. – Жаль, что она никогда его не узнает. Несмотря ни на что, он был замечательным отцом, о лучшем я и не мечтала.
Погладив малышку по щеке, не говоря больше ни слова, она быстрым шагом покидает мою квартиру, а я, прижав к себе дочь, едва сдерживаю слезы, поняв вдруг, что ждать больше нет смысла. Долгов не вернется.
Осознание этого просто размазало меня и все, над чем я так упорно работала эти полтора года. Однако, я все равно держалась. Только ночью давала себе волю. Позволяла себе быть его маленькой Настькой и выла от горя, уткнувшись в подушку, понимая, что не хочу жить в мире, где его нет. Я бессильно била кулаком по матрасу, умоляя небо о чуде, хоть и знала, что никакого чуда уже не случится.
Его нет. На всей этой огромной Земле нет. И все, что мне осталось – это смотреть на его невероятную улыбку, в его синие-пресиние глаза на лице дочери, и сходить с ума от сожаления, что я так и не сказала ему, как сильно… как невыносимо сильно я его люблю, и что каждый день без него – пытка. Пытка, которую очень хочется закончить.
Однако, утром я неизменно запирала обезумевшую от горя Настьку в себе на замок, сжимала зубы до скрежета и давила любую мысль о Долгове. Ибо мать на такую эмоциональную распущенность не имеет права. Она не имеет права на любовную драму, депрессию и суицидальные мысли. Хочешь – не хочешь, вставай с кровати, принимай душ и иди любить своего ребенка, забыв про всё.
И я вставала, прятала свою боль за слоем безупречного макияжа и шла к дочери. Потому что, родив ребенка, женщина перестает принадлежать себе. Она, прежде всего мать, а потом уже все остальное.