Глава 8

«Какова бы ни была утрата, какой бы ни обрушился удар, она встречает их, принимает все, что есть, и хранит в себе, и тем питает пламя, горящее внутри.»

К. Макколоу «Поющие в терновнике»

Несколько дней из-за Гевиных предупреждений я пребываю в состоянии нервного ожидания, но, к счастью, мистер Акерман ни коим образом не дает о себе знать. Видимо, для пробуждения «инстинкта охотника» требуется чуть больше, чем пара взглядов.

Вскоре дела и привычная суета вытесняют из моей головы всякие глупости. До выставки остаются считанные дни, почти все свободное время я провожу в галереи, принимая непосредственное участие во всех организационных вопросах. Домой приползаю еле живая, меня с трудом хватает на то, чтобы провести время с дочерью и хоть немного подготовиться к занятиям. Если бы не Витя, не представляю, как бы я справилась. Деньги Долгова безусловно облегчали жизнь, но вопрос был не в деньгах, а в доверии.

Я никому не доверяла, кроме Гридаса. Даже Геве не рассказывала половину из того, что со мной произошло. Для меня пустить кого – то в свой дом, к своему ребенку было диким стрессом. Я все еще до ужаса боялась отголосков прошлого, несмотря на то, что Елисеев вот уже полгода, как повесился в тюрьме. Не знаю, убили его или он сам, меня это не волновало. Я просто была рада, что больше не дышу с этой мразью одним воздухом. Однако, я прекрасно понимала, что у Долгова было куча врагов, поэтому не расслаблялась. Водителя и домработницу нанимала, скрипя сердцем, а уж поиск няни и вовсе превратился для меня в квест, который по окончанию поисков отнюдь не закончился, а стал гораздо сложнее.

Несмотря на то, что у Вити было все под контролем, я постоянно переживала: звонила по десять раз на дню, срывалась с занятий, а, если находилась дома, то словно тюремный надзиратель, следила за каждым шагом няни. Вот и сегодня, не обнаружив ее с малышкой по приезде домой, у меня начинается паника.

– Где Надя с Булочкой? – ворвавшись на кухню с глазами по пять копеек, обрушиваюсь я на Гридаса с Лаурой, мирно попивающих кофе и о чем-то тихо переговаривающихся. Лаура, смутившись, тут же встает из-за стола и протараторив, что ей уже пора, начинает собираться домой, Витя же, нахмурившись, сухо отзывается:

– Гуляют в парке.

– Так поздно? – еще больше завожусь я. Переполненная молоком грудь ноет и делает меня еще более нервной.

– У нас вообще – то весь день дождь, распогодилось совсем недавно.

– Ну, тогда бы и не ходили вовсе или можно было просто на заднем дворе пройтись, – ворчу, не зная то ли мне хвататься за молокоотсос, то ли за телефон, чтобы высказать свои претензии по адресу.

– Прекрати кипишь, они уже идут домой. Я звонил Надежде десять минут назад, у них все нормально, – предугадывая мои действия, пытается он остудить меня.

И я понимаю, что веду себя неадекватно, но ничего не могу поделать со своей паранойей. Вздохнув тяжело, беру молокоотсосы и иду наверх, чтобы переодеться и сцедить молоко, ибо еще чуть-чуть и оно польется. Все – таки совмещать грудное вскармливание с моим нынешним ритмом жизни – это та еще морока, но ради здоровья дочери, я готова и с молокоотсосами таскаться, и протекать на лекциях, как уже однажды со мной было, и мучиться из-за трещин на сосках, и, если понадобиться, отказаться от всяких выставок и универа.

Для меня материнство на первом месте. Я хочу, чтобы моя дочь росла с мыслью, что ее мама всегда, при любых обстоятельствах будет выбирать ее.

– Что, полегчало? – собирая в папку какие-то документы, шутливо осведомляется Гридас, когда я спускаюсь на кухню с двумя бутылочками молока.

– Да иди ты, – отмахиваюсь я беззлобно, ставя провизию Булочки в холодильник. – Лаура уже уехала?

– Конечно, уехала, ей и без твоих психов хватает нервяков.

– Ой, ну простите, что беспокоюсь за своего ребенка, – язвлю я и тут же меняю тему. – Ты поужинал?

– Да. Не стал тебя ждать, думал, приедешь позже. Как дела с выставкой?

– Не спрашивай, у нас с куратором просто адова война по поводу света. Спорим, нужно ли «погасить» потолок или делать только направленное освещение, или же оставить и направленное, и общее ровное. У куратора свое видение, у меня – свое, и честно, я уже сама не знаю, как лучше. Свет – это, как минимум, тридцать процентов успеха, поэтому я ужасно волнуюсь, – признаюсь с тяжелым вздохом и устало опускаюсь на стул возле острова, только сейчас в полной мере осознавая, как меня вымотал сегодняшний день.

– Тебе нужно прекратить все контролировать. Твоя задача – писать картины, а не заниматься их презентацией. Оставь эту работу профессионалам.

– Я просто хочу, чтобы люди видели мои работы так, как вижу их я.

– Ну, ты же понимаешь, что они все равно увидят их по-своему? – с мягкой улыбкой возражает Витя, и мне ничего не остается, кроме, как признать его правоту.

– Да понимаю, но можно же иногда помечтать.

– Можно, конечно, но чем быстрее ты начнешь реально смотреть на вещи, тем меньше будешь разочаровываться.

– Ой, ты опять нагнетаешь, – отмахиваюсь я шутливо, зная, впрочем, что Витя фигни не посоветуют.

– Ну, кто-то же должен говорить тебе правду, ребенок, – ласково коснувшись кончика моего носа, с улыбкой поднимается он из-за стола, а меня переполняет такая благодарность и теплота, что не могу держать их в себе.

– Должен, – соглашаюсь тихо и почти шепотом добавляю, – и мне очень повезло, что это именно ты.

Витя хмыкает и, приобняв меня, неловко похлопывает по плечу, переводя все в шутку:

– Прекращай, иначе мне придется удочерить тебя, а я еще не готов становиться дедушкой.

Мы смеемся, и на душе так хорошо делается. Все заботы и тревоги как-то разом отступают, уходят на второй план.

– Ну, готов – не готов, а «дедушка» из тебя получился преотличный, – подмигнув, резюмирую я весело. Витя, смутившись, отмахивается и начинает суетиться возле плиты.

– Давай-ка, поешь, пока этой маленькой егозы нет, а то ведь не даст потом, – распоряжается он и ставит передо мной салат, тарелку супа и пирог с мясом и картошкой.

– Лаура прямо, как на свадьбу наготовила, – отмечаю я, оглядывая стол.

– Так она же взяла выходной, у нее у сына соревнования.

– Да? Я не знала. Надо будет позвонить, пожелать им удачи. Ты не поедешь поддержать? – приспрашиваюсь как бы между делом, но Витю так просто не возьмешь.

– С чего бы это? – сверлит он меня недовольным взглядом, поняв, на что я намекаю.

– Ну-у, мне показалось, я вам помешала, когда вошла, – принимаясь за салат, закидываю удочку. Гридас закатывает глаза.

– Не выдумывай ерунду. Она просто помогла мне разобраться с парой терминов в документах.

– Почему это ерунду? Между прочим, очень приятная женщина и тебе подходит…

– Давай, я как-нибудь сам разберусь, кто мне подходит, – открещивается он, наливая себе кофе.

– Уж не Оля ли? – вырывается у меня давно назревшее подозрение.

В последнее время Прохода к нам зачастила. За год у меня с ней установились более – менее адекватные отношения. Нет, мы не стали вновь подругами и не вели задушевных бесед, но Оля смогла переступить через свою неприязнь и обиду, за что я была ей безмерно благодарна. Мне очень хотелось, чтобы у моей малышки была хоть какая-то связь с отцом, с той его стороной, о которой я мало, что знала. Оля редко, но делилась своими воспоминаниями о нем, и это было очень больно – осознавать, чего лишен мой ребенок, но я старалась не зацикливаться. В конце концов, что толку переживать о вещах, которые нельзя изменить?! Главное, что у моей дочери есть замечательная сестра, которая любит ее всей душой. Пусть не сразу, но Оля прикипела к малышке, а та в свою очередь ответила ей не меньшим обожанием и любовью.

Как свою «Лялю» Сена не ждала даже Геву, хотя от его розовых волос и украшений была просто без ума. Я тоже, несмотря на неловкость и прохладу между нами, была рада визитам Ольки, однако не заметить их возросшую частоту и осторожные взгляды в сторону Гридаса, не могла, и сейчас с интересом наблюдала, как Витя, не донеся кружку до рта, на мгновение замер, но потом покачал головой с таким видом, словно у меня совсем крыша поехала и сделал-таки глоток.

– Ну, так что? – не дождавшись больше никакой реакции, допытываюсь я.

– Даже отвечать на этот бред не собираюсь, – отрезает он абсолютно невозмутимо.

– Ой, как будто ты сам не видишь, как она на тебя смотрит.

– Даже, если смотрит – это не моя проблема. Детей надо рожать, а не спать с ними – это моя четкая позиция, в которой я убедился на все сто, глядя на вас с Долговым. Уж простите.

– Ну, спасибо!

– Да пожалуйста. И хватит уже об этом, у меня все нормально, – отрезает он, останавливая поток моих возмущений.

– Ладно, – нехотя соглашаюсь. – Тогда расскажи, как продвигаются дела с покупкой здания? Ты связался с тем адвокатом, которого посоветовал Гевин знакомый?

– Связался…

Следующие десять минут мы обсуждаем Витин бизнес – план. Он давно вынашивал идею об открытии фитнес – центра в нашем пригороде, так как с этим было здесь туго, а многие нуждались в смене обстановки и физической активности без того, чтобы мотаться каждый раз в Нью-Йорк. Дело, определенно, могло бы выгореть, если бы не приходилось все согласовывать с местным муниципалитетом, а они были настроены крайне скептически. К счастью, адвокат, которую посоветовал Гева, не зря ела свой хлеб, и начались мало-мальские продвижения. Меня это и радовало, и в то же время пугало. Ведь, если все получится, Вите не будет нужды оставаться в моем доме. Он уже сейчас подумывал о покупке своего. И я понимала, что это нормально, что ему больше нет смысла охранять нас, но ничего не могла поделать со своим страхом, и меня ничуть не успокаивали Витины заверения, что он всегда будет рядом и, что мы с Булочкой – его семья. Не представляю нашу жизнь, наш быт без него.

– Мамоська! – отвлекает меня от невеселых мыслей радостный голосок. Оборачиваюсь и вижу в дверях мою раскрасневшуюся красоту с горящими восторгом и обожанием глазками.

– Ой, а это кто у нас пришел! – забыв моментально обо всех тревогах, с улыбкой подхватываю на руки мое маленькое чудо. – Это что за сладкий пирожочек такой?! Что за вкусная девочка? Мама сейчас съест ее, съест!

Я зацеловываю мою малышку, она заливается счастливым смехом и, обняв, целует меня в ответ. Прижимаю ее к себе крепко-крепко и, уткнувшись носом в местечко за ушком, вдыхаю сладкий, похожий на миндальное молоко, запах. Я могла бы дышать им вечность, но этой маленькой егозе быстро надоедает и она начинает капризничать.

– Все – все, – торопливо отпускаю ее. – Давай, снимем шапочку. Ой, какие Надя тебе хвостики заплела! Какие красивые.

– Сасивые? – повторяет Булочка с кокетливой улыбкой своего папы, от которой у меня всегда внутри все переворачивается. Вот не зря говорят «бойтесь своих желаний». Хотела генофонд Долгова, наслаждайся, Анастасия Андреевна. С другой стороны – хоть что-то от него.

– Так, а это у нас что за сумочка? – сглотнув подступившие слезы, снимаю с малышки пушистую обновку с единорожком.

– Дать! – тут же возмущенно тянется за ней Сена.

– Сейчас я тебе отдам, давай только курточку снимем…

– Неть, дать, – качает она упрямо головой.

– Хорошо – хорошо, – сразу же иду на попятный, давно поняв, что лучше отвлечь ребенка и сделать по-своему, чем спорить. – Кто это тебе подарил? Надя?

– Неть, папа, – как гром среди ясного неба раздается ответ.

Я застываю и несколько долгих секунд немигающим взглядом смотрю на возящуюся с сумочкой дочь, а потом поворачиваюсь к Наде.

– Это папа Амелии дал, – спокойно поясняет она. – Сенушке так понравилась сумочка, что она никак не хотела отдавать ее и, мы решили не давить. Тем более, что Амелия ничуть не возражала и разрешила поиграть до завтра.

Меня после такого объяснения меня, конечно, отпускает, но все равно не могу сдержать раздражение и сквозь зубы цежу:

– Хорошо. Но, пожалуйста, больше не позволяй ей так делать. Она должна понимать, что не все в мире крутится вокруг ее «хочу».

– Конечно, больше такого не повторится, – улыбнувшись, заверяет Надя.

Что мне в ней нравится: она абсолютно неконфликтный, предупредительный человек, готовый выполнять свою работу так, как от нее того требует работодатель. Даже, если он такой замороченный и помешанный на контроле, как я.

Постепенно вечер входит в свою привычную колею: мы кушаем, играем, параллельно, пока малышка занята игрушками, я готовлюсь к занятиям, после идем купаться, читаем на ночь. Припав к моей груди, Сенушка быстро засыпает, я же, несмотря на усталость, еще долго любуюсь доченькой в мягком свете ночника, перебирая слегка вьющиеся волосики. Это ее «папа» разворошило мне всю душу. Быть матерью – одиночкой даже с деньгами не так-то просто, но куда деваться?

Следующий день начинается со звонка моего арт – дилера, подвергающего меня в шок.

– Ева, во сколько ты сегодня освободишься? – начинает он без предисловий. – Сможешь в шесть подъехать в галерею? Твои работы заинтересовали одного очень влиятельного человека. С недавних пор он считается довольно важным игроком на рынке современного искусства. Нам невероятно повезет, если он купит хотя бы одно полотно. Это и престиж, и деньги, и хорошая реклама среди богатой публики.

– А что, он не может прийти в день открытия выставки? – растерянно спрашиваю я, спеша на лекцию.

– Ева, люди такого уровня предпочитают предпросмотр, – снисходительно тянет Дэвид. – В принципе присутствие художника не обязательно, но зная твое отношение к серии «Девушка за стеклом», я подумал, что ты захочешь познакомиться с человеком, который возможно приобретет одну из работ. К тому же это повысит шансы на покупку.

– Да, конечно, я бы хотела, – соглашаюсь, все еще не в силах поверить, что кого-то могли заинтересовать мои работы при просмотре буклета.

– Тогда увидимся в шесть. Не опаздывай только, для таких людей, как он, каждая минута на счету.

Не дожидаясь моего ответа, Дэвид отключается, мне же хочется послать его вместе с этим важным клиентом к черту. Каждая минута у них, понимаешь ли, на счету. А у меня, как будто нет. Понятно, что покупатель всегда прав, но лизоблюдство Дэвида меня напрягает. Мне казалось, что в сфере искусства все как-то культурнее что ли, но, видимо, торгаши они и в Африке торгаши.

Весь день я ужасно волнуюсь, думая, как этот мужчина отреагирует на мои работы, что скажет, что в свою очередь говорить мне.

К галерее подъезжаю за десять минут до встречи, однако припаркованный неподалеку белый Maserati дает понять, что наш очень влиятельный клиент уже на месте.

Втягиваю судорожно воздух и иду в выставочный зал. Здесь приглушенный, направленный исключительно на картины свет, создающий атмосферу таинственности и тревоги. Я аккуратно ступаю, чтобы звук моих шагов не мешал стоящему возле полотна «Отчаяние» мужчине. Однако по мере приближения, внутри у меня все леденеет. В этой позе, в этом наклоне головы, в развороте широких плеч, упакованных в черный бомбер, есть что-то до дрожи знакомое.

Мое сердце начинает колотиться, как сумасшедшее. Ощущение, что вот сейчас мужчина обернется и…

– Добрый день! – растягивая гласные, как и все южане из Миссисипи, убивает мою надежду тот самый несостоявшейся охотник с показа Донны Каран.

Мы смотрим друг другу в глаза и, как и в прошлый раз, меня охватывает волнение, смешанное с разочарованием.

– Ари Акерман, – представляется мужчина, нарушая затянувшуюся паузу.

– Ева Волох. Рада знакомству, – сглотнув колючий ком в горле, пожимаю протянутую руку, едва касаясь горячей, широкой ладони, которая в следующее мгновение захватывает меня в крепкий, уверенный плен, отчего по телу пробегает озноб.

– Я тоже, – проезжается по моим натянутым нервам хриплый голос. Мы все еще держимся за руки и смотрим друг на друга, и это так странно, что я просто теряюсь.

– Эм… как вы узнали про выставку? – откашлявшись, высвобождаю руку и растягиваю губы в неловкой улыбке.

– Ваш друг распространил пару брошюр на афтепати Донны, я заинтересовался, тем более, что нам так и не удалось познакомиться.

– Вот как?! – хмыкаю и прямо спрашиваю. – То есть мое творчество – не более, чем повод для знакомства?

Акерман ухмыляется.

– А вы не любите ходить вокруг да около, верно?

Я неопределенно пожимаю плечами.

– Просто хочу знать, стоит ли распыляться сейчас и тратить время.

Он смеется. Искренне так, задорно, как и Сережа, что меня в очередной раз выбивает из колеи.

– А вариант два в одном вы не рассматриваете? – спрашивает он меж тем. Я усмехаюсь и, дивясь самой себе, своей откровенности, признаюсь:

– Увы, в совпадения давно не верю.

– А во что верите? – следует такой же откровенный вопрос.

– Думаю, если бы вы по-настоящему заинтересовались моим творчеством, поняли бы, – не столько уличаю его, сколько ухожу от ответа. И он это понимает, судя по притаившейся в глазах улыбке, но делает вид, что воспринял мои слова всерьез и мягко возражает:

– Вы ко мне несправедливы. Я здесь всего пять минут, но должен признать, фото в буклете не передают и половины той глубины, что есть в ваших работах. Это ведь автопортреты?

Он переводит взгляд с меня на картину и обратно, а я забываю, как дышать. От смущения мне хочется провалиться сквозь землю. Я действительно писала свои картины с себя. Моя паранойя не позволяла мне приглашать в дом посторонних людей, а мастерская вне дома создавала ряд неудобств. Я хотела, чтобы в любой момент у меня была возможность, как приступить к работе, так и уделить внимание ребенку, поэтому, поломав голову, пришла к выводу, что автопортреты – лучшее решение для моей идеи.

Перебарывая свою неловкость, я раздевалась, принимала разные позы: отчаяния, гнева, стыда, горя, беззащитности, страсти, нежности, любви. Когда у меня получалось передать нужную эмоцию, я фотографировала себя, а после писала, слегка размывая и искажая на холсте, как если бы на меня смотрели сквозь запотевшее стекло или толщу воды.

Все мои преподаватели говорили, что я мастерски поработала с фильтрами – паром, водой, стеклом, – и это подтверждалось тем, что никто из них не узнал в девушке меня. Мне и самой казалось это невозможным, если не быть в курсе некоторых нюансов. Теперь же я не знала, что думать и чувствовала себя, как никогда голой. Казалось, этот мужчина видит меня насквозь.

– Почему вы так решили? – выдавливаю кое-как, пытаясь сохранить невозмутимость, хотя от волнения и неловкости сердце дикой птицей бьется в груди.

– Вас выдала родинка над ключицей в «Стыде», шрамы на ладонях в «Отчаяние» и ваши губы в «Страсти», – он медленно проходится взглядом по всему перечисленному, а мне кажется, что я горю.

– Вы слишком наблюдательны для человека, который провел здесь всего пять минут, – все, что могу прошептать, ибо врать и отнекиваться не вижу смысла.

Акерман усмехается и вместо ответа заявляет, не скрывая подтекста:

– Я хочу всю серию «Девушка за стеклом».

Я вспыхиваю еще больше и прежде, чем успеваю обдумать, брякаю:

– Зачем?

– А вы всем покупателям собираетесь задавать этот вопрос? – следует вполне закономерная насмешка, но на сей раз я не теряюсь.

– Ну, что вы?! Исключительно особым. Такой, знаете ли, ВИП- бонус.

– Вижу, деньги вас не особо заботят, – расплывается Акерман в понимающей улыбке и без обиняков признается. – Что ж, не буду скрывать: вы меня очаровали, Ева, однако я не из тех мужчин, которые ищут повод и начинают издалека, тем более, когда интерес, очевидно, взаимный.

Я хмыкаю, но отрицать не пытаюсь. В конце концов, он взрослый, опытный мужчина, он все прекрасно видит и понимает, и мои сомнения в том числе, о чем и говорит.

– Я не пытаюсь вам польстить, вкладываясь в ваше творчество или как-то расположить вас таким образом. Мне это ни к чему. Есть масса других способов без бесполезного напряга на кошелек. Но вы действительно очень талантливый художник, а главное имеете все шансы стать востребованной. Несмотря на то, что я финансист, у меня хорошее чутье на тенденции в современном искусстве и, оно подсказывает мне, что вас ждет большое будущее и успех. А я, знаете ли, люблю инвестировать свои деньги в успех. Поэтому сейчас это исключительно деловой визит. Я предлагаю вам выгодную сделку, Ева. Новость, что ваши работы распроданы еще до начала выставки, добавит вам престиж, цену в будущем, ну, и конечно, вызовет ажиотаж. Я в свою очередь, помимо надежд на хорошую прибыль однажды, получаю массу налоговых послабления, но об этом мы поговорим во время заключения сделки, а пока…

– Мне нужно подумать, – прерываю я его, сама, не зная, чего ради ломаюсь. Его доводы звучат более, чем убедительно и мне действительно выгоден такой расклад, но внутри поселилась какая-то необъяснимая тревога и сомнение, поэтому я не могу решиться. Ари Акерман, как ни странно, не давит.

– Хорошо, подумайте, – соглашается он. – В пятницу у меня будет вечеринка по случаю новоселья. Я пришлю вам приглашение, обсудим сделку более детально.

– Вы могли бы просто оставить свой номер телефона.

– Такие вопросы не обсуждаются по телефону, Ева, – расплывается он в снисходительной улыбке, я снова смущаюсь и чувствую себя дурочкой, однако не могу не подразнить:

– А вы хитры. Рассчитываете на подарок?

– Скорее, на вашу деловую хватку.

– Еще и манипулятор.

Акерман с притворным сожалением разводит руками.

– Какой есть.

Мне ничего не остается, кроме, как усмехнуться и покачать головой, Ари же, подмигнув, бросает напоследок:

– Жду вас в пятницу, Ева, и да, рассчитываю на подарок.

Дни до пятницы я провожу в бесконечных спорах с самой собой и раздумьях, стоит ли идти на вечеринку или не стоит. Понятно, что Акерман позвал меня отнюдь не ради сделки и, надо признать, это немного льстит, однако я не уверена, что готова и хочу вступать в отношения с таким мужчиной. После Долгова-то никак очухаться не могу, а тут тоже экземпляр явно не из скучных. С другой стороны, за год бесплодных попыток только он и привлек мое внимание. И, возможно, с ним, если даже не сложится, то хотя бы удастся сдвинуться с мертвой точки. В конце концов, надо же с чего -то начинать. Хотя меня очень смущает весь этот круговорот женщин.

Естественно, я не удержалась и полезла в интернет, но помимо чисто женского любопытства, преследовало ощущение, что я уже где-то слышала фамилию «Акерман». Правда, сколько ни напрягала память, никак не могла вспомнить, где. Статьи о выходах в свет с той или иной актрисой или моделью мне в этом ничуть не помогли, лишь посеяли в душе еще больше сомнений.

Я не знала, как мне лучше поступить, меня кидало из стороны в сторону. До зуда хотелось обсудить ситуацию с Гевой, но я твердо решила, что пока сама не приму решение, не буду никому ничего рассказывать. Хватит с меня Дэвида, впавшего в истерику из – за «упущенных возможностей», про Геву и говорить нечего: с живой не слезет, пока я не соглашусь попробовать.

Наверное, если бы в ночь с четверга на пятницу мне не приснился очередной эротический сон, конечно же, с Долговым в главной роли, я бы ни за что не решилась. Но, проснувшись посреди ночи вся мокрая и разгоряченная, поняла, что с меня хватит.

К черту думки! Мне двадцать один год, а я проживаю жизнь, как старуха какая-то. Так больше продолжаться не может. В конце концов, ничего страшного не случится, если я поеду на эту чертову вечеринку.

С такими воинственным настроем я села в свой Мерседес, и Иван повез меня на новоселье.

То, что Акерман живет в Хэмптонсе совсем не удивляет. Многие миллиардеры и звезды предпочитают этот район. Оно и понятно. За такие виды и ощущение, что ты один на всей планете, можно продать душу. Однако, когда мы подъезжаем к тому самому особняку, который я хотела купить, у меня просто пропадает дар речи. В голове начинает крутиться всякая чушь про судьбу, предопределенность и роковую связь.

Где я этой белиберды начиталась, уже не помню, но других объяснений подобного совпадения не нахожу. Точнее, есть у меня одно, но оно уж совсем из разряда чудес и несбыточных надежд, поэтому отмахиваюсь и смиряюсь с мыслью, что, наверное, все же бывают такие совпадения.

Дом встречает меня горящими огнями, дорогущими машинами, выстроившимися в несколько рядов на кольцевой подъездной дорожке, и швейцарами у парадного. Однако весь размах происходящего осознаю, только войдя внутрь.

Господи, кого тут только нет и все в нарядах от кутюр, словно это не вечеринка, а самый настоящий светский прием! Судя по оркестру, официантам во фраках и общей атмосфере, так оно и есть.

Снова чувствую себя самозванкой и бедной родственницей. Несмотря на то, что я выросла в богатой семье, все же видеть людей мирового масштаба в паре метров от себя, не привыкла, а тут куда ни плюнь, то конгрессмены из телевизора, то сенаторы, то чемпионы мира, то номинанты на оскар. Вот уж где действительно весь жир и полезные знакомства. Сюда бы сейчас Геву, он бы не растерялся, а вот мне не по себе.

Все давно разбились по маленьким группам и ведут свои какие-то разговоры, а я не могу найти в себе смелости примкнуть к кому-то из них, да и не хочу, если честно. Кто-то пошустрее наверняка воспользовался бы возможностью и постарался привлечь внимание этой шайки-лейки к своему творчеству, но я не умею лезть в жопу без мыла. Я не пробивной человек, у меня не подвешен язык и нет с ног валящей харизмы. Поэтому для вида беру бокал шампанского, чтобы хоть чем-то занять руки и брожу из комнаты в комнату в поисках хозяина дома, но его нигде нет.

Вскоре меня это начинает утомлять и раздражать. Осмотрев первый этаж вдоль и поперек, выхожу на задний двор и иду к океану. Туфли утопают в песке, и хочется их снять, но несмотря на довольно теплый октябрь, песок уже холодный, а океанский бриз пробирает до костей. Поежившись, обхватываю себя за плечи, но уходить не спешу. Смотрю в даль и внутри начинает поднывать.

В эту минуту я, как никогда, ощущаю свое одиночество и пустоту внутри себя, которую не заполнило даже материнство.

Сережа, Сережа… Имя моей пустоты и безграничного сожаления. Каждый раз думая о том, с какой мыслью он умер после всего, что я ему наговорила, мне хочется умереть вместе с ним. Господи, если бы только можно было вернуться в тот вечер! Я бы обняла его и не отпускала. Целовала бы всю ночь, шепча: «Я люблю тебя. Люблю вопреки морали, устоям и здравому смыслу, и мне плевать, что правильно, а что – нет. Я хочу от тебя детей, хочу с тобой всего, что бы не предложила эта жизнь, ибо без тебя все, абсолютно все теряет смысл. Прости, что не стала тебе опорой и другом. Прости, что никогда не боролась за нас и тебе приходилось тащить за двоих. Прости меня за все! Я больше не питаю иллюзий ни на твой, ни на свой счет. Знаю, что ты – ужасный человек, что ты причинил очень много боли и зла, но и я сама – не ангел. Видимо, не зря говорят, каждой твари по паре. Ты – моя пара, самый лучший мужчина для меня. Мужчина, которому я простила все и даже больше, и приняла таким, какой есть, потому что люблю. Я так тебя люблю, Серёжа, если бы только знал… “

Всхлипнув, едва сдерживаю рвущийся из груди вой. Наверное, я бы все-таки разревелась, если бы на плечи не опустилась неожиданная, обволакивающая теплом тяжесть. Вздрогнув, едва не подскакиваю на месте, но меня удерживают сильные руки.

– Извини, не хотел тебя напугать, – раздается позади голос Ари Акермана. Он приглаживает свой пиджак на моих плечах, а я замираю, парализованная его заботой.

– Спасибо! – шепчу смущенно и отступаю от него подальше, от этого запаха табака, цитрусов и чего-то такого, от чего у меня снова начинается паранойя.

К счастью или наоборот, она утихает, стоит только повернуться и взглянуть в это чужое лицо с совершенно непохожими на Долгова чертами. У Акермана они тоньше, благороднее что ли и, наверное, красивее, если рассматривать с точки зрения золотого сечения, но для меня в любом случае разочарование.

– Что такое? – будто прочитав мои мысли, встревоженно смотрит он в меня.

– Ничего, – улыбнувшись сквозь подступившие слезы, качаю головой, отгоняя воспоминания.

– Я заметил, – усмехается он, а у меня внутри все сводит. Потому что это так… знакомо, так по родному на каком-то совершенно необъяснимом уровне, что меня в очередной раз парализует. Господи, да сколько же можно?! Эта паранойя сведет меня с ума.

– Правда, – спешу взять себя в руки. – Просто… я ведь тоже хотела купить этот дом.

– Серьезно?

– Да, ездила даже смотреть. Бродила тут, мечтала… Представляла, как буду по утрам выходить к океану на пробежку. Повешаю вот здесь гамак, а вон там, – киваю в сторону правого крыла, – сделаю мастерскую.

– Прекрасная идея, та половина, как раз, пустует, – шутит Ари, на что я могу лишь невесело усмехнуться.

– Так почему не купила, раз мечтала? – следует вполне закономерный вопрос. – Проблема ведь не в финансах, насколько я понял?

– Нет, не в них. Просто есть такие мечты, которые нельзя осуществить наполовину.

Ари, как ни странно, понимающе хмыкает и, помедлив, вдруг произносит:

– А есть такие, осуществив которые даже на четверть, становишься до невозможности счастливым.

От его слов становиться очень-очень больно и страшно, ибо он смотрит так, словно я и есть та мечта, то счастье.

Задрожав, тяжело сглатываю и, забывшись, делаю глоток шампанского. Боже, с этим мужчиной у меня совсем крыша едет!

– Ты давно приехала? – спустя несколько томительных минут, наконец, нарушает Ари неловкую тишину. Я же в надежде разрядить обстановку, с шутливой претензией заявляю:

– Достаточно давно, чтобы заскучать и подумывать уехать.

– Черт! – усмехается Акерман по-мальчишески виновато. – Меня заболтал сенатор Гаррисон, а он, как… банный лист, если прицепился, то намертво.

– Ты знаешь русские поговорки? – удивленно вскидываю бровь.

– Я много, чего знаю, – подмигнув, делает он глоток вина и смотрит на бокал в моей руке. – Шампанское теплое? Или предпочитаешь что-то другое?

– Нет, просто у меня маленькая дочь и я все еще кормлю ее грудью, – признаюсь, не подумав и моментально краснею.

Взгляд Акермана тут же опускается на мое довольно скромное декольте, и меня бросает в жар. Тот самый, уже позабытый.

Ошеломленная застываю, смотрю в горящие откровенным желанием глаза, и кажется, будто вместе со мной замирает весь мир. В эту секунду между нами происходит что-то такое, отчего в душе у меня поднимается тот же трепет и восторг, как когда-то далеким летним днем, когда я впервые взглянула в синие-пресиние глаза и пропала в них.

У Акермана глаза карие, глубокого, кофейного цвета и от этого очень – очень горько.

– Извини, – выдыхаю, сгорая от стыда.

– За что ты извиняешься? – спрашивает Ари, царапая хриплым голосом мои, натянутые, как струна, нервы.

– Возможно, за не самые приятные подробности, – почти шепчу, отводя взгляд.

– Глупости говоришь, малышка. Я уже давно не в том возрасте, чтобы меня смущали такие вещи.

– У тебя есть дети? – спрашиваю на автомате, чтобы поскорее сменить тему. Правда, ответ удивляет.

–Есть.

– Вот как? – от неожиданности даже забываю о смущении и поднимаю взгляд. Ари явно веселит моя реакция.

– А что тебя удивляет? Мне уже сорок.

– Просто в интернете об этом нет ни слова, – признаюсь, снова не подумав и едва не прикусываю язык. Блин, вот же дура-то, ты еще расскажи, что посчитала его баб!

К счастью, Акерман не заостряет внимание на моем повышенном интересе к своей персоне.

– Ну, я не афиширую, – пожимает он плечами. – Моим детям ни к чему повышенное внимание.

– Понимаю…

– А ты значит, интересовалась мной? – не успеваю расслабиться, как мне все-таки прилетает ответка. Покраснев, не могу сдержать смешок. Однако, с ответом нахожусь сразу же.

– Ну, я должна была убедиться, что отдам «Девушку» в надежные руки.

– И как, убедилась?

– Увы. Вы показались мне непостоянным, мистер Акерман, а «Девушка» пережила немало и не готова к новым потрясениям.

Не знаю, как мне хватило смелости озвучить эту не двусмысленную правду, но несмотря на смущение, я была рада, что сделала это. Ари явно не ожидал такого ответа, поэтому хмыкнув, пригубил вина, подбирая слова, а после, обжигая меня проникновенным взглядом, тихо произнес:

– Ты снова ко мне несправедлива, Ева. Но я готов доказать, что эти руки самые надежные для того хрупкого и ценного, что спрятано под стеклом.

Он смотрит мне в глаза, но кажется, будто в самую душу. И меня снова накрывает чем-то невыносимо сильным. Кое -как вырываюсь из-под гипноза и озвучиваю свое решение, касательно сделки:

– Что ж, доказывай, но пока я готова только в качестве подарка на новоселье продать одну понравившуюся картину.

– Причина? – моментально включается в нем холодный делец. От его требовательного взгляда внутри все стягивает в узел. Однако, я не пасую и не таких обламывала, поэтому так же холодно парирую:

– Хочу посмотреть, как пойдут продажи без сопутствующего интереса.

– То есть я был недостаточно убедителен? Или недостаточно предложил? – вкрадчиво уточняет он. Видно, что такой расклад его не устраивает, но меня это мало заботит, я потратила полтора года не для того, чтобы мне сделали одолжение в честь длинных ног и привлекательной мордашки. Я хочу понять, чего стою, как художник.

– Меня не интересуют деньги, – отрезаю сухо.

– Это говорит лишь о том, что тебе не предлагали действительно хороших, – снисходительно заключает он и, достав из кармана пачку Мальборо, закуривает, а у меня внутри болезненно ёкает от того, как он это делает. Кажется, теперь каждый курящий мужчина будет вызывать у меня боль. – Так сколько? – продолжает он.

– Ты не понимаешь слово "нет"?

– Мне вообще его не часто говорят, но даже тогда оно до меня не доходит, иначе где бы я был?

– Резонно, – с усмешкой признаю его правоту и, облизнув губы, подвожу черту. – Но моё «нет» придется, иначе оно коснется не только картин…

– Вот как? – растягивает он губы в плотоядной улыбочке блудливого котяры и делает очередную глубокую затяжку, обводя меня таким взглядом, словно только что увидел в истинном свете. – А ты грязно играешь, Ева.

– И что? Ты разве из чистюль? – бросаю с вызовом, поняв вдруг, что мне нравится его дразнить, нравится похоть в его глазах и это искрящее напряжение между нами.

Акерман усмехается краешком губ. Отбросив окурок, подходит ко мне почти вплотную и, забрав из моих ослабевших рук бокал с шампанским, глядя мне в глаза медленно с чувством и толком, выпивает его, касаясь губами следа от моей помады. Меня пробивает озноб, низ живот сводит сладкой судорогой и между ног становиться мокро, когда, наклонившись, Ари шепчет, обжигая шею горячим дыханием:

– Нет, малышка. Грязные девчонки, как раз, по мне.

Судорожно втянув воздух, тяжело сглатываю и нервно уточняю:

– Тебя гости не заждались?

У Ари вырывается смешок, он отстраняется, но никак не комментирует мое «позорное» отступление.

– Ты права, надо возвращаться.

– Что ж, тогда не буду задерживать. Спасибо, что пригласил. Дом прекрасен и вечеринка тоже, но мне уже пора.

– Помилуйте, всего одиннадцать часов! – возмутившись, переводит он взгляд на наручные часы. – Неужели я настолько утомил?

– Нет, конечно. Просто дочь без меня не засыпает, да и мне самой претит мысль, что мой ребенок нервничает, пока я тут… развлекаюсь.

– Для столь юной девушки у тебя крайне строгий подход к материнским обязанностям.

– Какой есть. И с этим придется считаться.

Не знаю, зачем я это говорю, но мне кажется крайне важным сразу обозначить границы. Вот только у Ари они, как ни странно, вызывают немое одобрение. Или мне так показалось…

По приезде домой, не в силах унять кипящие во мне эмоции, звоню Геве и рассказываю все в деталях. Друг так радуется, словно это у него секса не было два с лишним года и теперь, наконец, воздержание подходит к концу. Мы болтаем всю ночь: я делюсь сомнениями, переживаниями, страхами, но умалчиваю о своей паранойе, ибо даже мне она кажется совершенно неадекватной. Гева не пытается меня ни в чем убедить, просит просто попробовать и не заморачиваться.

– Малыш, секс – это ведь не обязательно про любовь, свадьбу и детей. Знаешь, я где-то читал, что у женщины должно быть, как минимум, три мужика.

– Это еще почему? – уплетая мороженое, краем глаза поглядываю «Топ-модель по-американски» с Тайрой Бэнкс.

– Ну, потому что первый – это, чаще всего, вожделение, жажда внимания, жажда почувствовать себя особенной. Тебе кажется, что ты влюблена до потери пульса, но на самом деле тебе нравится, какие ощущения пробуждает в тебе мужчина. Ты зависима от них. Однако, это не любовь, и чаще всего это разбивает тебе сердце, поэтому со вторым ты уже не та наивная дурочка. Ты становишься более требовательной, смелой, жадной в постели, ты изучаешь себя и на что ты способна. Второй нужен, скажем так, чтобы им пользоваться. Он – опыт. А вот третий вполне может стать любовью, если ты усвоишь уроки своей слабости с первым и своего эгоизма со вторым, и найдешь ту самую, золотую середину.

Что сказать?! Убедительно.

– Геворг Саргасян, кажется, тебе за пять минут удалось то, что Эстер никак не удается вот уже два с половиной года, – объявляю торжественно, будучи под впечатлением.

– Да я вообще не понимаю, почему она получает мой гонорар, – включив королеву, предъявляет Гева. Мы смеемся, и так хорошо становится на душе.

Правда, на следующий день, не выспавшись, я сама себе напоминаю зомби. За окном еще такая мерзкая погода, что я кое-как поднимаю себя с кровати. Этот ужасный день спасает лишь звонок Дэвида.

Захлебываясь восторгом, мой арт-дилер сообщает, что Акерман купил картину. На вопрос «Какую?», следует интересный ответ:

– Он просил пока не сообщать.

Заинтригованная я весь вечер жду от Ари новостей, и он не разочаровывает.

Ближе к ночи мне привозят невероятно-нежный букет из голубых гортензий, белых эустом и будто припорошенных снегом декоративных элементов. Сказать, что я рада – не сказать ничего. Я и забыла, что внимание мужчины – это не только про секс, но и про приятные сюрпризы, волнение, восторг и предвкушение, которое меня охватывает, когда я нахожу записку со словами:

«Спасибо за «угадай, что я выбрал»! Она прекрасна. Отметим сделку в «Русском самоваре» в среду в 18:00 ? …»

Ниже прилагается номер телефона, на который я тут же шлю короткое «Да» и с улыбкой перечитываю карточку.

Боже, это так мило! Почему-то мне кажется, что он выбрал «Страсть», но решаю обсудить это тет-а-тет, хотя любопытство просто распирает.

Терпи, Настя, терпи! Всего три дня.