Глава 9

«… смотреть в его глаза, когда перед тобой не он! Жестокая штука, тяжкое наказание.»

К. Макколоу «Поющие в терновнике»

– Итак! Я думаю, femme fatale! Я думаю, дорого. Я думаю, провокационно. Я думаю, сочно. Я думаю, напоказ, – не замолкая ни на секунду, щебечит Гева, чем вводит меня в состояние гипнотического транса.

– Эм, может что-то попроще, – осторожно предлагаю я, зная, впрочем, что лучше не лезть, когда Гева в своей стихии.

– Что? – смиряет он меня уничижительным взглядом королевы и, закатив свои подведенные розовыми тенями глаза, качает головой. – Малыш, оставь эту скромность для Алеши Табуреткина. Ты идешь на свидание с долларовым миллиардером. Так что никакого простенького, но со вкусом! Я думаю, вот это от Roberto Cavalli.

И не успеваю я опомниться, как меня заталкивают в примерочную, и я уже примеряю ассиметричное платье цвета hot pink.

– Ох! – хлопнув в ладоши, замирает Гева в восхищении, когда я выхожу из примерочной. – Абсолютный секс! Дерзкий вызов посредственности! Боже, эти ноги сводят с ума даже меня! Богиня, просто богиня! – удовлетворенно заключает он, отчего я становлюсь одного цвета с платьем. Однако, друг не дает мне опомниться и переходит к следующей части наших сборов. – О, смотри, какие клевые черевички! Примерь! Лак и фуксия – это та-ак соблазнительно! Уникальный микс греха и глэма. А куда мы идем, я что-то забыл спросить?

– В «Русский самовар».

– Чего? – смотрит Гева на меня во все глаза, а потом начинает смеяться. – Малыш, обожаю твои шутки! Ты бы еще про «Русскую рюмочную» вспомнила.

– Но мы правда ужинаем в «Русском самоваре», – немного удивившись такой реакции, настаиваю я.

– Да быть такого не может! Чтобы «форбс» пригласил девушку в «Самовар»! Он что… как это у вас там говорят… Еб*нутый? – возмущается Гева.

– А что не так с этим «Самоваром», помимо дурацкого названия? – спрашиваю я, параллельно любуясь своим отражением в зеркале. Платье и впрямь сидит идеально.

– Ну, если честно, это странное место для романтического свидания, – пытается объяснить Гевик. – Оно, конечно, прикольное, аутентичное и по-своему даже стильное, но только это не наш стиль. Там тусуется всякая малохольная п*здобратия – ну, из тех, для которых брендовые вещи – это дурной тон. Они пьют водку и жрут всякую гадость типа оливье и котлет по-киевски. Нет, он точно ебн*тый! Где ты и где этот «Самовар»! Да тебя надо усаживать за стол, сервированный фарфором и серебром, и потчевать филе тюрбо под голландским соусом. И все это под музыку французов-импрессионистов. Нет, я так не играю! Пусть ведет тебя в нормальный ресторан! Зря, что ли, платье подбирали?!

– А может, он просто хотел сделать мне приятно? Ну, я же русская. Типа отдать дань моим корням, – с надеждой спросила я.

– Ой, ну точно, ты же за двадцать лет селедки под шубой не нажралась и красных абажуров не насмотрелась. Нет, по-моему, он просто прикалывается. Вот такой у него, понимаешь ли, дебильный юморок. Ну, это же уму непостижимо – пригласить девушку на романтическое свидание жрать холодец и водку! Впрочем… миллиардеры, такие миллиардеры…

– Окей, ну, а мне-то что делать? Платье брать? Или для этого дурацкого «Самовара» подыщем что-нибудь более демократичное? – резюмирую, едва сдерживая страдальческий стон и в то же время смех. Кажется, свидание обещает быть веселым.

Перемерив еще кучу всякого тряпья, все-таки останавливаю свой выбор на «миксе греха и глэма». Пофиг, уместно это в «Русском самоваре» или нет, главное, что мне красиво и сексуально, а я сегодня хочу быть сексуальной, хочу чувствовать на себе восхищенный, вожделеющий взгляд и, может, хотя бы ненадолго забыть о своей незаживающей ране.

Ближе к шести Акерман присылает за мной машину с водителем. Гева, благословив меня на умопомрачительный секс, обещает молиться за него, не жалея чела. Я нервно смеюсь, точно зная, что никакого секса на первом свидании не будет, даже если вдруг захочу. Не хватало еще встать в один ряд с Акерманскими цыпулями.

Кстати, о них! Не мешало бы уточнить насчет Кайлы Девис. Снова угодить в любовный треугольник и, уж тем более, в медийный скандал мне совсем не улыбалось.

Всю дорогу до Манхэттена я взволнованно тереблю ремешок клатча, думая, как пройдет свидание, получится ли у нас вообще что-то, не совершаю ли я очередную ошибку. К счастью, доезжаем быстро, и накрутить себя не успеваю.

Втянув судорожно воздух, выхожу из машины и иду в ресторан.

Ари уже ждет за столиком в конце зала, при виде меня его губы трогает едва заметная усмешка, а в глазах загораются те самые огоньки, которых так вожделела моя, соскучившаяся по мужскому вниманию, душа.

Расправив плечи, походкой от бедра медленно дефилируют через весь зал, давая Акерману в полной мере оценить красоту моих ног. То, какими взглядами меня провожают, а главное, как жадно жрет меня им Ари, позволяет мне выдохнуть и забить на то, что платье и в самом деле несколько не к месту. Слишком уж гламурно для столь уютной, ламповой обстановки, где действительно пьют водку разных сортов, закусывают солеными огурцами и говорят по-русски. Не знаю, чего Гева гундел, мне здесь нравится. Интерьер ресторана очень теплый, домашний, он буквально согревает. Мебель из дерева в стиле русской старины и красные кожаные диваны выглядят невозможно уютно, как и приглушенный свет в красных абажурах. А уж картины на стенах в золоченый рамах и вовсе покоряют. Особенно, работа Комара и Меламида «Еб вашу мать».

Оказывается, я соскучилась. Очень – очень сильно соскучилась по русскому духу: по нашей культуре и ее отсутствию, по нашему размаху, людям, речи, матам, по нашей холодной зиме, по «Оливье», пельменям и даже водке.

Смотрю вокруг, и душа ноет. Мне нравится Нью-Йорк, здесь все по уму, но иногда, вот как сейчас, очень – очень хочется домой.

– Вижу, я не прогадал с местом, – поднявшись из-за стола, приветствует меня Ари, касаясь моей руки легким поцелуем, от которого по коже пробегает сотня мурашек, а сердце пропускает удар.

– Не прогадал, – подтверждаю тихо и, расположившись рядом на мягком, кожаном диване, с улыбкой оглядываю ресторан еще раз. – Потрясающее место, будто маленькая Россия посреди Нью-Йорка.

– Да, Каплану удалось в точности воссоздать атмосферу. Рад, что «возвращение на родину» пришлось тебе по душе.

– Разве могло быть иначе?

– Вполне. Многие русские стыдятся своих корней, ненавидят соотечественников и всего, что связано с Россией.

– Я не из их числа. Хотя не спорю, у нас много нелицеприятного в стране и культуре, но нам есть и чем гордиться.

– Безусловно, – кивает Ари.

Пока делаем заказ, обсуждаем русский менталитет. Ари, как ни странно, в теме и у меня внутри снова звенит тревожный звоночек. Мысленно кручу себе у виска и отмахиваюсь от всякой ерунды, но ее в дверь, она в окно…

– Попробуй пирожки с брусникой, тебе понравится, –  советует Ари, когда я пытаюсь определиться, заказать десерт или сжалиться над фигурой.

– Ой, нет, я сама уже, как пирожок, – открещиваюсь торопливо, и не в силах удержаться от кокетства, поясняю. – Все еще борюсь с послеродовыми килограммами.

– Они тебя ничуть не портят, наоборот, – получаю свою порцию елея и, порозовев, без задней мысли парирую:

–Говоришь так, будто знаешь, какой я была до родов.

Ари на секунду замирает, не донеся бокал с водой, но в следующую делает жадный глоток и, как ни в чем не бывало, пожимает плечами.

– Просто у меня хорошее воображение.

– Кстати, о нем, – вспоминаю про главную причину нашей встречи. – Ты меня заинтриговал.  К чему такая таинственность?

Ари расплывается в довольной улыбке, словно только и ждал этого вопроса.

– Ну, скажем так, это была небольшая подстраховка на случай, если тебя в очередной раз начнет что-то во мне смущать.

– Хитро, – не могу не отдать должное его проницательности. – Ну, раз я уже здесь, думаю, ты можешь открыть секрет.

– Только после того, как озвучишь предположения, – подмигнув, не позволяет он мне расслабиться.

Черт! А я надеялась, что удастся оставить свои соображения при себе. Как-то смущает гадать о духовных предпочтениях совершенно чужого человека. Но с другой стороны – это даже интересно.

– Я думаю, «Страсть», – не видя смысла тянуть кота за причинное место, оглашаю свой вариант.

– Почему? – тут же требует Ари пояснительную бригаду с дразнящей, непроницаемой ухмылкой, не давая мне ни единой зацепки, чтобы понять, насколько я близка к правде.

– Ну-у, учитывая сопутствующий интерес, – смущенно отводя взгляд, тяну, подыскивая слова, чтоб уж совсем не опозориться, – я подумала, что тебе будет… эм… интереснее видеть меня такой… В «Страсти»… элементы прорисованы четче, и вообще натуралистичнее все выглядит.

То, как в попытке не рассмеяться Акерман с преувеличенно-серьезным видом прикусывает губу, говорит о том, что ничего более нелепого он в своей жизни не слышал. Я и сама понимаю, что мои «элементы» – ни в какие ворота, но что уж теперь?! Как сказал бы Сережа: «Пох*й, пляшем дальше».

– Знаю, я – мастер объяснять, – не выдержав неловкости, сдаюсь со смешком.

– Не волнуйся, я понял, что ты имеешь виду, – заверяет Ари со снисходительной улыбкой, после которой хочется выматериться, как на плакате Комара и Меламида. Воистину, тот, кто сказал, что молчание – золото, был мудрейшим из людей. Такой озабоченной идиоткой я себя еще никогда не чувствовала, особенно, когда Акерман, придвинувшись почти вплотную, тихо произнес. – Однако, я предпочитаю видеть тебя «такой» в своей постели и там же ознакомиться с «элементами».

У меня перед глазами тут же вспыхивает эта картина и, кровь со всей дури ударяет по щекам. Смотрю немигающе в черные глаза и не знаю, что сказать. Точнее, понимаю, что надо хотя бы для вида охладить пыл господина Акермана или перевести все в шутку, но мне даже вздохнуть страшно. К счастью, ответа и не требуется.

– Я выбрал «Нежность», Ева, – наконец, раскрывает Ари тайну.

Сказать, что я удивлена – не сказать ничего. Это полотно даже не рассматривалось мной, ибо его вряд ли мог понять мужчина, и теперь я была заинтригована пуще прежнего.

– Неожиданный выбор, –  заключаю озадаченно.

– Почему же?

– Ну, просто «Девушка» там беременная, а редко какой мужчина способен оценить красоту беременной женщины, если, конечно, она беременна не от него и…

– «Девушка» там счастливая, – мягко прерывает меня Ари, – и именно такой я хочу ее видеть.

 Не знаю, как ему это удается, но у меня внутри снова все начинает трепетать, словно сотня бабочек проснулась и рвется на свободу. Я тону в его черных глазах, а чувство, будто сижу июльским днем на террасе с видом на реку и умираю от восторга и смущения, пока самый красивый мужчина ласкает меня взглядом, заверяя, что творчество «бабы с монобровью» моему и в подметки не годиться.

Боже, да что же это за напасть?! Хоть лоботомию проводи.

Хорошо, что нам приносят ужин, и разговор возвращается в безопасное, легкое русло, хотя близость Ари, его случайные, а скорее всего, неслучайные прикосновения будоражат кровь, но я стараюсь не подавать виду.

 Вскоре за белый рояль неподалеку от нашего столика садиться известный композитор из числа посетителей и начинает играть «Мне нравится, что вы больны не мной». Это так красиво и печально, что не могу сдержать слез. Ари, будто зная, что мне нужно, аккуратно берет мою руку в свою и нежно целует ладонь, словно говоря: «это не наша с тобой история», и мне очень хочется, чтобы так оно и было. Я невыносимо устала болеть Долговым.

– Невероятные стихи и музыка, – шепчу, аплодируя вместе со всем рестораном, когда композитор заканчивает играть.

– Да, но не такого послевкусия я хотел, –  с досадой подытожил Ари и, когда заиграло «Я тебя отвоюю», тут же распорядился. – Давай-ка, лучше выбираться отсюда, пока совсем тоска не сожрала.

Не знаю, почему, но меня это развеселило.

– Эй, ты что-то имеешь против Цветаевой?

– А причем тут я?! В конце концов, она сама повесилась. Имей это в виду, когда будешь читать ее депресняк.

– О, боже, ты ужасен! – смеюсь, шокированная столь черным юмором.

Из ресторана, несмотря на нахлынувший на мгновение сплин, мы выходим в хорошем настроении, но Ари почему-то считает, что его все равно надо реанимировать, и зовет меня немного покататься на яхте по Гудзону. У меня есть еще два часа до того, как Булочку нужно будет укладывать спать, поэтому не отказываюсь.

У городского круизного пирса напротив авианосца Интерпид нас поджидает махина таких размеров, каких я еще не видела. У яхты, если этот Титаник вообще можно так назвать, только две вертолетные площадки, не говоря уже о катерах, подводке, скутерах и другом оснащении. Я смотрю на сие чудище и понимаю, что таких понтов даже у Долгова не было, а уж, как он любил вытрепываться, так, наверное, не любил никто.

– Жесть! – все, что могу сказать.

Ари смеется и отдает распоряжение отшвартовать нам катер, обещая, чуть позже, когда будет больше времени, показать мне саму яхту.

– И зачем тебе эта многоэтажка на воде? Ожидаешь очередной всемирный потоп? – не могу не подколоть, когда мы оказываемся на борту катера, который в моем понимании, куда больше напоминает яхту, нежели эта зверюга под названием "D.O.S.".

Ари снова заходиться смехом и проходит за штурвал.

– На ней очень удобно отдыхать большой компанией, – поясняет он, заводя мотор. –  А вообще однажды я хочу пуститься в кругосветку. Поедешь со мной?

– Предлагаешь мне после первого свидания согласиться прожить с тобой бок о бок целый год?

– Почему бы и нет? Как там говорят… ты чертовски привлекательна, я дьявольски умен – идеальная пара, – подмигнув, трогается он с места.

Мы выезжаем из порта и несемся по вечернему Гудзону. От скорости и красоты заката у меня захватывает дух. Закрыв глаза, подставляю лицо навстречу порывистому ветру и не могу сдержать восторженную улыбку.

– Порулить хочешь? – чуть позднее спрашивает Ари, дав мне в полной мере насладиться новыми впечатлениями.

Даже не думая, киваю на радостях и уже в следующее мгновение оказываюсь зажатой между крепким, мускулистым телом и штурвалом. От соприкосновения ягодиц с членом, который я прекрасно ощущаю через тонкую ткань платья, меня прошибает насквозь разрядом в двести двадцать вольт. Вдыхаю судорожно воздух, на рецепторах оседает резкий запах мужского парфюма и сигарет, и меня ведет от столь знакомого сочетания.

– Держи руль, малышка, – обжигает Ари шею горячим дыханием. Задрожав, впиваюсь пальцами в кожаную обивку штурвала и не дышу, превращаясь в одну сплошную нервную клетку, на которую со всех сторон обрушиваются сильнейшие импульсы. Мне страшно, я возбуждена и в тоже время хочу еще больше адреналина.

Словно читая мои мысли, Ари включает музыку и прибавляет газу. Катер взревев, на бешеной скорости рассекает Гудзон, мимо пролетает Статуя Свободы, и я тоже чувствую себя такой свободной, что меня захлестывает диким, неописуемым восторгом, который я не в силах держать в себе.

Кричу, захлебываясь хохотом и, как сумасшедшая, кручу руль, выписывая на воде зигзаги. Ари, наблюдая за мной, тоже смеется, не забывая, однако, контролировать ситуацию румпелем.  Вскоре начинает играть AC/DC «Шоссе в Ад», и я не могу удержаться, чтобы не подпевать и не пританцовывать. Из меня такая энергия хлещет, что забываю обо всяком смущении и неловкости. Пою, срывая связки, подспудно подначивая Ари присоединится. Он меня не разочаровывает. И вот мы уже на весь Ист-Ривер горланим:

«I'm on the highway to hell,

(Don't stop me!)

And I'm going down, all the way down.

I'm on the highway to hell»

Ветер хлещет по щекам, в крови бурлит адреналин и убойная доза эндорфинов, а перед глазами снова июль девяносто девятого: ночь, пшеничное поле и мой идеальный мужчина. Мне так хочется продлить эту иллюзию, раствориться в ней, представить, что сейчас позади меня Долгов, и что это его рука лежит на моей талии, что это он загнанно дышит в изгиб моей шеи, и это у него на меня встал.

Прогибаюсь, вжимаясь задницей в его член, и дразняще трусь, чувствуя, как во мне разливается сладкая, горячая патока. Низ живота и соски наливаются тяжестью, жаждой прикосновений. И там, позади точно знают, что мне нужно. Губы и язык начинают неспешное путешествие вдоль шеи, оставляя после себя россыпь колких мурашек на коже, рука жадно оглаживает грудь. С каждой секундой я трусь все быстрее и быстрее, изнемогая от желания. Оно захлестывает с головой, и я окончательно перестаю соображать.

Я горю, хочу, как ненормальная. Боже, как же я хочу, чтобы Долгов снова трахнул меня! Нагнул над рулем и показал, почему стоило ждать все эти два года.

Словно услышав мои припадочные, дикие мысли, катер резко тормозит, и меня круто разворачивает.

Зажмуриваюсь, словно маленькая, зная, что через секунду иллюзия исчезнет. Растворится не в тех глазах и губах, не в том дыхании и поцелуе. Я почти готова к разочарованию, но не к тому, что случается в следующее мгновение, когда властная рука сжимает мои щеки, заставляя открыть рот, а жадные губы обрушиваются на него, подобно цунами, и мир меркнет, ибо я снова тону в моем безумии.

Мне чудится вкус Долгова, его неповторимая подчиняющая себе манера целоваться, его жесткие губы и наглый, знающий свое дело, язык, маниакально, по-звериному вылизывающий мой рот изнутри. Он везде, всюду и это так…

Всхлипываю, дрожу от нетерпения и кайфа, цепляюсь за мускулистые плечи. Сильные руки лихорадочно скользят по моему телу.

Рывок, и платье задрано. Ягодицы обжигает прохладный воздух и жар широких ладоней.

Рывок, и мои ноги смыкаются на крепкой талии. Я проезжаюсь пульсирующей нетерпением промежностью по мелким пуговицам на рубашке и едва сдерживаю стон удовольствия.

 Мы куда -то идем, жалящие губы с еще большим остервенением въедаются в мой рот, будто желая выпить из меня все соки, всю жизнь, забрать себе душу, но мне всё равно, потому что сейчас, прямо сейчас это он. Он, он, он! Пусть забирает всё – до самой последней капли, только не исчезает, не оставляет меня одну в этом проклятом мире, где мне без него невыносимо дышать.

 Не знаю, как оказываюсь на кожаном сидении, как раздвигаю ноги и позволяю, не прерывая поцелуя, тяжелому, мужскому телу опуститься между них. Эта тяжесть она тоже своя, родная, привычная. Втягиваю судорожно воздух и выгибаюсь навстречу вздыбленной ширинке. Ощущение твердого члена, вжимающегося туда, где все для него готово, прошибает с головы до пят. Так сильно. Так жарко. Так скользко.

Тишину разрывает хриплый, низкий стон, посылающий бешеную дрожь по моему телу. Стону в ответ, не в силах сдерживать разрывающее меня на куски желание. Между ног пылает и течет.

Боже, если существует это гребанное шоссе в ад, то вот оно! В этих жалящих поцелуях, в этом прерывистом, загнанном дыхании, в этом пробирающем до озноба ощущении «кожа к коже».

– Пожалуйста, ради бога, – сама, не зная, о чем, прошу я на русском.

Но он знает. Отрывается от моих губ с влажным звуком, и быстро скользит языком вниз: по щеке, шее, ключицы, к груди, не переставая тереться членом об мои мокрые складочки.

Снова рывок, срывая лиф платья на талию, высвобождая переполненную молоком грудь, к которой он тут же припадает ртом, слизывая выступающие капли.

Дергаюсь, чтобы остановить это безумие, но он припечатывает мои руки над головой и словно оголодавший, ласкает мои соски языком, заставляя меня стонать и извиваться, распадаясь на молекулы, атомы, отдельные части звенящей эмоции, настолько сильной, что вечерняя тишина превращается в нарастающий гул, нарушаемый лишь прерывистым дыханием и звуками – такими влажными, соблазнительными, когда мой мужчина снова тянется ко мне и целует приоткрытые губы. Отвечаю ему, прикусываю его нижнюю губу, оттягиваю, всасываю. Толкаюсь языком навстречу и едва не захожусь в истерике от возбуждения.

Я хочу его. Хочу в себе. Глубоко, горячо, мокро, до сорванного от стонов голоса.

Словно читая мои одержимые мысли, он не просто трется членом, он втрахивает меня в сидение, лаская клитор натянутой ширинкой своих брюк. И я почти на грани: под кожей зудит, перед глазами фейверки и, кажется, вот сейчас, сейчас я, наконец, обрету то самое… Но шуршание ремня и лихорадочный шепот на каком-то ломаном английском, вышибает меня из чувственного дурмана в реальность.

В реальность, в которой меня все еще покрывает быстрыми, нетерпеливыми поцелуями абсолютно-чужой и почти незнакомый мужчина.

 Замираю с приоткрытым ртом и всё с тем же прерывистым дыханием.  И так противно становиться от самой себя. Внутри все холодеет, особенно, когда Ари расстегивает ширинку и, приспустив штаны с трусами, сдвигает в сторону мои, испачканные смазкой, трусики.

 О, боже! Нет, нет, нет…

– Нет, – уже вслух, пытаясь оттолкнуть его от себя.

– Что такое? – поднимает Акерман горящий, затуманенный похотью взгляд, а сам касается меня пальцами между ног, гладит клитор, высекая последние искорки желания.

– Нет, не надо! Пожалуйста, остановись! – перехватываю его руку, сглатывая подступившие слезы. Ари хмурится. Кажется, до него только сейчас начинает доходить, что секса не будет.

– В чем дело? – чуть ли не рычит он и дышит так, словно пробежал несколько километров. Его мощная грудь поднимается и опускается, придавливая меня к сидению.

– Встань с меня, пожалуйста, – все, что могу выдавить, сгорая от стыда. Вот только Ари не спешит выполнить мою просьбу. Вглядывается в меня глубоким, долгим взглядом, от которого становится не по себе. Кажется, еще чуть -чуть и он все поймет. Увидит, прочитает, как я под ним представляла другого мужчину.

– Встань, – повторяю одними губами.

Акерман с шумом втягивает воздух и рывком встает.

Меня пробирает до костей ветер и стыд. Отвожу взгляд, и дрожащими руками натягиваю платье и поправляю трусики.

Ничего не говоря, Ари закуривает и встает за штурвал. Катер трогается с места, а я натягиваю пиджак на озябшие плечи и едва сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться.

Ну, вот опять. Опять одно и то же.

Всю дорогу до пирса мы проводим в молчании, да и что сказать? Извини, я больная идиотка, люблю мужчину, которого вот уже два года нет в живых и не знаю, как мне жить с этим?

Ну, и зачем ему мои загоны?

Но все же сказать что-то приходиться, потому что, когда мы пришвартовываемся и идем к машине, Ари задает – таки злополучный вопрос:

– И все-таки, что произошло, Ева?

– Ничего, – пожимаю плечами, отводя взгляд, прекрасно зная, как это нелепо выглядит. – Просто это первое свидание…

«И последнее!» – решаю в своих мыслях, ибо не смогу больше взглянуть этому мужчине в глаза.

– А тебе не… – почему -то кажется, что вот сейчас прозвучит «пох*й ли?», но откашлявшись, Ари добавляет культурное, – все ли равно?

– Нет, – отвечаю тихо и, не видя смысла продолжать разговор, прощаюсь. – Извини за испорченный вечер.

– Не говори ерунду, – отмахивается он и, улыбнувшись, осторожно дразнит. –  Хотя обломала ты меня, конечно, знатно.

– Прости, – шепчу, краснея от неловкости.

– Не грузись, – заключив мое лицо в ладони, просит он и, легонько коснувшись моих губ своими, шутливо добавляет. – Первый блин всегда комом, но у нас еще уйма попыток.

Кивнув, выдавливаю из себя улыбку и сажусь в машину, которая привезла меня на свидание, точно зная, что больше никаких попыток не будет. Во всяком случае не с этим мужчиной. С ним все гораздо сложнее и запущеннее, чем с другими.

 До конца недели мне с успехом удается игнорировать звонки Акермана и его сообщения в надежде, что он сам все поймет. И он понимает. Я с одной стороны чувствую облегчение, а с другой – грусть. Ари Акерман действительно мне понравился, да и вообще такими мужчинами не пробрасываются нормальные женщины, но где нормальные, а где я?

К счастью, открытие выставки отвлекает меня от очередного мозгоклюйства. Народу собирается много, причем, из состоятельных и даже знаменитых. Видимо, слух о покупке моей картины Акерманом не прошел бесследно, и от этого вдвойне становиться стыдно за свое трусливое поведение. В конце концов, я могла бы хотя бы в сообщении расставить все точки над «i», а не сливаться, как сказал бы Серёжа, будто вода в толчке.

Посетовав, решаю написать после выставки. Но не проходит и часа, как в галерею заявляется Акерман собственной персоной и, не теряя времени даром, быстро сканирует пространство в поисках меня.

Наши взгляды сталкиваются, и у меня сердце начинает колотиться, как сумасшедшее в предчувствии мини – Апокалипсиса. Наверное, это что-то на уровне инстинктов, когда чувствуешь, что раздразнила мужика до такой степени, что сейчас он тебя либо прибьет к чертовой матери, либо трахнет так, что ног не соберешь.

Я смотрю в этот хищный прищур, и все отходит на второй план, кроме мысли – беги. Растягиваю губы в вежливой улыбке и начинаю медленно отступать.

Дальше, дальше, дальше, а он все ближе, ближе, ближе.

По пути встречаются какие-то люди, что-то спрашивают, я отвечаю, Ари здоровается со знакомыми. Со стороны кажется, что мы просто, как и все, передвигаемся от одной картины к другой и вообще никак не связаны, но на самом деле не спускаем друг с друга глаз.

Разумом понимаю, что это глупо и смешно, но ничего не могу с собой поделать. Мне слишком неловко, чтобы поговорить тет-а-тет, поэтому продолжаю бегство, пока не оказываюсь загнана в темный закуток за одной из колонн галереи.

Не знаю, чего я ждала. Наверное, каких-то слов, упреков, смешков, но уж точно не того, что Ари Акерман в два шага преодолеет расстояние между нами, впечатает меня в колонну и, удерживая рукой за шею, вопьется в мои губы бешеным поцелуем, от которого у меня моментально ослабнут колени, а низ живота сведет горячей, сладкой судорогой.

Я все еще ничего не понимаю, теряюсь в нахлынувших ощущениях, а мое тело уже откликается, подобно дрессированной собачке, когда Ари скользит жалящими, жадными поцелуями по шее, оставляя свои метки. Распластанная на колонне его мощным телом, дрожу и судорожно хватаю воздух ртом, пока он ведет горячей рукой по моему бедру, забираясь под платье.

– Стой. Подожди, – пытаюсь свести ноги, но его рука уже там, сдвигает мои мгновенно намокшие трусики. Я всхлипываю от нетерпения, а он, как ни странно, замирает. Его мощное тело дрожит, будто ему неимоверно больно сдерживать себя.

– Что ты творишь? – шепчу дрожащим голосом.

– Ты скажи. Скажи, что я тебе не нравлюсь, что ты не хочешь меня, что боишься…  – яростно выдыхает он мне в щеку, –  назови мне хоть одну, гребанную причину, почему я всю неделю получаю от тебя отворот – поворот, когда ты ручьем течешь от одного моего прикосновения?

– Отпусти меня, – вспыхнув, выдыхаю едва слышно, все еще не в силах прийти в себя. Меня трясет, как припадочную от возбуждения, напряжения и неудовлетворенного желания.

Черт возьми, что вообще происходит? Обдумать не успеваю, Ари отступает, и я едва не стекаю бесформенным желе по колонне.  К счастью, где -то неподалеку слышится гул приближающихся голосов и это моментально приводит меня в чувство. Поправляю одежду и выпрямившись во весь рост, перевожу, наконец, взгляд на этого сумасшедшего.

– Так что? В чем причина, Ева? – будто только и ждал от меня знака, спрашивает он. Что-то в его взгляде цепляет меня за живое и ничего выдумывать не хочется. Да и зачем?

– Причина во мне, Ари, – признаюсь я холодно. – Вот в этом всем… В заморочках этих, глупостях, странностях. Я «трудная», истеричная, противоречивая и закомплексованная, меня не понимает даже мой психотерапевт, да я и сама, порой, себя не понимаю. Ты мне нравишься, Ари, очень нравишься, но я тебе не подхожу. Я не могу вот так сразу – с места в карьер, мне нужно время, нужно чтобы все было постепенно, поэтому, если хочешь нормальные отношения, подыщи кого-то с царем в голове.

Сказав все это, становится до невозможности жаль себя-дуру. Ну, вот в кого я такая?

Ари, будто задаваясь тем же вопросом, усмехается и качает головой.

– Ева, – мягко начинает он, глядя мне в глаза, – я не отношений хочу, а тебя. Понимаешь? Вот такую «трудную» и замороченную. Хочешь постепенно и не спеша? Я не против, давай. Только не надо больше решать за меня, что мне подходит, а что нет, я уже взрослый мальчик. Договорились?

Не знаю, почему, но я согласилась. Просто посмотрела в его смешливые глаза и поняла, если не с ним, то с кем тогда вообще пробовать?

Так мы начали встречаться. И все было, как мне хотелось: постепенно и не спеша. Разговоры по душам, много смеха, поцелуев. Были цветы, сюрпризы, подарки, рестораны, клубы, яхты, выходы в свет. У Ари, в отличие от меня, была насыщенная жизнь, и мне волей-неволей приходилось подстраиваться. С ним я в полной мере поняла, что такое настоящая роскошь. Он просто купал меня в ней.

Чего бы мне ни захотелось, тут же было у меня. Хочу Роллс – Ройс? Пожалуйста, будет припаркована у твоего дома с огромным красным бантом. Хочу вечером с Гевой в Ла Скала? Пожалуйста, вот вам частный джет, летите. Хочу новую коллекцию от Селин? Да ради бога, привезут тебе на дом, выберешь, что понравится. Хочу познакомиться с фронтменом Металлики? Собирайся, едем. И так во всем. Для него не было ничего невозможного, и мне теперь не нужно было ничего скрывать. Я носила свои бриллианты, ездила на своем эксклюзивном, розовом Роллс – Ройсе и чхать хотела, кто и что думает о столь откровенном киче. С Ари я узнала, что такое быть элитой. Той элитой, которой позволено абсолютно все, но самое главное – с ним я, наконец, перестала бояться, поэтому переезд Вити прошел для меня спокойно, без паники, с уверенностью, что я справляюсь. И все бы хорошо, но моя паранойя прогрессировала с каждым днем ударными темпами.

Я все чаще узнавала в смехе Ари смех Долгова, в его голосе ноты Долгова, в его запахе – запах Долгова и так до бесконечности. Он даже был левшой, как и Долгов, и также задумчиво облизывал губы, когда решал какие-то задачи и, точно также ласкал меня, как я всегда привыкла. Однако, дальше ласк у нас не продвигалось. Спасибо моим загонам.

Я не понимала, хочу ли я Ари или я хочу Долгова в Ари. Это сводило меня с ума и казалось таким неправильным по отношению к нам обоим. Я не знала, что мне делать. Раньше я не подпускала к себе мужчин, потому что они не были похожи на Долгова, теперь не могу, потому что слишком уж похож, и вот как с этим быть? Ари, конечно, не давит на меня, все чувствует, все мои сомнения, но ему уже явно осточертело проявлять терпение. На днях он пригласил меня с малышкой на несколько дней в свой дом в Аспене. Понятное дело, что не просто на лыжах покататься и горным воздухом подышать. Я, конечно же, согласилась, но внутри такой раздрай и сомнения…

Не в силах больше справляться с ними, я рассказала все Геве, когда он приехал ко мне на наши подружайские посиделки с пиццей, мороженым, вином и, непременно, чем-то печально -обреченным по телеку.

– Господи, святой мужчина! И ради чего такие муки? – резюмирует Гевик, укоризненно качая головой, когда я заканчиваю изливать душу.

– Ну, спасибо, поддержал.

– Еще бы я такую дурь поддерживал. Я тебя, конечно, люблю, малыш, но иногда ты бываешь просто невыносимой душнилой.

– Нормальненько сидим, – охреневаю я с каждой секундой все больше.

– А что ты удивляешься?! Да если бы меня раздирали такие сомнения, я бы не мозг себе трахал, а сразу бы включил Шерлока: наведался бы в дом, залез во все углы и, если бы ничего не нашел, украл щетку и сделал тест на отцовство.

Представив себе эту картину, становится смешно. Да и вообще озвучив всю эту дичь, крутящуюся в моей голове понимаю, насколько она нелепа.

– Ладно, проехали. На выходные мы едем в Аспен, и я решила, что там все случится, так что переживать нет смысла, – отмахиваюсь я.

– Вот и правильно. Как говорится клин клином. Позволь уже Акерманскому клину хорошенько вытрахать из тебя всякую чушь! – провозглашает Гевик и насмешливо добавляет, – но для успокоения своей душеньки обязательно скажи, что это лучший секс в твоей жизни, и что тебе еще ни с одним мужиком не было так хорошо. Если там есть какая -то интрига, коротнет знатно. Только смотри аккуратно, хлопчик то уже не молодой, может не сдюжить.

Мы смеемся, и в нашу вечеринку на двоих возвращается легкость, и беззаботность.

В пятницу с Булочкой и Надей мы отправляемся на самолете Ари в Колорадо, а после на вертолете добираемся до его дома в горах.

Весь полет над Аспеном моя девочка в таком восторге, что из нее фонтаном плещут эмоции.

– Как сасиво! – ахает она, кочуя от одного окна к другому. Я и сама под огромным впечатлением.

Переливающиеся на солнце заснеженные верхушки гор с высоты птичьего полета – это неописуемо величественно и прекрасно. У меня так и чешутся руки написать это великолепие.

– Мы как птиски, летим, летим, летим, – продолжает Сена фонтанировать восторгом.

– Да, доченька, как птички, – целую ее в пухлые щечки, радуясь вместе с ней и в то же время волнуясь.

Сегодня их первая встреча с Ари, и я ужасно боюсь разочароваться. Знаю, что никто не обязан любить чужого ребенка, но я также прекрасно знаю, что такое равнодушие отчима и, как оно ранит, поэтому не хочу, чтобы моя девочка проживала что-то подобное. В общем, Ари предстоит скрытый экзамен.

Правда, когда на горизонте начинает маячить огромный дом в скандинавском стиле, я забываю обо всем, ибо это что-то невероятное. Кажется, будто он весь из стекла. Впрочем, такие виды грех прятать за стенами из дерева и камня. Кое-где, конечно, есть и они, но в основном –  огромные панорамные стекла, сияющие на солнце ослепительным блеском.

Когда мы приземляемся, Ари выходит на террасу и с улыбкой машет. Булочка, заметив его, машет с улыбкой в ответ.

Пожалуй, неплохое начало. Правда, не успеваю я это отметить, как моя малышка вырывается и с криком «папа!» летит навстречу Ари. Я застываю, как вкопанная, и не дышу. В последнее время «папа» не сходил у Сены с губ, и это разбивало мне сердце. Надя говорила, что в парке многие гуляют с папами, и Сене нравится повторять за ними. И я, конечно, понимала, что обезьянничать в ее возрасте нормально, но сейчас глядя на то, как она готова назвать папой первого встречного, мне становиться до слез больно и очень неловко перед Ари.

Однако, он напротив, не теряется. С улыбкой подхватывает мою дочь на руки и кружит над головой, отчего она хохочет на всю округу.

– Так и что это у нас за красивая девочка такая? Сена? – спрашивает он, усаживая ее на предплечье.

– Сена, – подтверждает она с кокетливой улыбкой, сверкая синими глазками. Моя маленькая выброжуля.

Они подходят к нам с Надей, Ари тянется ко мне и целует в губы. Булочка, нахмурившись, непонимающе хлопает ресничками, будто говоря: «Это что за безобразие, товарищи, а ну-ка разойдитесь!». Мне становится смешно, потому что ревнует она явно не меня.

– Привет, – выдыхает Ари, нехотя отстраняясь. Мне и самой не хочется прерываться. Его поцелуи, как наркотик, но лучше отложить проявление чувств до вечера. – Как добрались?

– Прекрасно, спасибо. Извини, что она тебя папой назвала, неловко получилось. У нее просто сейчас папа – тема номер один, – смущенно объясняю я и, повернувшись к малышке, с преувеличенно – бодрой улыбкой говорю. – Булочка, это дядя Ари, а не папа.

Но она мотает головой и опять выдает своё упрямое:

– Папа.

Мне хочется провалится сквозь землю.

– Я же тебе показывала папу, помнишь?

Булочка радостно кивает, отчего белые помпончики на ее шапке весело подпрыгивают.

– Как его зовут? – сама не знаю, для чего настаиваю.

– Папа Сысожа, – следует незамедлительный ответ, вызывающий у Ари смешок, меня тоже всегда прикалывает, как она коверкает слова, но сейчас из-за смущения не могу оценить юмора и продолжаю гнуть свою линию.

– Ну, вот, а это дядя Ари, – подытоживаю мягко, но эта вредина, обняв его, прячет лицо и повторяет:

– Папа.

Я с шумом втягиваю воздух, не зная, что делать, но Ари приходит мне на помощь, останавливая очередной поток моих извинений.

– Не накручивай на пустом месте. Папа и папа, ребенку виднее. Пойдемте уже в дом.

– Но это неправильно… – пытаюсь возразить.

– Опять ты со своими правилами, – отмахивается он и, направляется с Булочкой в дом, набрасывая план дня. – Сейчас самое правильное пообедать и поехать кататься на лыжах. Погода отличная, надо ловить момент, а то обещали снегопад. А вечером посмотрим какой-нибудь фильм или поплаваем, если не устанем. Как тебе такая программа?

– Очень даже.

– Ну, тогда давайте быстро располагайтесь, переодевайтесь и в путь.

Так мы и делаем, и уже через час рассекаем по горам на лыжах, позже в ход идут снегоходы. День проходит под грифом «рождественская сказка»: море снега, солнца, кофе с маршмеллоу, пирожные и леденцы, сладкие поцелуи и смех.

Вернувшись домой, мы с Булочкой лепим снеговика, Ари снимает нас на камеру и вместо того, чтобы помочь, раздает инструкции и советы. Мне это надоедает, и я начинаю бросать в него снежки. Моя малышка от такой игры приходит в неописуемый восторг и с радостным криком закидывает Ари вместе со мной, а потом я и сама не понимаю, как она переходит на его сторону, и они закидывают уже меня. Мне даже становиться обидно, когда она, каждый раз попадая, хлопает в ладоши и в ожидании одобрения смотрит на Ари, словно он действительно ее отец. Вообще они хорошо поладили, даже слишком хорошо, что, конечно, не может не радовать, но меня беспокоит эта ее папа-тема. Наверное, стоит обратиться к Эстер за консультацией.

Ближе к вечеру довольные и уставшие, мы кое-как заползаем в сауну, чтобы прогреться. Ари бросает на меня жаркие, голодные взгляды, и у меня внутри начинает закипать ответное желание. Мне даже кажется, что сегодня обязательно все получится. Правда, из сауны я едва волочу ноги. Тело, как свинцовое, наполненное сухим жаром, от которого перед глазами все слегка плывет.

За ужином я откровенно клюю носом, но стараюсь держаться. Мысль, что я в очередной раз продинамлю бедного мужика не дает мне покоя. После ужина мы устраиваемся в небольшом кинотеатре на цокольном этаже. У Булочки, в отличие от меня, сна ни в одном глазу. Она бегает, прыгает и не замолкает ни на секунду, взахлеб что -то рассказывая Ари о своих игрушках, друзьях и сегодняшнем дне. На меня же накатывает такая слабость, что хватает лишь на то, чтобы, улегшись на кожаный диван, невразумительно мычать.

Ари что-то спрашивает у меня про фильм, я согласно киваю. В зале гаснет свет, Ари садиться рядом и, я кладу ему голову на колени, Булочка, побаиваясь темноты незнакомого места, ложится рядом со мной, и мы смотрим какую-то драму с Леонардо ДиКаприо.

Ари перебирает мои волосы, отчего у меня по коже бегут сладкие мурашки. Малышка привычно сдвигает халат и пристраивается к моей груди. Наверное, будь я в нормальном состоянии, я бы постеснялась кормить ее в присутствии Ари, но я едва могла поднять осоловевшие веки, не то, что стыдиться и как-то возражать.

– Малышка, ты в порядке? – слышу вскоре обеспокоенный голос, будто сквозь вату.

Мое лицо полыхает огнем, мне до невозможности душно, но я качаю головой и снова проваливаюсь в темноту, через которую то и дело что-то прорывается.

То Ари объясняет Сене, что мама заболела и ей надо дать отдохнуть. То он несет меня куда-то, то заставляет что-то пить и обтирает чем-то. Чуть позднее приезжает, судя по всему, врач, и ставит мне какой-то укол.

Я, наконец, нормально засыпаю, а не проваливаюсь не пойми, куда. Правда, утро встречаю, как после хорошей попойки: без понятия, где я, что вообще происходит и почему. Голова гудит, в теле жуткая слабость. Немного полежав, глядя на великолепную панораму гор и леса перед собой, восстанавливаю события предыдущего дня.

Первая мысль, конечно же, о моей малышке. Не испугалась ли она засыпать без меня в чужом доме, как вообще прошла ее ночь, не простыла ли она, как и я?

Выпив воды, пошатываясь, встаю с кровати и выхожу в коридор, где растерянно оглядываюсь в попытке понять, в какую вообще сторону идти.  Осмотреть дом вчера толком не удалось, а он далеко немаленький.

Иду интуитивно, попутно заглядывая во все комнаты. Меня штормит из стороны в сторону и вообще кажется, что еще чуть – чуть и я отдам боженьке душу.

– Ох, вы зачем встали?! – вдруг выворачивает из-за угла какая-то женщина, когда я спускаюсь на первый этаж, судя по пылесосу неподалеку и ведру со шваброй, это домработница.

– А вы не знаете, где все? Я что-то никого не встретила, пока шла сюда. – спрашиваю в надежде, что она прольет свет на мое беспокойство.

– Не переживайте, мистер Акерман с дочкой и няней пошли на конюшню посмотреть лошадей, пока вы спите, – успокоила она меня с добродушной улыбкой, я облегченно выдохнула и благодарно улыбнулась.

– Спасибо, а то я переживала, что малышка тоже простыла.

– Нет – нет, она в полном порядке, – заверяет меня женщина, –  с утра рвалась к вам, но мистер Ари ее всячески отвлекал. Тоже всю ночь беспокоился и за вас, и за нее, долго не отпускал врача. Здорово вы нас всех напугали своей температурой.

– Ох, сама не знаю, как меня так угораздило, – вздыхаю тяжело, представляя, каких хлопот доставила Ари.

– Ну, это дело не хитрое, переохладились с непривычки, вот и результат. Как вы вообще себя чувствуете? Что-то, может, нужно? Или сходить позвать мистера Ари?

– Нет, не стоит, все нормально, не беспокойтесь, просто небольшая слабость. Пойду еще немного полежу.

– Ну, хорошо, выздоравливайте и, если что, звоните: на звездочку нажмите на телефоне, это внутренняя связь.

– Хорошо, – киваю и все так же, пошатываясь, бреду к лестнице.

Правда, поднявшись, понимаю, что так и не запомнила, в какой стороне моя комната. Приходится снова заглядывать во все попадающиеся на пути. За одной из дверей обнаруживаю кабинет с видом на конюшню. Заметив Ари и убегающую от него, хохочущую Булочку, не могу пройти мимо.

Вхожу в кабинет и с улыбкой слежу за разворачивающейся картиной. Если бы не знала правду, решила бы, что это отец с дочкой. Так Ари внимателен и ласков с моей малышкой и, главное – не напоказ. Видно, что ему действительно в радость общение с ней. Я знала, что у него у самого есть две дочери и, тем удивительнее казалось мне такое отношение к абсолютно чужому ребенку.

Понаблюдав за ними, пока они вновь не скрываются в конюшне, чувствую неимоверную усталость и решаю ненадолго присесть, а после продолжить поиски своей комнаты.

Я сажусь за стол, от нечего делать осматриваю его содержимое, да так и застываю. Внутри все холодеет, когда я замечаю очень знакомого, коллекционного солдатика с рогами на шлеме, развивающимся плащом и мечом. Такой солдатик, один в один был у Долгова вместо талисмана. Ему его подарил Денис, и он часто, когда скучал по сыну, мог просто сжимать фигурку и думать о чем-то своем. Эту фигурку в свое время я изучила вдоль и поперек, и теперь, взяв ее дрожащими руками, не сомневалась, что это она.

Боже! О, боже! – всхлипнув, зажимаю себе рот. Внутри меня начинает разгораться сумасшедший пожар, сердце колотиться с такой силой, что отдается болью на корню языка и гулом в ушах. Я еще не в силах ничего осознать, не в силах поверить, но готова перерыть весь этот чертов дом в поисках подтверждения, что не ошиблась и с первой секунды знакомства с Ари – сукиным сыном, -Акерманом все правильно почувствовала.

Подскакиваю и от шока начинаю метаться по кабинету, как курица с отрубленной головой, не зная, что мне предпринять. Мне душно, я задыхаюсь. Втягиваю судорожно воздух, и зарываюсь пальцами во всклоченные волосы.

Господи, господи, господи! Неужели такое действительно возможно?!

Внутри меня все дрожит. Мне так страшно… Так, господи, страшно ошибиться и в то же время оказаться правой.

Сжимаю солдатика до режущей боли в ладони, чтобы точно знать, что я не сошла с ума, не ополоумела окончательно.

Мне надо знать, просто знать, иначе я умру.

 Спешу прочь из кабинета, не чувствуя ни слабости, ни дрожи в мышцах. У меня внутри горит нестерпимым огнем, перед глазами все плывет, а в голове пульсирует лишь одна мысль: «Я хочу знать правду!». Даже, если Ари после пошлет меня к черту, даже, если вызовет полицию, даже, если подаст на меня в суд, я хочу знать эту, гребанную правду.

Словно одержимая, я врываюсь в комнаты, попадающиеся на пути и переворачиваю там все вверх дном.

Мне нужно хоть что-то, хоть одна зацепка.

Наверное, было бы куда логичнее пойти на конюшню и спросить обо всем прямо, даже, если придется выставить себя психбольной, но, увидев этого проклятого солдатика, я перестала соображать. Мною двигала боль и одержимость, выворачивающая меня наизнанку. Внутри сжимало до судорог, до невозможности вздохнуть. Я хватала воздух ртом, но не могла надышаться.

Одна комната, вторая, третья… и ничего, гребанное ничего! Мне хочется разрыдаться, заорать на весь проклятый мир, ибо мне больно, мне так адски больно.

Выйдя из очередной комнаты, едва не скатываюсь по стене, но тут вижу ту домработницу, выходящую из дальней комнаты в конце коридора, которую она закрывает на ключ. Замок щелкает, а у меня внутри тоже звучит щелчок затвора.

Не раздумывая ни секунды, спешу к женщине и сразу же требую:

– Откройте дверь.

– Что? –  испуганно смотрит она на меня и слабо возражает. – Я не могу, мистер Акерман…

– Откройте эту чертову дверь! – повышаю голос и, не выдержав, выхватываю ключ.

Ворвавшись в комнату, также, как и в других, переворачиваю каждый закуток, не обращая внимание на причитания женщины и ее обещания рассказать все хозяину.

Мне, если честно, уже плевать. Разочарованная и опустошенная, оседаю на ковер с длинным ворсом и запрокидываю голову, чтобы сдержать рвущиеся наружу слезы бессилия. Да так и застываю.

Судорожный вдох. И судорожный удар, словно под дых, когда сгибает пополам, ставя на колени, выбивая весь воздух из легких. В это мгновение всё окружающее пространство прекращает существовать. Есть только я и я… нарисованная мною однажды в январе двухтысячного. Голая, с загадочной полуулыбкой на губах, будто говорящая: «Бинго, Настюша, бинго! Выдыхай.»

И я выдыхаю, короткими всхлипами вперемешку с истеричными смешками. Меня накрывает чем-то настолько сильным, что вряд ли можно объяснить.

Он жив, жив, жив! – счастливо до ослепительных искр перед глазами колотится мое сердце и в то же время мне хочется убить эту изворотливую, эту невыносимую, эту чокнутую, эту до невозможности, до задушенного хрипа любимую скотину.

Подскакиваю с пола и, не помня себя, лечу в конюшню, как есть: в тапках, пижаме, с солдатиком в руке.

Легкие обжигает холодный, морозный воздух, я наверняка завтра слягу, но какое мне дело до болезни, если я умираю прямо сейчас.

Смотрю на воркующих отца и дочь, кормящих лошадь и колени подкашиваются от боли, ибо все-все становится на свои места, все пазлики. И когда из одного из стойбищ показывается голубоглазая морда Жоры я уже не удивляюсь, у меня просто вырывается истеричный смешок, на который счастливая троица моментально реагирует.

– Мамоська! – кричит моя девочка, но я смотрю лишь на ее отца. Он, нахмурившись, быстро оценивает ситуацию и, как и всегда, сразу все понимает. Передает Сену няне и велит уйти в дом.

Мы остаемся одни, и меня, наконец, прорывает. Задрожав, едва не падаю, но он преодолевает разделяющее нас расстояние, снимает с себя куртку и укутав меня прижимает к себе, лихорадочно шепча по-русски:

– Тихо, маленькая, тихо, моя девочка. Настенька моя…

Он сцеловывает мои слезы, обнимает меня до хруста в костях, а я вою раненой зверюгой, цепляясь за его плечи, теперь точно зная, что была права: его это голос, его запах, его руки, его прикосновения, да все его, кроме этой, сбившей меня с толку, рожи и акцента.

– Ненавижу тебя! Ненавижу! – рыдаю навзрыд, дрожащими руками нежно и трепетно скользя по его телу, боясь, что он сейчас растворится, исчезнет, и тогда я точно умру. Не выдержу.

– Ненавидь, что хочешь делай со мной, только не гони. Не гони, я без тебя подыхаю, – просит он, впиваясь в мои онемевшие губы исступленным поцелуем. Больным, жадным, глубоким. До глотки. До стона. До дна, горячего и пылающего, в котором мы горим заживо.

И боже, эта боль вперемежку с счастьем невыносима.

– Уйди, – отталкиваю его от себя, ибо еще чуть-чуть и я сойду с ума. Это слишком для меня.

– Не уйду, никуда теперь от тебя не уйду, – качает он головой, сжимая меня еще сильнее, целуя, куда придется, доводя до состояния помешательства.

– Уйди! Оставь меня одну! – кричу не своим голосом и тут же срываюсь на плач. – Ты что не понимаешь, что я тебя похоронила? Я два года жила с мыслью, что ты умер! Неужели ты не понимаешь?

– Настюш…

– Не «Настюшкай»! Ты на что вообще рассчитывал, разыгрывая свой спектакль? Ты вообще что ли дебил? – ору, глядя ему в глаза сквозь пелену слез. Долгов тяжело сглатывает и, тихо признается, будто самому себе:

– Ни на что, Насть, не рассчитывал, просто хотел быть с тобой. Под любым предлогом и в любом качестве. Даже если от ревности своей, от злобы сдыхать буду, все равно… лишь бы рядом с тобой.

– Но ведь не смог, – срывается мой голос на горький шепот.

– Может, и не смог, – соглашается Долгов с невеселой усмешкой.

– Значит, не «лишь бы».

– Скорее, почувствовал, что сможешь ты. Что у меня еще есть шанс… у нас с тобой.

У меня вырывается смешок. Господи, за что мне это чудовище?

– Уйди, Серёж, мне надо подумать, – все, что могу выдавить из себя, ибо новый приступ боли удавкой стягивает горло. Долгов хочет возразить, но взглянув мне в глаза, понимает, что лучше не надо.

– Хорошо, я буду на улице, – поднявшись, соглашается он, оставляя меня одну.

Я же, сжав руки в кулаки, утыкаюсь в ворот его куртки и дышу им. Меня захлестывает злость, шок, боль и еще куча других эмоций, медленно стекающих по моим щекам. И чем больше их стекает, тем отчетливее я понимаю, что все пустое. Все эти обиды, злость, гнев, бесконечные «почему?» и «за что?». Ибо какой в них смысл, если без него мне свет не мил? Если без него каждый день – пытка?  Какой во всем этом, черт возьми, смысл?

Он жив, и мы все еще любим друг друга, у нас дочь. Разве этого недостаточно, чтобы дать себе шанс на счастье? Разве этого мало?

Словно в ответ на мои мысли, ко мне подходит Жора и лизнув мою щеку, смотрит мне в глаза, возвращая меня в июльское утро и будто говоря: «Поверь, я не просто так тогда выскочил из кустов.»

 И я верю. Все еще верю, потому что… ну, кто еще разыграет такой спектакль, чтобы вернуть женщину?  Только влюбленный до безумия дурак.