Глава 7

«Я никогда тебя не забуду, до самой смерти не забуду. А жить я буду долго, очень долго, это будет мне наказанием.»

К. Макколоу «Поющие в терновнике»

Год спустя…

– Домой? – спрашивает водитель, понимающе глядя на меня – расхристанную с опухшими губами, – через зеркало заднего вида.

– Нет, немного покатаемся, – смутившись, неловко отвожу взгляд и приглаживаю волосы, в который раз пеняя, что до сих пор не получила права. Надоело уже каждый раз стесняться. Водитель-то, может, ничего и не подумал, но мне неизменно казалось, что осуждает, хотя, наверное, осуждала себя я сама.

За что?

О, на эту тему у нас с Эстер вот уже полгода шел бесконечный разговор и, честно, меня утомило заниматься самокопанием, проще было обзавестись правами. В конце концов, полагаться на себя как-то спокойнее, да и вообще удобно. Вот только, где найти время на автошколу? У меня полуторагодовалый ребенок, учеба в университете, ремонт в новом доме, первая выставка на носу и еще куча всяких дел по мелочи. Сейчас бы спать без задних ног, но я зачем-то поперлась на это дурацкое свидание. Чтоб его! Лучше бы поработала. До выставки осталось всего три недели.

Господи, три недели и мои картины в самом центре Нью-Йорка! С ума можно сойти. До сих пор не верится и до жути страшно, стоит только представить, что на них будут смотреть люди со всех уголков мира, покупать, а главное – обсуждать, критиковать… Наверное, проще было выйти голышом в Центральный парк, хотя по сути это одно и то же: что тело обнажать, что нутро.

Чем ближе час Х, тем я все больше нервно сетую, что подарила Эстер ту картину, которую она повесила в приемной, тем самым обратив на меня внимание своего клиента – известного арт-дилера, мгновенно заинтересовавшегося моими работами и начавшего раскручивать их, и продвигать. За год раскрутил так, что теперь цена на полотна Евы Волох начинается с десяти тысяч долларов. Конечно, это не так уж много в сравнении с более известными художниками, но и мне пока далеко до Клода Моне.

Когда я впервые продала картину, вообще поверить не могла, что своими собственными руками, своим талантом смогла заработать. Это так воодушевило, вселило в меня такую уверенность, что я просто с головой ушла в творчество.

Благодаря советам преподавателей и постоянной работе над техникой, за год я отточила ее настолько, что получила одобрительные отклики от довольно известных художников и арт-критиков, преподававших у нас в университете. Мне прочили большое будущее и успешные продажи, так как мой стиль: использовать минимум деталей и абстракцию, как инструмент для воспроизведения реальности, делал мои картины исключительными и невероятно проникновенными, наполненными глубиной и широким диапазоном эмоций. Безусловно, горе и все, что я пережила, наложило серьезный отпечаток на мое творчество, но, наверное, если бы не случившееся, я бы не смогла передать в своих полотнах такую, как Гева выразился: «леденящую кровь беззащитность». По сути у моих потерь и творчества сложился прекрасный симбиоз: всю свою боль, свое отчаяния я сублимировала в работу над выставкой.

Помогло ли это справиться с горем?

Отчасти.

Говорят, люди не умирают, пока живы воспоминания о них. Истинная правда. Долгов был жив. В моем сердце, в моих мыслях, в нашей дочери, в каждом мгновении нашей жизни. Что бы я ни делала, всегда думала о нем. Старалась, конечно, двигаться дальше, превозмогать эту, опускающую руки, боль и тоску, но получалась плохо. Вот и сегодня ни черта не получилось.

Все-таки зря я опять пошла у Гевы на поводу, и поперлась на свидание. Знала ведь, что так будет. Что снова не смогу. Я ведь уже пробовала. С одним парнем из универа даже встречалась целых две недели, пока дело не дошло до секса, с другим – все закончилось, стоило ему меня поцеловать, а с третьим меня хватило лишь на пару свиданий, уж очень было скучно. С сегодняшним же, стыдно признаться, просто пыталась преодолеть чертов барьер и переспать.

Знаю, глупость. Без понятия, зачем насилую себя. Эстер наверняка начнет говорить, что пока ещё не время. Только вот мне кажется, что время для другого мужчины не настанет никогда.

Однолюбка я.

Неизлечимая, безнадежная однолюбка.

Да и невозможно дважды любить так, как я любила Долгова и до сих пор люблю. На мелочи же размениваться не хочется, уверена, вибратор с ними справляется намного качественней, а я привыкла к хорошему сексу, даже слишком хорошему.

Эта мысль вызывает усмешку. Горькую такую, тоскливую. Прикусив задрожавшую губу, сжимаю в руках клатч и смотрю на пролетающий за окном Нью – Йорк. В голове же отчетливо звучит сказанное когда-то Серёжкой в шутку:

– Попала ты, Настька. Я теперь тебя не отпущу. Даже, когда помру, завещаю, как египетский фараон, чтоб тебя со мной живьем закопали…

Сережа, Сережа… Если бы ты только знал, как мне здесь без тебя… заживо похороненной.

Словно по заказу водитель включает русское радио, и «Ночные снайперы» заполняют салон моей болью:

"Где-то есть корабли у священной земли

И соленые губы твои…

Катастрофически тебя не хватает мне, жгу электричество, но не попадаю я. Воздух толчками, и пульс на три счета-та-та…"

Внутри сводит в болезненной судороге, слезы подступают к глазам. Впиваюсь ногтями в ладони и, втянув с шумом воздух, беру себя в руки.

– Выключите, Иван! – требую, зная, что как только Арбенина выйдет на кульминацию, порвет меня на ошметки, и потом потребуются недели, чтобы вновь собрать себя по кускам.

Прошел год, но меня все еще накрывало по малейшему поводу, поэтому я избегала всего, что могло пошатнуть мое шаткое душевное равновесие. Я даже отказалась от дома на берегу океана, о котором мы с Долговым мечтали.

После ужасных событий одиннадцатого сентября, когда я из окна своего пентхауса видела, как горят башни-близнецы, о том, чтобы оставаться жителем небоскреба, не могло быть и речи. Вся Америка гудела. Я была в таком ужасе, что сразу же решила переезжать в более тихий, уединенный район и, конечно же, свой дом.

Агент по недвижимости предлагала мне шикарные особняки на побережье в Хэмптонсе, и я поначалу была не против, пока не поехала посмотреть наиболее понравившийся вариант.

Мне еще никогда не было так плохо, как в доме, где я могла бы быть счастливой. Я смотрела на океан из панорамного окна просторной спальни, представляла, какой могла бы быть наша с Долговым жизнь, и умирала от безысходности, зная, что никогда этого не будет.

Понимая, что проживать день за днем это чувство потери во всей его полноте, у меня не хватит никаких сил, я отказалась от роскошного дома нашей мечты, и купила более скромные апартаменты в пригороде, немало удивив риелтора и возмутив Геву.

О, как он бушевал, раз за разом твердя, что это неимоверная глупость: иметь на счету миллионы долларов, а покупать дом у черта на рогах! Мне, если честно, тоже было немного странно, к тому же переезд из центра в пригород создавал ряд неудобств, учитывая мою учебу, пробки и грудное вскармливание Сены, но безопасность была важнее, как физическая, так и душевная, поэтому я предпочла пока растить свою малышку в уютном, просторном доме в спокойном, экологичном Нью-Джерси, а не в элитном Хэмптонсе и, упаси бог, Манхэттене, хотя пентхаус продавать не стала.

За год не только я, но и Гева, прикипел к моему особняку в триста девяносто шесть квадратных метров. Впрочем, по-другому и быть не могло. Он был точной копией дома из фильма «Один дома»: тот же георгианский стиль, та же монументальность американской классики, та же атмосфера Рождества, уюта и чего-то стабильного. Единственное, что в самом доме я, как любительница минимализма, переделала все под свой вкус, добавив больше светлых тонов и простора, избавившись от помпезного декора.

Мне нравилось то, что получилось. Я любила свою солнечную гостиную, где теперь всегда кипела жизнь, полная смеха и топота маленьких ножек, любила свою кухню в фермерском стиле, где каждые выходные мы с моей сладкой Булочкой готовили блинчики на завтрак, танцуя под «Эта любовь» Maroon 5. Мне было невероятно комфортно и хорошо в моей студии с раздвижными дверьми, ведущими на задний двор с бассейном. Лишь одно место в доме не вызывало у меня положительных эмоций – моя спальня, пропитанная слезами и одиночеством.

Каждую ночь я так остро ощущала его холод, что, свернувшись калачиком в огромной двуспальной кровати, никак не могла согреться, даже не взирая на пляшущий в камине огонь.

Лежать по полночи и разглядывать потолок, было настоящей пыткой, поэтому, как и в первые месяцы Сены, я стала укладывать ее с собой. Пусть ночи не стали легче, скорее наоборот: смотрела на нашу с Долговым дочь, взявшую все самое лучшее от нас обоих, и такая тяжесть опускалась на грудь, что в пору было повеситься, но в то же время я ни на минуту не забывала, почему мне нельзя раскисать и давать волю чувствам.

Знать бы, когда уже отболит, хотя бы чуть-чуть, самую малость, чтобы дышалось. Гева, наверное, сказал бы: «Как только найдешь себе мужика!». Но, где и как его найти, если Долгов для меня самый-самый и плевать, что не идеал?

Вопрос, конечно, риторический. Вот только, что теперь говорить Геве?

Всю дорогу до дома ломаю над этим голову, но так ничего на ум и не приходит.

А может, сказать, что все случилось? – проскакивает шальная мысль, когда я выхожу из машины, однако тут же становиться смешно.

Глупость какая! Как будто Гева ради себя старается. С другой стороны, представив, реакцию друга на мое очередное провальное свидание, малодушно хочется соврать.

Вздохнув тяжело, смотрю на мигающий свет от телевизора в окне и даю себе несколько минут, чтобы собраться с силами. Дело не столько даже в предстоящем разговоре, сколько во мне самой. В конце концов, сколько еще я буду искать Долгова в каждом мужике?

Снова тяжело вздыхаю и иду к парадному входу.

Дом встречает меня едва слышным запахом корицы, и непривычной тишиной.

На цыпочках прохожу в гостиную и замираю в дверях, едва сдерживая смех и умиление. Все мое семейство расположилось на диване и дружно посапывало под "Секс в большом городе". В ногах развалились Гевина королевишна Одри и наш высокомерный Дольчик, в центре Булочка, свернувшись в клубочек, уткнулась храпящему Гридасику в бок, с другой же стороны дивана, скрестив проэпилированные ноги, вальяжно возлежал Гева в моем розовом, махровом халате с ментоловой маской на лице.

Словно почувствовав мой взгляд, он приоткрыл один глаз и, быстро оглядев меня, разочарованным шепотом заключил:

– На удовлетворенную женщинку ты не тянешь. Я так понимаю, Бобби в пролете?

Улыбнувшись, развожу руками и, перегнувшись через закатывающего глаза друга, вдыхаю сладкий аромат моего счастья, целуя ее в пухлую щечку.

Меня не было всего пару часов, а я так соскучилась, что сил нет. Булочка, почувствовав мое присутствие, открывает свои синие глазки и сразу же тянет ко мне ручки:

– Титя.

Гева тяжело вздыхает.

– Когда ты собираешься отучить ребенка от этого средневековья? Мы еле уложили ее спать, она такой нам концерт устроила!

– ВОЗ рекомендует грудное вскармливание до двух лет, – беру дочь на руки, – да и она только на ночь просит.

– Да конечно! Стоит ей только тебя увидеть, сразу требует. Даже за человека тебя не считает! – продолжает возмущаться Гева, вызывая у меня улыбку.

– Так ребенок выражает свою эмоциональную привязанность к маме, – поясняю, покрывая сладкие щечки поцелуями, и сажусь в кресло напротив. Сена сонно хлопает ресничками и нетерпеливо шарит ладошкой по моей груди.

– Дикость! – фыркает Гева, на что я отмахиваюсь и, приспускаю платье с бюстгальтером. Малышка сразу же жадно припадает к груди, а меня привычно переполняет любовь и нежность. Как же хорошо, что я тогда послушала Серёжу и не стала пить постинор.

Представив, что этой маленькой прелести могло и не быть, меня бросает в дрожь ужаса. Если бы не моя крошка, я бы не нашла в себе силы жить дальше, утонула бы в горе.

– Солнце, я понимаю, у вас момент единения, эмоциональная связь и прочая фигня, – врывается в мои мысли ехидный Гевин голос, – но может, сначала расскажешь, как все прошло.

– Да никак. Неловко, скучно, душно.

– О, боже! Ну, а сейчас-то что опять не так? Он же тебе понравился. Сама сказала! Да и вообще… все, как на той фотке: брюнет, морда кирпичом, глаза синие, накаченный. Что еще надо-то?

– У него тупые шутки, – отвечаю первое, что приходит в голову.

– Что? Тупые шутки? Ты издеваешься? – захлебнувшись возмущением, подскакивает Гева с дивана, отчего Булочка испуганно вздрагивает и нахмурившись, переводит на этого невротика недовольный взгляд.

– Тише! – шикаю и успокаивающе поглаживаю спинку моей малышки. Гева, опомнившись, шлепает себя по губам и, понизив голос, продолжает:

– Девочка, ты не на камеди-шоу шла, а потрахаться! Какое тебе вообще дело до его шуток? Да у него в штанах такой агрегат… Я когда увидел в раздевалке, чуть на собственных слюнях не поскользнулся.

– Меня не возбуждают тупые мужики. С таким же успехом могу потрахаться с фалоиметатором.

– Поахася? – улыбнувшись, повторяет мое чудо, заглядывая любопытными глазенками мне в глаза. Моя очередь шлепать себе по губам.

Торопливо отвлекаю ее внимание и посылаю Геве грозные взгляды.

– Моя крошечка, – одобрительно посмеивается он, ласково глядя на крестницу, но уже через минуту садиться на своего конька. – Слушай, я понимаю, что после твоего синеглазого Аль Капоне, который на своем, судя по всему, волшебном члене крутил всех и вся, тебе крайне сложно вернуться в мир обычных мужиков, но два года прошло! Два, мать твою, года! Так ведь и свихнуться можно. Тебе что, самой не хочется?

Что сказать? Конечно, мне хочется. Очень-очень-очень хочется, но… Я все еще люблю и все еще помню, как оно с ним. Помню настолько отчетливо, настолько живо, что, порой, кажется, стоит руку протянуть, и он будет со мной. Эти воспоминания – единственное мое спасение в те ночи, когда хочется лезть на стены и выть волком от тоски, и наверное, я пока не готова стереть их кем-то другим.

– Знаешь, ты могла хотя бы ради друга постараться. Я теперь из-за тебя просрал спор этому неандертальцу, – кивает Гевик в сторону Гридаса, я же возмущенно присвистываю.

– Вы еще и спорите о моей личной жизни?!

– Скажи спасибо, что не заказываем панихиду, – ничуть не смутившись, снисходительно парирует друг, я закатываю глаза и насмешливо уточняю:

– И какие ставки?

– О-очень многообещающие, между прочим, – поиграв бровями, тянет этот шельмец и, наклонившись, доверительно шепчет. – Он согласился в случае проигрыша посмотреть со мной гей-порно. Представляешь?

– С трудом, – хохотнув, пытаюсь вообразить себе эту сюрреалистическую картину, но даже мое воображение здесь бессильно, поэтому спрашиваю. – Ну, а если ты проигрываешь?

– Ну-у, я пошел ва-банк, поэтому… В общем, он пообещал напинать мне, как следует, под зад, чтоб я, если говорить дословно: «начал пользоваться им исключительно по назначению».

Поскольку вот это я себе представить вполне могу и даже в красках, меня пробивает на «ха-ха», и я давлюсь хохотом.

– Как ты на это подписался? – кое-как выдавливаю, утирая слезы.

– Ну, надо же с чего-то начинать, – улыбнувшись краешком губ, подмигивает моя розоволосая королева и, помедлив, шепчет. – Слушай, может, скажем ему, что он продул?

– Я все слышу! – не дав обдумать предложение, отрезает Гридасик и, приподнявшись на локте, расплывается в плотоядной улыбке. – Ну, что? Готовь задницу, дурик.

– Боже, как это звучит! – не растерявшись, хватается Гева за сердце и томно просит. – Повтори еще раз, милый.

– Я тебе щас повторю, – обещает Гридас и соскакивает с дивана, Гева с воплями несется на задний двор, к бассейну, Одри и Дольчик, перепугавшись, разбегаются в разные стороны. Моя девочка радостно визжит им вслед, хлопая в ладоши, я же не могу сдержать улыбку.

Пусть моя новая семья далека от понятия нормы, но я ни за что не променяла бы ее ни на какую другую.

Спустя час, уложив малышку и приняв душ, спускаюсь в столовую, где меня ждет Гева при полном параде с мятным чаем и тарелкой фруктов.

– Все-таки поедешь на вечеринку? – спрашиваю, не скрывая сожаления.

Получив премию, как лучший студент-дизайнер, к нему стали приглядываться довольно известные модные дома, а уж начав встречаться с одной из шишек из Совета модельеров Америки, и вовсе открылись многие двери в мире моды, так что Гева теперь был крайне занят и приезжал в гости гораздо реже, чем раньше. Естественно, я скучала, хоть и была рада за него.

– Да, малыш, поеду. С таким лакомым кусочком, как Перри, надо всегда держать руку на пульсе. Куча голадаек спят и видят, как бы урвать своё, – вздыхает он тяжело, делая глоток чая.

– Тебе он хоть чуть-чуть нравится? – положив виноград в рот, задаю давно крутящийся вопрос, на что Гева морщится.

– Малыш, если бы у меня на счету было почти полмиллиарда, я бы тоже перебирал, но мой счет с каждым днем тает, как мороженка на солнце, поэтому нравится – не нравится, терпи моя красавица, если хочешь свой бренд и сатисфакцию. А я должен утереть нос моему папаше. Ты только представь, его рожу, когда на билбордах крупными буквами будет мой бренд, и звезды первой величины в моей одежде. Господи, хотел бы я его увидеть в этот момент!

Друг мечтательно закатывает глаза, а я не могу не заметить:

– Но ты ведь понимаешь, что твой отец не стоит того, чтобы быть с тем, с кем не хочется?

– Понимаю, малыш. Но Перри не так уж плох. Да, не мужик моей мечты, но зато хороший трамплин на пути к этой самой мечте.

– Звучит ужасно, – смеюсь, однако ничуть не осуждая. Гева пожимает плечами и невесело усмехается.

– Конечно, я бы очень хотел обойтись без него, но увы, талант в нашем мире далеко не всегда гарантирует успех. А я хочу свой бренд, хочу, чтобы два раза в год вся элита съезжалась на мои показы на неделе моды, и рукоплескала мне, оставляя свои миллионы в моих бутиках.

– Ну, если Геворг Саргасян хочет, значит – все будет! Тем более, что я готова стать твоим первым инвестором, – заверяю я его, на что Гева расплывается в самодовольной улыбке и посылает мне воздушный поцелуй.

– Детка, мы взорвем этот мир, – обещает он и тут же садиться на своего излюбленного конька. – Кстати, о неделе моды… Я тут подумал: раз тебе ровесники не катят, надо попробовать ассортимент посолиднее и повзрослее.

– О, боже! Ты опять за свое?

– Конечно, за свое! Два года не траханная! Два года! – чеканит он. – Ты только вдумайся. Это же уму непостижимо в твоем возрасте! Нет, я конечно, все понимаю, но согласись, ни один вибратор и, уж тем более, фалоиметатор, не сравниться с настоящим, возбужденным мужиком с его крепкими ручищами, горячим, твердым членом и…

– Ради бога, замолчи! – уронив голову на стол, издаю я страдальческий стон.

– Замолчу, если сходишь со мной хотя бы на парочку показов и афтепати, – тут же сориентировавшись, берет меня этот хитрец в оборот. – Тебе надо развеяться, гардеробчик обновить перед выставкой, заодно и о ней пустить слух. Там, как раз, соберется весь жир: актеры, музыканты, вся эта светская срань, толстосумы разных мастей со своими цыпулями или в поисках цыпуль…

– Я не собираюсь становиться ничьей цыпулей, – парирую с улыбкой, приготовившись к спору, но у Гевы пиликает телефон.

– Черт, за мной приехали! – поднявшись из-за стола, сетует он, но не успеваю я облегченно выдохнуть, как обещает. – Мы еще с тобой об этом завтра поговорим.

Я пытаюсь возразить, но Гева отмахивается и, расцеловав меня, уезжает заводить полезные знакомства.

На следующий день вместо разговоров он присылает кучу приглашений от известных брендов на их шоу в рамках недели моды в Нью-Йорке. Несмотря на то, что я уже однажды была с мамой на Парижской, мне все равно становиться любопытно. А любопытство, как известно, до добра не доводит.

Так я оказываюсь на показе Донны Каран, причем, в самом первом ряду. Неподалеку от меня сидит главред американского Вог, с другой стороны – популярный рэпер с женой, напротив – пара известных актеров и моделей, и еще куча знаменитостей, среди которых я чувствую себя самозванкой, о чем и говорю Геве.

– Ой, да брось, скоро они все будут гоняться за твоими картинами, – ничуть не парясь, заверяет он.

– Ну, так это «скоро», а то сейчас, – бурчу себе под нос, понимая, что с Гевой бесполезно спорить, он свято уверен в нашем успехе и своих преференциях по праву любовника одного из директоров Совета модельеров Америки.

– Подумаешь, заняли свои места чуть пораньше, – пожимает он легкомысленно плечиком, упакованным в прозрачную, кружевную сорочку с жабо.

Как и всегда, Гева выглядит настолько экстравагантно и вызывающе, что наверняка попадет в светскую хронику, чего, собственно, и добивается. Я же напротив, старалась быть лаконичной и неброской, надев черное платье-пиджак мужского кроя и остроносые туфли на высокой шпильке. Правда, с моим ростом неброской быть не получается. На десятисантиметровых каблуках я выше многих, как минимум, на полголовы, и меня то и дело принимают за топ – модель, что, судя по заинтересованным взглядам «толстосумов», повышает мои ставки на рынке «цыпуль», коих здесь хватает.

Вот и сейчас кто-то смотрит. Я каждым нервом ощущаю чье-то пристальное внимание, от которого начинает зудеть под кожей. Не выдержав, осторожно поворачиваюсь и тут же сталкиваюсь взглядом с сидящим на другой стороне мужиком. В отличие от других мужчин, пялящихся на меня, он не делает вид, что просто задумался, напротив нахально усмехается и весело подмигивает, будто признавая: «поймала». Я пропускаю удар, диафрагму стягивает в узел. Сама не знаю, отчего мне вдруг так волнительно. Надо бы отвернуться, но почему-то не могу оторвать взгляд, словно, если буду смотреть, то пойму что-то. Однако, спустя пару минут наблюдений делаю один – единственный вывод – передо мной очередной представитель альфа-самцовых: тот же цепкий, уверенный взгляд, сытая с ленцой улыбка и та самая аура мужика, которому не отказывают.

Ему явно далеко за тридцать, у него темные волосы, коротко подстриженные у висков и стильно уложенные на макушке, на щеках модная небритость, одет он, как и я, неброско, но видно, что очень -очень дорого: на запястье – часы наверняка за несколько миллионов, безупречно-сидящий, темно-синий, почти черный костюм, определенно, сшит на заказ, под блейзером кашемировый джемпер, делающий образ неформальным и на ногах лакированные, сверкающие туфли. Короче холеный, богатый и, что уж таить, красивый мужик. Вот только я точно знаю, екает у меня внутри отнюдь не поэтому.

Увы, обдумать, как следует, причину не успеваю. Предплечья мужчины касается женская рука с ярко – красными, длинными ногтями, и он поворачивается к своей темнокожей спутнице. Узнаю в ней скандально – известную модель.

Она замечает мой взгляд и, с вызовом приподняв бровь, что-то кокетливо шепчет мужчине, прижавшись пышной грудью к его плечу, всем своим видом показывая, что это ее территория.

От столь откровенной демонстрации собственничества, становится жутко неловко. Отворачиваюсь и едва сдерживаюсь, чтобы не приложить к вспыхнувшим щекам, дрожащие ладони.

Господи, что это вообще сейчас было?!

– Ты чего? – заметив мое состояние, недоуменно косится Гева.

– Ты только не поворачивайся, – прошу его, не в силах умолчать о произошедшем.

– А что там? – естественно, не может удержаться друг.

– Да не смотри! – шиплю я, хлопая его по руке и горю от смущения, представив, что о нас подумает тот мужчина.

– О, Господи! Ты начинаешь меня пугать. Что случилось?

– Да ничего не случилось, просто там Кайла Девис.

– И ты поэтому так разнервничалась? – удивленно взлетает у Гевы бровь.

– Нет, конечно, – закатываю глаза и, придвинувшись вплотную, торопливым шепотом рассказываю про свой конфуз. Гева прыскает и, уткнувшись мне в плечо, смеется, заставляя меня покраснеть еще сильнее.

– Малыш, скажи спасибо, что она тебя не уконтропупила на месте, – просмеявшись, «утешает» он. – С ее темпераментом и репутацией вполне вероятный сценарий, тем более, когда есть за что скалить зубы. А уж поверь, там есть за что: мужик из высшей лиги, денег – хоть жопой жуй. Такого урвать даже Кайле Девис за счастье.

– А ты что, знаешь, кто он? – не могу не полюбопытничать.

– Конечно, знаю. Это бывший муж Шерил Уилсон – актрисульки из сериала «Гончии». Только не говори мне, что ты не смотрела и не слышала. Вот же вся пресса гремела про их развод.

Я с улыбкой развожу руками, на что Гева, тяжело вздыхая, качает головой.

– Боже, ну, ты хоть немного выползай в реальную жизнь! Там ведь такой скандал был. Бедняга Шерил опозорилась по – полной, да к тому же осталась, можно сказать, без трусов. Муженек ее просто обобрал до нитки.

– А что случилось-то?

– Ой, там весело: в общем, он в прошлом году в аварию какую-то серьезную попал и где-то полгода лечился то ли в Швейцарии, то ли где… Шерил же в это время стала таскаться по всяким ток-шоу и строить из себя несчастную чуть ли не вдову. Конечно же, все ей сочувствовали, скорбели вместе с ней, и она довольно хорошо хайпанула на теме «больной муж». Ему это все дико не понравилось, у него же там какой-то хедж-фонд, ну и это все, вроде как, неблагоприятно сказалось на его работе. В итоге он подал на развод. И вот тут началось… Боже, сколько грязи лилось, пока они делили имущество! Вся эта свистопляска продолжалась, пока не вскрылось, что она ему безбожно изменяла, пока он лечился. О, по ней потом просто асфальтоукладчиком проехался канселлинг. Естественно, из капиталов мужа ей не досталось ни копейки, плюс она еще осталась ему должна. Суд присудил ей выплатить какие-то космические компенсации за моральный ущерб, клевету и еще кучу всего. В общем, девка попала по – полной, – заключает Гева со смешком и встает, чтобы поаплодировать дизайнеру и моделям в честь окончания шоу. За разговором и переживаниями я даже не заметила, как все прошло мимо меня.

– Да уж, связался мужик на свою голову, – резюмирую в свою очередь и, следуя примеру всего зала, тоже поднимаюсь.

– Ой, да брось его жалеть, – отмахивается Гева. – Там еще та акула. У него репутация абсолютно беспринципного типа. Поговаривают, что он на «одиннадцатом сентября» поднял около девяти миллиардов долларов. Пока вся Америка рыдала, он, сидя больной в Швейцарии, косил кэш на упавших в цене акциях авиакомпаний, отелей и всяких компаний перевозчиков. Конечно, сейчас этот слушок активно заминают. Он таскается по всяким благотворительным вечерам под ручку с какой-нибудь непременно супер – популярной бабой, чтобы народ видел и знал, что он – филантроп, меценат и просто душка. Все эти алчные лицемеры, конечно, делают вид, что верят, но каждый прекрасно понимает, что среди воротил фондового рынка душек и жертв не бывает, поэтому, моя дорогая, будь осторожна. Мужик, конечно, шикарный, но очень непростой, – недвусмысленно предупреждает Гева, пока мы гусиным строем продвигаемся в сторону выхода.

– И к чему это сейчас? Мне с ним детей не крестить, – возмутившись, делаю вид, что намек неуместен. И это действительно так, но у меня внутри что-то ворошкается, какое-то предчувствие.

– Ну, не знаю – не знаю, – будто читая мои мысли, насмешливо тянет Гевик. – Кажется, у мистера Акермана на этот счет другое мнение. Он не сводит с тебя глаз. Вот увидишь, на ужине подойдет знакомиться.

От такой перспективы внутри все сжимается, сердце на мгновение сбивается с ритма, и в то же время становиться не по себе. С одной стороны этот мужчина что-то во мне цепляет, а с другой – отталкивает, пугает на каком-то необъяснимом уровне, поэтому решаю не искушать судьбу и еду домой, а не на вечеринку. Однако, в голове то и дело крутятся Гевины слова:

– Малыш, инстинкт охотника еще никто не отменял. Так просто от такого мужика ты не отделаешься, если он положил на тебя глаз.