Глава 10

«Урок номер один: в любви нет таких поворотов, которые не выносили бы света.»

К. Макколоу «Поющие в терновнике»

«Почему?» – наверное, это первое, что она спросит.

Причин много, даже слишком много, но главная, пожалуй, кроется в этом ее непреклонном «уйди».

Нет, я не ждал, что она броситься мне на шею. Я вообще, если честно, ни хрена не ждал, все еще не зная, как лучше поступить. Смешно, но я, как тот хитровыдрюченный паук, что запутался в собственной паутине.

Свой еб*нутый в высшей степени план я разработал еще лет десять назад, вычитав у какого-то великого полководца, что вне зависимости от ситуации всегда надо иметь запасной вариант, чтобы, когда жизнь неожиданно повернется к тебе жопой, не растеряться и засадить ей по самые яйца.

Так я и сделал, поняв, что, если начнется какая-то заварушка, живым мне из страны выехать не дадут, а значит придется доживать свой век в качестве новой личности. Идея не новая, однако большинство постигает незавидная участь вести мышиный образ жизни: не высовываться, не отсвечивать и по-кощейски чахнуть над своим златом, ибо, когда на небосклоне нашего закрытого, элитного общества ни с того, ни с сего загорается новая звезда, это вызывает слишком много вопросов.

Меня все это не устраивало. Я зарабатывал свои миллиарды не для того, чтобы где-то шкериться и проживать жизнь за закрытыми дверьми. Поэтому решил писать историю своей новой личности не с середины, как делали многие, а с самого начала.

Пластический хирург сконструировал мне подходящий типаж, в который мою внешность можно было переделать до неузнаваемости без особых сложностей. Оставалось только найти нужную мне рожу среди тех, кто любит вкусно пожрать и красиво пожить на халяву. Естественно, таких ухарей оказалось много. Я выбрал обедневшего наследника из слегка разбогатевшей семьи.

 Это было избалованное, инфантильное, не привыкшее к самостоятельности существо, не отягощенное умом и заботами о завтрашнем дне, но с неуемной тягой к выпендрежу и сибаритству. После смерти родителей, он ни дня не работал и быстро промотал свой трастовый фонд. Начинать карьеру в тридцать пять маменькин сынуля, несмотря на неплохое образование, конечно же, не собирался, поэтому мое предложение зашло ему на ура.

 Заключив с этим прожигателем жизни, по сути, рабовладельческий договор, мои люди стали жестко контролировать каждую секунду его жизни и направлять выпендреж в нужно русло. Безусловно, рисков и подводных камней было немало, но страх Арика и желание паразитировать справлялись с ними только так. Он был покладистым дурачком и отлично играл свою роль перспективного, хваткого бизнесмена. Ему нравилось ходить на разные встречи, говорить заученный текст и с важным видом ставить подписи в нужных местах. С ним не было хлопот, пока он с какого-то перепугу не решил жениться на второсортной актрисульке.

 Пришлось срочно убирать придурка, чтоб он ничего не выдал своей женушке, разомлев от семейной жизни и загоревшись идеей свободы. Благо, мне тогда уже удалось вырваться из проклятой России, и без лишних подозрений занять его, а точнее, свое место прямо в клинике в Швейцарии, где он проходил реабилитацию после аварии и однажды не проснулся.

Честно, мне до сих пор не верится, что этот сюрреалистический п*здец удалось претворить в жизнь. После моей фееричной «смерти», транслируемой по всем каналам, за меня взялись конкретно. Я, как гончая собака, носился по всей России, скрываясь то тут, то там.

Зная, сценарий таких «убийств», долгое время никто не верил, что я действительно погиб. Правительство жало на все рычаги, перекрывая кислород и уничтожая любую возможность побега за границу.

Я год! Целый, сука, год ходил бомжом и жил, х*й пойми, в какой параше, чтобы не дай бог, никакая тварь не узнала.

Вся эта конспирация едва не стоила мне жизни. Проклятая почка воспалилась в самый ненужный момент, а я ни в больничку, ни врача вызвать, ни хрена не мог. Казалось, если только лишнее движение сделаю, сразу заметут.

 В итоге справлялся своими силами, провалявшись пластом два месяца и похудев на пятнадцать килограмм. По приезде в Германию, где мне должны были провести пластическую операцию, долго восстанавливал иммунитет, прежде, чем перекроить рожу. К сожалению, все прошло не так гладко, как хотелось бы. Были осложнения, долгая реабилитация и иногда ощущение, что я так и сдохну, напрочь отрезанный от своих родных и близких.

Чтобы исчерпать любые подозрения, если они есть, и не оставить зацепок, я был вынужден провести еще полгода в полнейшей изоляции от всех, кто мне дорог. Я не мог позволить себе даже следить за ними, не то, что сообщить о себе каким-то образом.

Это была очень тонкая, рисковая игра, в которой один неверный шаг, и весь, выстроенный мной, карточный домик развалится с треском.

Да, мне безумно хотелось рискнуть, особенно, когда я узнал, что Настька все-таки родила мне ребенка, но я понимал, что моей семье, прежде всего, нужен не папа рядом, а стабильная, безопасная обстановка. Возможность жить без оглядки, без страха и на полную катушку, поэтому решил, что всему свое время. Даже, если от нетерпения на стены хочется лезть, даже, если в груди печет от понимания, что упускаешь столько всего в жизни своих детей, и это время уже никогда не вернешь, все равно – их жизнь важнее моего отцовства.

Поэтому я терпел. Нарезая нервные круги по палате в Швейцарской клинике, сжимал зубы до скрежета и с головой, со всей своей яростью, и бессилием уходил в дела Ари Акермана.

Как ни смешно, громкий развод с его актрисулькой сыграл мне только на руку, позволив естественным образом влиться в новое общество. Публичность окончательно отвела от меня всякие подозрения, и я, оседлав этого конька, быстро освоился, и однажды, наконец, смог выдохнуть, сказав себе:

«Отвоевался, Сережа, победил.»

Теперь можно было и к женщине своей, и к детям. С победой, со стабильностью, с достойным местом в обществе.

 И на словах это все, конечно, красивенько звучало, оптимистично, а на деле выходило иначе.

Пока я строил свою жизнь, моя семья строила свою. И никто уже давно не ждал, что в ней нарисуется такой вот ферзь. Более того, это наверняка воспримется с обидой и упреками, что не предупредил, не доверился, не посвятил в свой план.

А как посвятить, если этот план – чистейшая удача? Если я ни в чем не был уверен? Если в любую минуту меня могли убить не враги, так болезнь?

К чему пустые ожидания и вероятно, ложные надежды?

Я не хотел, чтобы мои дети и Настя делали центром своей жизни мое возвращение, которое могло и не случиться. Их жизнь должна была идти своим чередом без оглядки на меня.

В конце концов, лучше однажды обрадоваться, чем тотально разочароваться.

Я знаю, что это жестоко и очень рискованно, но такая у меня жизнь, такие реалии больших и грязных денег. Это не оправдание, да я и не оправдываюсь.

Понимаю, что могло быть миллион «а если бы»: а если бы Настя не справилась, наложила на себя руки, а если бы у Дениски травма на всю жизнь, а если бы Олька загуляла с горя? Можно было до бесконечности заниматься мозгоклюйством и просчитывать варианты, но, если бы я думал обо всех «если», я бы, как тот Буриданов осел встал на одном месте, боясь сделать шаг в сторону и стоял бы, пока не сдох.

К счастью или к сожалению, я так не умел, всегда действовал сообразно ситуации. Ситуация же была жесткая и безвыходная, поэтому и меры соответствующие, однако, со своей стороны я подстраховал все, что мог – вот такая у меня правда, такой коленкор.

Убедительный ли? Не думаю, ибо у моих детей и Настьки она своя, а своя она всегда понятнее и правее. И я готов был к любым ее проявлениям. Готов был терпеть, смиряться и просить прощение, что не смог сделать все по уму, как нормальный человек. Но вот к чему я не был готов, так это – к очередному Настькиному «не хочу, не нужен, не вижу в своем будущем».

Когда я узнал, что она родила мне дочь, я, несмотря на то, что дела у меня все еще шли х*евей некуда, стал самым счастливым мужиком на свете. У меня болел каждый сантиметр моей перекроенной рожи, а я все равно щерился, как блажной дебильсон. Хотелось послать все к такой-то матери и рвануть к моим девочкам.

Я поверить не мог, что мой вредный мартыхан теперь мама. Мама моего ребенка. Мне это нужно было своими глазами увидеть.

Увидеть, услышать, почувствовать. Я до трясучки хотел знать все. Абсолютно все, каждую, черт возьми, секунду их жизни.  Моя тяга, как стая оголодавших псов, рвалась с привязи, готовая свернуть себе шею, лишь бы вырваться к ней – к Паскуде моей длинноногой.

Я же себе даже думать о ней не позволял. Безжалостно давил всю эту блажь. Мне нужно было как-то выживать, продолжать работать локтями вопреки всей бессмысленности, по привычке, потому что так, сука, надо. Потому что если начну задаваться всеми эти: «Почему? Зачем? Ради чего?», у меня руки опустятся, я захлебнусь тоской, злостью, обидой и пониманием, что без моей Настьки мне все это на хрен не нужно!

Даже спустя два года я все также любил эту девчонку, все также сходил по ней с ума и готов был на все, лишь бы с ней быть.

Новость о том, что она родила мне ребенка, помимо всей прочей радости, давала надежду на то, что возможно еще есть шанс, возможно я еще не опоздал.

Правда, вскоре отчеты моих людей вернули меня с небес на землю. У Насти давно была своя жизнь, и все в ней было хорошо: несмотря на материнство, Сластёнка поступила в университет, освоилась, завела друзей, готовилась к своей первой выставке, встречалась с пацанами-ровесниками. Словом, все у нее было именно так, как я всегда хотел для нее, кроме пацанов, конечно.  Осознание того, что она давно перевернула страницу с моим именем жалило, выжигало меня изнутри.

Я ревновал по-черному. Меня так крыло, так еб*шило по мозгам, отключая их напрочь, что я просто зверел. Хотелось поехать к Настьке и… хер его знает, что бы я сделал. Меня кидало от пацифиста до фашиста: то на коленях перед ней в соплях хотелось ползать, то поехать и вы*бать так, чтоб ни один мальчик и близко не сравнился. Чаще всего во время таких припадков я нажирался и драл каких-то шалав. Утром же расплачивался по – полной программе: почка за нарушение режима мстила мне очень жестко, а уж, как меня прессовал синдром «публичного дома» и вовсе молчу. Староват я, видать, стал для беспорядочной ебл*.

Однако, в ней все же были и свои плюсы: под гнетом отвращения и чувства вины меня отпускало, и я адекватно воспринимал ситуацию, в которую загнал себя сам.

В конце концов, Настька молодая, красивая девчонка. Сколько же ей можно сидеть и слезы лить? И так два года к психотерапевту таскалась. И я все это прекрасно понимал, поэтому смотрел на ее фото в кругу новых друзей, на ее ожившие, горящие смехом глазки, на ее по – девчоночьи задорную улыбку, и не знал, как мне быть, что делать.

Вернуться? Нужен ли я там? Я не уверен. Я вообще стал каким-то неуверенным, когда дело касалось Настьки. Хотя, может в том и смысл. Ценишь ведь только то, что боишься потерять.

Впрочем, дело было не только в неуверенности, просто находила по временам какая-то хуерга о высоком. Думал, может, лучше не лезть, не баламутить, только – только ведь она оклемалась, жить начала.

Какой-то части моей душонки нравилось мнить себя эдаким благородным страдальцем. Но было одно маленькое «но» – наша дочь. Моя безгранично желанная малышка.

 Никогда бы не подумал, что можно бредить ребенком от любимой женщины. А я бредил, мне важно было, чтобы именно Настька родила от меня. Естественно, при таких раскладах ни о какой благородной по*бени не могло быть и речи.

Чтоб моя дочь росла безотцовщиной при живом отце? Не будет этого! Меня и так наизнанку выворачивает от мысли, что я упустил столько времени. Целый год, не считая беременности!

 Столько улыбок, первых слов, шагов, реакций… Я ведь ничего, абсолютно ничего не знал о своем ребенке.  Как она смеется, плачет, как пахнет, как звучит ее голос, что она любит, что – нет…  Четыреста семьдесят дней, миллионы событий в ее маленькой жизни прошли без меня, поэтому я не мог больше терпеть и откладывать. Но и как преподнести все Настьке не знал, меня разрывали противоречия и сомнения.

Как она отреагирует: пошлет, не пошлет? Будь я на ее месте, я бы себя послал, причем в красках.

Так и не решив ничего, и не определившись, но не в силах больше ни дня ждать, отдал своим людям распоряжение заняться няней и подвести к сотрудничеству. Там было на что надавить – мать тяжело болела, – так что согласия долго ждать не пришлось. Меня это и радовало, и злило. Все – таки, Гридас с Настькой выбирать персонал не умеют.

Наша первая встреча с дочерью случилась в парке, где они постоянно гуляли с няней. Не думал, что буду так волноваться, но внутри сжималось все сильнее и сильнее с каждым шагом, пока я приближался к играющей в песочнице малышке.

В тот день я просто сел на лавку в паре метров от нее и не мог оторвать взгляд, понимая, что ничего красивее в жизни не видел, чем мои глаза и улыбка в сочетании со Сластёнкиными губами и носиком. У нас получился красивейший ребенок. Маленькое чудо.

Она что-то лопотала себе под нос, деловито раскладывала формочки с песком. Такая смешная, с ямочками на пухлых щечках и забавным, маленьким фонтанчиком темных волос на голове. В одно мгновение я угадывал в ней себя, в другое Настьку и меня завораживал этот калейдоскоп нас обоих в одном маленьком человечке.

Мне так хотелось взять ее на руки, вдохнуть ее запах, ощутить тяжесть ее маленького тельца, но я сдерживал себя изо всех сил, понимая, что могу напугать. Однако, случай распорядился по-своему: у нее укатился мяч прямо к моим ногам, и я забыл, как дышать, когда она подошла ко мне и застенчиво посмотрела прямо в глаза, не решаясь что-то сказать, я тоже не мог. Горло перехватило. Сам не понял, как коснулся ее мягких волос и ласково провел.

– ЕдинАсожка, – сообщает моя малышка и тоже касается своих волос, будто проверяя, не испортил ли я ей прическу.

– Ты – единорожка? – опустившись возле нее на корточки, спрашиваю с улыбкой, не в силах держать радость в себе.

– Нет, состик, – мотает она головой так энергично, что хвостик того и гляди развалится.

– Как тебя зовут? – интересуюсь из любопытства, как она произнесет свое имя.

– Сена, – хитренько улыбнувшись, тянет она, начиная выброжать. Столь необычное имя ей, как ни странно, подходит, хотя я до сих пор ломаю голову, почему Настька ее так назвала. Не в честь же сеновала, на котором мы ее зачали?

– Дать, – поняв, что я не злой дядька требует она свою вещь.

Вручаю ей мяч, а чувство, будто всего себя в ее крошечные ручки. Оказывается, можно влюбиться с первого взгляда, если это взгляд на своего ребенка. Раз посмотрел и перестал быть прежним.

С тех пор я приезжал каждый день: гулял с дочерью, играл, с каждым днем становясь все ближе и ближе. Сначала она протянула мне свою ручку, потом позволила обнять и обняла в ответ, а однажды поцеловала и назвала папой. В тот день счастливый до радужных искр, я отчетливо понял, что так больше не может продолжаться, да и вообще не должно.

Настька меня стопроцентно убьет, когда узнает. Мамкой оно была запойной. Впрочем, пусть: пусть убивает, да что угодно делает, лишь бы рядом была, ибо я больше не в состоянии выносить эту пытку и быть вдали от них с малышкой.  Не могу просыпаться один или хрен пойми, с кем, не могу жить от встречи к встрече, мне нужна моя семья: моя женщина и ребенок. В жопу все обидки, размышления, сомнения, всю эту упадническую хрень и сопливый бред в духе «если любишь – отпусти»!

Ни х*я подобного! Не отпускают, любя. Отпускают нытики, отпускают эгоисты, отпускают слабаки, потому что силенок не хватает бороться за свое ни с обстоятельствами, ни с самолюбием, ни с гордостью своей, а те, кто любят, те изо всех сил, даже, если больно, даже, если безнадежно, даже, если размазали к херам собачьим – все равно, любыми путями и способами, лишь бы быть с человеком, которого любишь, зная, что можешь сделать его счастливым.

Я знал, что могу. Теперь уж точно могу. И сделаю! Обязательно сделаю мою Настьку счастливой. Вот только я был уверен, приди я к ней и скажи прямо все, как есть, она бы ни за что не позволила. А я слишком устал, чтобы снова биться башкой об стену, да и не хотелось терять время на выяснение отношений, и уж тем более, манипулировать через ребенка.

 Так и родился мой еб*нутый план – подкатить в новом образе.

Поначалу все шло очень неплохо. Я плыл, как пацан, добравшийся до мечты, от одного ее взгляда, голоса и аромата духов. Дышал и надышаться ей не мог, смотрел и не мог насмотреться.  Такая она красивая моя девочка, такая желанная… Коснулся ее руки, и со мной, как с долбанным фанатиком, увидевшим кумира, чуть родимчик не случился. Моя посеревшая жизнь моментально вспыхнула всеми красками.

Захлебнувшись этими эмоциями, я приободрился, поверил в себя и в то, что выбрал правильный путь. Начинать с чистого листа ведь всегда лучше. Вот только я не учел, что для меня так и продолжается старая книга. И когда дело дошло до секса, и Настька откликнулась, захотела его не меньше моего, все во мне вскипело от ревности и чувства собственничества. Ибо она хотела Арика, чтоб ему провалиться, Акермана, а я по – прежнему оставался Серёгой Долговым, который свое не мог делить, как оказалось, даже с самим собой. Вот такая вот х*йня со мной творилась, и чем дальше в лес, тем х*евее мне становилось.

Я хотел Настьку до трясучки, до помутнения рассудка, и в то же время зашивался от злости, когда она позволяла мне сначала залезть ей в трусы и ласкать ее до исступления, а потом обламывала, когда уже ни сил, ни выдержки остановиться не хватает.

Но я останавливался, выдыхал облегченно, мысленно крутя себе у виска, и понимал, что ей тоже что – то не дает покоя. Догадаться, что, было не трудно, но боясь ошибиться, я не решался раскрыть карты.

Вот и теперь не знал, то ли радоваться, что правда всплыла наружу и больше не надо трахать мозг ни себе, ни Настьке, то ли начинать грузиться на тему новых вариантов осады неприступной крепости.

Втягиваю с шумом морозный воздух и закуриваю, глядя на дом, в котором мечтал однажды проснуться счастливым рядом с моей Настькой. Проснусь ли?

Словно в ответ, из конюшни выходит моя заплаканная девочка, у меня внутри мгновенно стягивает все в узел. Отбрасываю сигарету и застываю, глядя в зеленые глаза.

Она тоже замирает в паре шагов, всматривается в меня пристально и прикусывает задрожавшие губы.

Я жду ее первых слов: вопросов, упреков, истерики, но вместо этого слышу лишь хриплое:

– Пойдем в дом, простынешь.

Она тяжело сглатывает, а я только сейчас вспоминаю, что отдал ей свою куртку и что мне нельзя переохлаждаться. И ей тоже нельзя, а она стоит в одних домашних тапочках.

Не думая ни секунды, преодолеваю разделяющее нас расстояние и подхватываю ее на руки. Она не сопротивляется, обнимает меня за шею и, уткнувшись в нее, с шумом вдыхает мой запах. У меня по телу проходит озноб, а внутри разгорается пламя.

– Ты пахнешь все также, – шепчет она и прежде, чем я успеваю найтись с ответом, заглядывает мне в глаза. – Это ведь линзы?

Киваю, не в силах оторвать от нее взгляд и хоть что-то выдавить. Душит.

Целых два с лишним года я ждал этого момента, когда смогу вот так смотреть на нее, не скрывая ничего, не сдерживая, и теперь голова идет кругом.

– Снимешь? – выдыхает Настя меж тем одними губами, потому что ей тоже с трудом дается каждое слово.

Вновь киваю и вхожу в дом. Останавливаюсь посреди холла, и понимаю, что не могу ее отпустить. Она и сама не торопиться покинуть мои объятия, все также смотрит, будто в самую душу, наверняка выискивая во всей этой «красоте» меня. Я тоже первые несколько месяцев искал. Никак не мог привыкнуть. Наверное, мы бы надолго так зависли, если бы из гостиной не выскочила наша крошка с радостным криком:

– Мама!

Настя тут же встрепенулась и спустилась на пол.

– Ты же моя красота, – с улыбкой подхватила она летящую в ее объятия дочь, но из-за слабости не смогла поднять. – Прости, пирожочек, мама еще болеет, не может тебя взять на ручки…

– Сина болеет? – заботливо прикладывает наша повторюшка ладошку к Настькиному лбу, вызывая улыбки умиления.

– Нет, доченька, уже не сильно, скоро все пройдет, а пока давай ножками.

– Да давайте я ее возьму, – вызывается помочь няня, но Настька вдруг обдает ее таким взглядом, что я мысленно присвистываю, понимая, что Анастасия Андреевна сложила дважды два и сейчас нам тут всем не поздоровится. И точно…

– Ты уволена, Надя, – выпрямившись в полный рост, цедит Настька с холодной яростью. – Собирай вещи и на выход, да побыстрее, пока я не выставила тебя в чем есть. Пойдешь у меня через лес в одной рубашке.

– Ева, я могу все объяснить, – понимая, что бессмысленно отнекиваться, тараторит няня, взглядом прося у меня помощи. А что я? Мне бы своих п*здюлей сдюжить.

– Что ты мне тут объяснять собралась? -повышает Настя голос. – Ты моего ребенка продавала, скажи спасибо, сука, что я тебя на том же месте…

– Нас… Ева! – пытаюсь напомнить моей разбушевавшейся тигрице, что тут ребенок.

– А ты вообще не лезь! – зыркнув убийственным взглядом, обрывает она меня. – Тоже мне Монте-Кристо хренов! Возьми ребенка, покорми супом каким-нибудь, а потом уложи спать.

Что сказать? Понял, принял. Когда у Анастасии Андреевны еб*шит материнский инстинкт, лучше не встревать.

Пообещав няньке, что так просто это дело не закончится, Настька, ничего больше не говоря, как ни в чем не бывало, словно это не она пять минут назад узнала, что ее мужик жив, уходит наверх.

Наверное, это шок или просто ей надо время, чтобы собраться с мыслями. Пока гадаю, нянька в слезах идет собираться. Делаю пометку, сказать своим людям, чтоб успокоили ее, а то наделает дел.

– Папа, пите коте, – отвлекает меня малышка от очередного загруза.

– Пите коте? Это что, дочунь? – подхватываю ее на руки и целую в пухлую щечку.

– Ну, пите коте, – разводит она ручками и смотрит на меня, как на дурака.

– Ладно, пошли, покажешь папе, – пересадив ее на другую руку, идем разбираться с «пите коте», супом и дневным сном, хотя сейчас я бы с удовольствием свесил это на нянечку. Все мои мысли забиты Настькой и ее совершенно непонятной, несвойственной ей реакцией.

Кое – как дождавшись, когда Сена уснет, спешу на второй этаж в Настькину комнату.

Постучав для вида, вхожу и застаю мою девочку, сидящей на кровати в банном халате, с мокрой после душа головой. Настя смотрит в одну точку перед собой, и я на мгновение теряюсь.

– Настюш, – присев на корточки возле нее, заглядываю в глаза и осторожно кладу ладони ей на колени.

Она медленно переводит взгляд на меня, замечает, что я убрал линзы, и ее губы начинают дрожать от поступающих слез.

– Маленькая…

– Ш-ш, – прикладывает она кончики пальцев к моим губам, – ничего не говори. Дай я просто посмотрю.

И она смотрит. Плачет и смотрит, все внутри меня переворачивая этим взглядом, в котором я вижу свое отражение: ту же тоску, ту же боль и ту же невыносимую, выедающую тягу.

Настя аккуратно касается моих век, оглаживает их, а потом по очереди, нежно целует солеными губами, и в этих поцелуях такая боль, и столько любви, что ни одна истерика и сотня «люблю» не передали бы.

Не выдержав, поддаюсь вперед и сцеловываю ее слезы, шепча:

– Прости меня, Настюш, прости, что заставил пройти через все это…

– Не надо, – с мягкой улыбкой качает она головой, продолжая плакать. –  Я очень счастлива сейчас, Сереж. Счастлива, что ты смог, что у тебя получилось. Что ты с нами, и у нашей дочери есть отец, а у меня мужчина, которого я люблю. Очень-очень сильно люблю. Прости, что так редко это говорила, и еще реже проявляла! Если бы ты знал, как я жалела об этом все эти два года…

Она хочет сказать что-то еще, но я не позволяю. Закрываю ей рот горячим, глубоким поцелуем, ибо я тоже не в силах слушать ее исповедь. Слишком это для меня сейчас.

Горло перехватывает от переполняющих чувств, и я ни хрена не могу из себя выдавить. Только губами, нежно по ее коже в надежде, что она все поймет. И она понимает. Дрожа всем телом, подставляется под мои поцелуи и прикосновения, как мантру повторяя:

– Сережа, Сереженька мой…

«Твой, Настюш, только твой» – вторю языком по линии ее челюсти, горячими ладонями по бесконечным, самым ох*ительным в мире ногам.

В крови нарастает жар. Тянущий, тугой, нетерпеливый жар, от которого сводит все внутренности, и член встает колом, требуя, наконец, своего.

Но я не тороплюсь, подавляю свой лютый, одержимый голод. Не про секс это все сейчас, а про что-то такое, когда руки, как у мальчишки трясутся, когда выцеловываешь каждый сантиметр ее бархатной кожи, вдыхаешь ее нежный, похожий на пудру, аромат, и голова кругом идет, захлебываешься восторгом.

Веду языком по сладким соскам, пахнущим молоком, и едва не кончаю. Грудь моей девочки после родов отяжелела, увеличилась и это сводит с ума, хотя я любил и ее скромную двоечку.

  Лижу ее нежно, она стонет тихонько, гладит меня по затылку и щеке, выгибается навстречу, трется об мой стояк своей мокрой, голодной малышкой.

Встречаемся взглядами, и уже в следующее мгновение целуемся, как сумасшедшие, словно через пару минут умрем.

– Сережечка, любимый мой!

– Настенька, девочка моя сладкая, единственная, – рвутся из нас обрывки лихорадочных фраз между поцелуями, и я схожу с ума только от того, что повторяю ее имя и слышу свое.

– Мне так тебя не хватало, – шепчет она надрывно, проводя языком по моим губам, и плачет, не переставая.

Знаю, маленькая, все знаю. Я без тебя тоже подыхал. Сцеловываю соленые дорожки и развожу полы халата, да так и застываю, любуясь невероятной женственностью ее фигуры и красотой.

Если бы я был художником, скульптором или поэтом, я бы посветил всю свою гребанную жизнь, воспевая ее. Но все, что могу – это целовать ее ноги от изящных ступней, проводя языком по внутренней стороне бедра, туда, где все уже налитое и влажное.

И я ни секунды не медлю, языком в нее, носом, губами, доводя ее до дрожи и стонов, не веря, что наконец, дорвался. Слизываю эту пряную влагу, накрываю ртом и дурею от кайфа, а моя девочка кончает частыми пульсациями. Вот так быстро и неожиданно. Впрочем, два месяца ведь тискались, как подростки, как бы самому теперь не спустить с первого толчка.

– Иди сюда, – тянет меня Сластёнка на себя и тут же начинает отползать к изголовью. Я за ней, по пути скидывая одежду, не переставая покрывать поцелуями ее грудь и шею.

Одновременно тянемся к тумбочке: Настя за пультом для окон, я за резинкой.

Не сразу понимаю, зачем она опускает жалюзи, вроде бы никогда раньше не стеснялась заниматься сексом средь бела дня.

– Прости, не могу пока привыкнуть к этому лицу, – поясняет она, неловко отводя взгляд, а меня п*здец, как это заводит, что она только со мной, только для меня.

Да, я – придурок, знаю, но ничего не могу с собой поделать. Варваром становлюсь, когда дело касается Настьки. Не могу ее ни с кем и ни с чем делить. Моя она, только моя.

С этой мыслью развожу ее ноги и прохожусь головкой вдоль блестящих смазкой складочек. Настя протяжно стонет, нетерпеливо приподнимая бедра. И на этом все заканчивается: моя воля, выдержка, моя жизнь без нее. Раскатываю презерватив, хотя хочется кожа к коже, но я помню свои ошибки. Накрываю ее тело своим и, толкнувшись языком внутрь сладкого рта, начинаю медленно входить в мою Настьку. И, бл*дь, это что-то неописуемое.

Так у нее влажно, горячо и узко, словно она все еще девочка, и я не трахал ее тысячей разных способов, и она не родила мне дочь.

Вхожу в нее полностью, и едва не кончаю. Смешно, но у меня реально чувство, будто я домой вернулся после долгих скитаний.

Стонем вместе, замирая на мгновение, и дышим загнанно, ибо слишком остро, слишком ярко, слишком долго ждали и даже не смели мечтать, а теперь просто разрывает от любви, нежности и счастья, потому что это не кто-то, а именно мы друг у друга.

 Веду носом по Настькиной скуле, втягивая с шумом ее запах. Моя девочка дрожит подо мной, как припадочная и сжимает меня внутри еще сильнее. Чувство, будто раздавит на хрен, сотрет в порошок, но мне ох*енно. Так, как никогда и ни с кем.

Не могу больше терпеть, снова толкаюсь в жаркую тесноту моей Сластёнки и всё, меня уносит. Наращиваю темп. Быстрее, глубже в нее, сильнее. Мне надо еще и еще. Больше ее стонов, больше влажного отклика, больше придушенных слов и признаний.

Хочу быть с ней нежным, но не получается. Все равно срываемся во что-то животное, дикое: когда кровать истерично бьется об стену, когда стонешь во весь голос от кайфа, когда, как два психа облизываете друг в друга, чтобы ощутить полнее, чтобы быть еще ближе, растворится друг в друге.

Настя впивается ногтями в мои плечи, я кусаю ее губы в ответ, и трахаю уже просто без башки. Долблю жестко, с оттяжкой. У нее там все течет с каждым моим проникновением все сильнее и сильнее. Хочу кончить и в то же время продлить этот кайф.

– Давай, Настюш, кончай, я уже близко, – шепчу лихорадочно. Целую мою красивую девочку, посасывая ее сладкие, пухлые губы и, опустив руку между нами, ласкаю клитор в такт с ударами моих бедер.

– Серёжа, – зажмурившись, стонет Сластёнка протяжно. Выгибается дугой и, замерев, начинает дрожать, влажно сокращаясь вокруг моего члена.

– Вот так, любимая, да. Кончай, моя сладкая, – не в силах остановиться, приговариваю, продолжая двигаться в ней. Глубже, еще глубже, чтобы вплавиться в нее, врасти, чтобы не было ее без меня.

Она снова кончает, и я вместе с ней. Оргазм яркий, как вспышка и мокрый, чертовский мокрый. Настьку колотит, как припадочную, а меня и вовсе выносит куда -то на МКС.

Потные, обессиленные смотрим друг на друга и, счастливо улыбнувшись, жадно целуемся. Я все еще в ней и она, сцепив ноги в замок у меня на поясе, не спешит меня отпускать, выдыхая утомленно:

– Побудь еще во мне.

– Я тяжелый, Настюш, – возражаю, продолжая удерживать свой вес на локтях.

– Пусть, – проводит она нежно ладонью по моей щеке и притягивает меня к себе, заставляя опуститься на нее всем весом, будто говоря: «я все выдержу».

Целуемся, шепчем друг другу что-то такое, из самых глубин и ласкаемся, как одержимые, не в силах остановиться, надышаться и поверить, что больше не надо мечтать, представлять и зажирать пустоту не теми. Сейчас все встает на свои места. Наши с ней исключительно рядом, рука об руку.

– Ты как, Настюш? – спрашиваю чуть позже, освободив ее от своей тяжести. Она такая взмокшая и бледная, что начинаю всерьез волноваться.

Коснувшись губами ее лба, пытаюсь определить есть ли температура, но ни хрена не понятно.

– Все нормально, пропотела просто немного, – заверяет моя девочка и, обняв меня за пояс, кладет голову мне на грудь. – Знаешь, Долгов, если бы дело дошло до секса, я бы тебя все равно узнала.

– Да?

–Угу.

– И как же? По члену? – не могу удержаться от подколки.

Настька хмыкает и, спустив руку под одеяло, обхватывает мой все еще стоящий член, он каменеет в ее руках еще сильнее, словно выдрессированный.

– Ну, может, и по члену могла бы, – проводит она вверх – вниз, высекая искры похоти. – Но, если серьезно, по шрамам, Серёжа.

– Так их лазером убрали, Настюш, – не могу догнать, к чему она клонит. Оно и понятно, вся кровь у меня сконцентрировалась в другом месте, и мозг, видимо, туда же стек.

– Ну, это внешне, а если знать, где они были, прощупать не так уж сложно. А я бы прощупала, будь уверен, у меня с твоими играми чуть совсем крыша не поехала.

– Как хорошо, что ты мне не дала, – посмеиваюсь, целуя ее в макушку.

– Смейся, смейся, – приподнявшись на локте, грозит она. – Тебе еще повезло, что я не Гева, а то бы в первый же день сомнений сделала бы тест ДНК и вывела бы тебя на чистую воду.

– Да, дружок у тебя конкретный прохвост. Еще и п*дорок к тому же. Где ты его откопала?

– Где откопала, там уже нет. А ты мне тут нос не морщи. Еще раз так скажешь про него, и мы с тобой сильно поругаемся!  Это мой самый близкий человек после Вити, и не тебе судить, с кем он спит. За собой лучше следи, а то видела я…

Ну, вот и дождался. А то все думал, когда же начнется. Теперь бери, Серёжа, бубны и отплясывай.

– Прости, Настюш, это просто…

– Ой, да перестань ты! – поморщившись, отмахивается она, ложится снова мне на грудь и обещает. – Даже не надейся на свои «прости – люблю – жить не могу», я с тебя за все спрошу, Долгов. И за спектакль этот, и за мартышку ту черномазую…

– За Кайлу что ли? – опрометчиво вырывается у меня, за что я тут же получаю ощутимый тычок в бок.

– За Кайлу, – передразнивает Настька и, приподнявшись, врезает кулаком уже в солнышко, отчего я наиграно скрючившись, смеюсь, пока она распыляется. – Сволочь, еще и уточняет. Извращенец поганый! Нашел, кого трахать! Самому не противно?

– Да ты сама вон две недели с каким-то латиносом таскалась, – провоцирую, чтоб увести разговор с опасной дороги.

– Что? – вытаращив возмущенно глазки, застывает Настька, покраснев, как маков цвет. – Я не та…– начала было она, но тут же поджала губы и, вздернув подбородок, заявила. – Ну, да было. И что? Мне может любопытно стало, правда ли у черных парней больше…

От таких заявочек мне лично стало совсем не смешно.

– И как, провела сравнительный анализ?

– А вот это, Сережа, тебя не касается, тем более, после Кайлы и иже с ней, – отбрила она, а я заглянул в ее пылающие гневом и болью, глазки и окончательно убедился, что не было никого, все эти два года не было. Ни хрена она не жила, просто так же, как и я, делала вид. И у меня от этого щемит внутри, переворачивается.

Притягиваю мою верную девочку к себе и целую с чувством. Пусть я не заслужил ее, но зубами и когтями вырвал у этой жизни, и никому, и ничему больше не отдам.

Да, я мудак, кобель и аферист, и это никогда не изменится, потому что люди не меняются, но они подстраиваются рядом с теми, с кем им хорошо.

Мне с Настькой, ох*енно, поэтому я готов на пузе ползать, лишь бы только быть с ней: целовать ее вот так, скользить ладонями по хрупким плечам и вдыхать ее запах после нашего секса.

– Скажи мне только одно, Сереж, – заключив мое лицо в ладони, останавливает она меня, вглядываясь в глаза. – Ты меня так проучить хотел?

От ее вопроса аж дурно делается.

– Нет, Настюш, такие вы*боны не по мне. Я просто… просто боялся, что ты меня снова на хер пошлешь. А я тебя, Настька, люблю, как ненормальный. Ты мне так нужна, что я готов в кого угодно рядиться, лишь с тобой рядом быть.

– Спасибо, – всхлипнув, целует она меня. Я недоуменно вскидываю бровь. Такой реакции я однозначно не ожидал.

– За что?

– За то, что всегда боролся за меня, за нас. Я бы так не смогла.

– Ну, тебе и не надо, маленькая, – сглотнув тяжело, пытаюсь перевести все в шутку, а то расчувствуюсь ведь. – Двух таких крутых придурков Земля стопудова за*бется носить.

– О, Боже, ты не можешь, чтобы свое «я» не выкатить, да?  – со смешком закатывает Настька глаза и поднимается с кровати.

– А что тебя в моем «я» не устраивает? – встаю следом.

– Да все меня устраивает, куда теперь от тебя денешься, – отмахивается она и накидывает халат.

Я же, не видя смысла, ходить вокруг да около, беру быка за рога.

– Ну, раз так, пойдешь за меня замуж, Анастасия Андреевна?

– Вот уж нет, – ни на секунду не задумавшись, открещивается она, смеясь.

Я же охрениваю.

– Так-то это не вопрос был.

– Не вопрос – это будет, Сергей Эльдарович, когда «крутой придурок» придумает что-то поинтереснее в такой момент, чем трясти передо мной своими причиндалами.

Ох, бл*! Ну, точно придурок. Однако, не тушуюсь, расправляю плечи и выставляю член вперед.

– Так это, Анастасия Андреевна, товар лицом, – подмигнув, шлю ей одну из своих бл*дских улыбочек. На что Настька снова закатывает глаза.

– Не хочу тебя разочаровывать, Сережа, но с этой рожей не тот эффект, так что придется тебе придумать что-то другое. Да и вообще я еще тебя не простила. Как следует не вынесла мозг, не вытрепала нервы… Ох, столько всего надо успеть… столько всего…

Она кокетливо жестикулирует и под аккомпанемент моего смеха проходит в ванную, соблазнительно покачивая бедрами. А я смотрю ей вслед с улыбкой и знаю, что впереди действительно столько всего: и вынос мозга, и танцы на моих нервах, и скандалы, и черт еще знает, что еще.  Но я бы ни за что на свете не променял бы эту нескучную жизнь с моей истеричной Паскудой ни на какую другую, ибо знаю, как оно без нее.