Глава 11

«…Все чувствовать, на все откликнуться – и от всего отказаться…»

К. Макколоу «Поющие в терновнике»

«Приеду» - всего одно слово, а у меня в душе зацветает радость, пробиваясь тоненькими одуванчиками сквозь асфальт ревности и горечи. Я глупо и нелепо улыбаюсь раз за разом перечитывая его сообщение. Пусть оно ничего не меняет: не отменяет того, что он женат и по сути своей бл*дун, пусть завтра мы, как и положено, вернемся к показательному игнору, на котором остановились месяц назад, но сегодня… Сегодня, чтобы быть счастливой, мне достаточно знать, что ему не все равно. Настолько не все равно, что он готов не только защитить меня и нарушить свой, свято оберегаемый, комфорт, но и пойти против собственных принципов, которые вряд ли предполагают давать отчет какой-то левой девке.

Я и не надеялась его получить, просто после той минуты нежности в номере, после его, как воздух необходимой мне, заботы и крепких объятий, у меня больше не было сил корчить из себя гордую и сильную.

Не сильная я, не гордая, а по уши влюбленная дурочка, одержимая чувствами к неподходящему мужчине. И если с тем, что он женат, готова мирится, как с чем-то неизбежным, то эта модель, будто плевок.

Господи, что я несу вообще? Ну, какое еще «готова мирится»?!

Не готова! Не буду! И не собираюсь!

Во мне даже на мгновение просыпается та самая гордая женщина, но она позорно прячется обратно, когда я улавливаю на себе еле слышный, древесно–пряный аромат парфюма, отзывающийся внизу живота горячей, сладкой тяжестью, обличающей меня в моей постыдной слабости.

Слабости, которая сколько бы я не подавляла ее, живет во мне, с каждым днем все глубже и глубже прорастая в мое нутро ядовитыми корнями, отравляя его, подталкивая к проклятому «готова мирится». Я хочу чужого мужчину, я им болею в неизлечимой форме и не знаю, что с этой одержимостью делать. Просто не знаю!

Мне страшно оставаться с ним под одной крышей, но и без него я больше не могу. Задыхаюсь. Знаю, видеть его в домашней обстановке будет невыносимой, адской пыткой, но мне нужна эта порция боли. Пора прийти в себя и напоминание о том, через что мне так отчаянно, до судорог хочется переступить, будет очень кстати.

С этими мыслями звоню Ольке и, извиняясь за поздний звонок, обрисовываю ситуацию. Подруге достаточно услышать имя «Яша», чтобы тут же предложить приехать. Для вида, конечно же, спрашиваю, не будут ли родители против и вообще удобно ли, но Прохода, даже не дослушав, отмахивается от моих кривляний.

-Почему сразу не позвонила? – набрасывается она на меня, как только я переступаю порог их шикарного дома.

-Потому что ты болеешь. Не хотела тебя беспокоить.

-О, господи, Вознесенская! Как же ты меня бесишь своей скромностью! – закатывает она глаза.

-Ну, какая есть. Как себя чувствуешь, мышонок? – передав чемодан экономке, с улыбкой оглядываю ее серо-розовый комбинезон -пижаму с головой мышки на капюшоне.

-Да нормально, бабуля весь день отпаивала имбирным отваром с медом и лимоном, а эта штука даже мертвого на ноги поставит. Ты лучше расскажи, что там произошло. Этот мудак ничего тебе не сделал? – подхватив под локоть, ведет она меня в гостиную.

По дороге в подробностях пересказываю события вечера, ничего не утаивая, за исключением участия ее отца во всей этой истории. Мне не по себе от того, что приходиться в очередной раз врать, но загрузиться по этому поводу не позволяет вышедшая навстречу Лариса.

Как только встречаюсь с ее теплым взглядом и мягкой улыбкой, в груди болезненно сжимается, а по крови стремительно разливается горечь и яд. Сейчас очень сложно сопоставить те визгливые стоны: «Ещё, да, ещё!» с этой уютной женщиной в теплом желто-черном халате с роскошными вензелями Версаче. Без макияжа и с растрепанными, пышными кудрями она выглядит совершенно по-другому… Несмотря на лучики морщинок вокруг глаз, в ней столько шарма, что у меня внутри начинает ныть раненным зверем.

-Настенька, привет! Ты чего там у нас стеснялась? - пожурив, коротко обнимает она меня и, отстранившись, по – матерински заботливо заправляет выбившуюся из моего хвоста прядь. Я каменею, не в силах ничего сказать. Мне противно. Всего час назад я жадно впитывала запах ее мужа и готова была с ним переспать, а сейчас давлю из себя натянутую улыбку и невольно выискиваю недостатки в этой женщине.

Все-таки нет предела женскому коварству. И сколько я не стыжу себя, ничего не могу с ним поделать. Смотрю и сравниваю. Сравниваю и чисто по-бабски злорадствую. Счет, определенно, в мою пользу, хотя бы потому что я молода, и мне не изменяют. Вот только мой триумф недолог, ибо какой смысл в счете, если у нее есть двадцать совместных лет и двое детей от него? Она для него в любом случае особенная женщина, а я – одна из…

Поморщившись от своих отвратительных рассуждений, беру, наконец, себя в руки и играю роль милой, скромной девочки, извиняясь за столь поздний и неожиданный визит.

-Ой, брось, мы все равно не спали. У нас сегодня с Олькой девчачьи посиделки с вкусняшками и романтическими комедиями. Отправили наших мужчин и кайфуем. Так что переодевайся и присоединяйся к нам в кинотеатре, а я пойду сделаю коктейли. Добавить вам пару капелек рома для настроения? – подмигнув, уточняет она. Я на автомате киваю, а Олька просит какой-то коктейль с ликером.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Лариса, словно задорная бабочка, улетает на кухню. Я же недоуменно смотрю ей вслед. Неужели она не догадывается, куда «отправила» своего мужа? Мне кажется, такие вещи чувствуются сразу, а учитывая то, что он особо не скрывается, то не понимать – верх глупости. Или же ей все равно? Но зачем тогда жить вместе? Как она может быть такой довольной, зная, что он сейчас, возможно, трахается с кем-то?

Пока переодеваюсь и раскладываю вещи, размышляю об этом. Олька что-то щебечет, но я не слушаю, продолжая думать о своем.

Смогла бы я так? Смогла бы жить с ним и постоянно натыкаться на доказательства того, что у него есть другие женщины?

Нет. Однозначно, нет. И не потому что я что-то знаю о женской гордости. Вот уж, тем более, нет. Я ее буквально час назад выстелила ковром у ног чужого мужчины. Просто я так сильно люблю его, что лучше убью, чем буду делить с кем-то.

С каждой минутой я понимаю это все отчетливей. Устроившись на удобных диванах с попкорном, Дайкири и еще целым подносом вредных вкусностей, мы смотрим «Непристойное предложение». Оля с Ларисой обсуждают малодушие Дэвида и нелогичность его истерик, а я нервно раскачиваю ногой, отсчитывая время.

Где он? Неужели соврал и остался с той моделькой?

Словно в ответ на мои мысли, дверь в кинотеатр открывается, и по моему обезумевшему от ревности, горящему сердцу текут холодные воды облегчения.

-Привет! А вы чего не спите? – включив свет, проходит Серёжа мимо, обдавая запахом табака и терпкого парфюма, вызывая у меня нервную дрожь.

-О, а ты чего это вдруг приехал посреди ночи? – удивленно косится на него Лариса, прищурившись. И в этом вопросе я слышу плохо скрытую иронию.

-Как себя чувствуешь, мышонок? – игнорирует ее Серёжа и, зачерпнув горсть попкорна, как ни в чем не бывало, отправляет его в рот, садясь рядом с Олькой. Она тут же льнет к нему, обхватив за пояс.

-Нормально, папуль. У нас, кстати, Настя, - кивает она в мою сторону, отчего сердце проваливается куда-то в желудок.

-Здравствуйте, Сергей Эльдарович, - хриплю едва слышно. Каждая буква его имени комком колючей проволоки проходится по моим голосовым связкам, обличая в лицедействе.

-А че не ЭльдарАдович? – подмигнув, подкалывает он, разряжая атмосферу.

-Извини…те, - вырывается у меня нервный смешок. Лариса непонимающе смотрит, а Олька возмущенно толкает его в плечо.

-Пап, ну, я же просила.

-Ой, да ладно, несахарная, - отмахивается он и подхватив еще горсть, встает.

-Ты голодный? – поднимается за ним следом Лариса.

-Нет, поел.

-Тогда спать пойдем? – взяв его под руку, предлагает тихо, погладив по щеке.

Я настолько засматриваюсь на их семейную идиллию, раздираемая на части ненавистью к этой «милой, понимающей жене», что переворачиваю на себя коктейль.

-Бл*дь! – подскакиваю с дивана, и тут же закрываю рот рукой, когда в меня впиваются три пары глаз: синие смеющиеся, карие - удивленные.

-О, кому-то больше не наливать! – тянет Серёженька.

-Ну, ты даешь, Настюх, - смеется Олька, протягивая мне салфетки.

-Простите! – смущенно бормочу, начиная суетится, даже не понимая, что делаю. Все мои мысли крутятся вокруг того, что он сейчас уйдет с женой в спальню и продолжит то, что начал с моделькой.

-Ладно, вы давайте тут сильно не упивайтесь, я не собираюсь слушать очередной концерт Нэнси, - прерывает он мой поток отчаянья и будто специально для меня, не снижая тона, говорит Ларисе. – Ты иди спи, не жди, мне надо с бумагами разобраться.

Лариса недовольно закатывает глаза, и попросив нас долго не засиживаться, уходит. Сережа, не глядя на меня, следует за ней.

Когда за ними закрывается дверь, я, откинувшись на спинку дивана, улыбаюсь, как дура. Впервые за последние два месяца мне легко дышится, и каждый мой вдох не отдается режущей болью.

-Ты чего, мать? Правда, что ли окосела? – удивленно поглядывает на меня Олька. А мне хоть и неловко от того, что у меня столь мерзкие причины для радости, но ничего не могу с собой поделать. Я так устала быть на вторых ролях, что даже не хочу притворяться хорошей и правильной.

Можно мне хотя бы на короткое мгновение насладиться тем, что мужчина, которого я люблю, поставил меня и мои чувства выше всего остального? Разве я так много прошу?

Однако утро вносит свои коррективы и возвращает меня туда, где мне и положено быть в жизни отца моей подруги – в массовку.

За завтраком Долгов совершенно не обращает на меня никакого внимания. Он либо висит на телефоне, либо обсуждает с Ларисой планы на вечер. Судя по всему, у них запланированы гости. Они шутят на тему своих друзей, Олька тоже вносит свою лепту в разговор, а я… я медленно умираю. Оказывается, видеть любимого мужчину в кругу семьи гораздо больнее, чем в постели с другими женщинами. От женщин можно избавиться, а вот от этого совместно – нажитого: общих друзей, прошлого, детей, привычек… От этого никуда не деться. И сколько бы я не напоминала себе, что между нами невозможны какие – либо отношения, меня душит безнадежностью и отчаяньем.

Не выдержав, сбегаю с завтрака, сославшись на мигрень. В ответ получаю дружные подколы на тему того, что кому-то надо меньше пить. Выдавливаю через силу улыбку, и спешу подальше от этой семейной идиллии, понимая, что мне нужно поскорее найти себе другое пристанище, иначе я просто свихнусь.

Будто прочитав мои мысли, начинает звонить мама. Сил выслушивать очередные ее оскорбления и упреки у меня нет, поэтому сбрасываю звонки. Но Жанну Борисовну это, конечно, не останавливает, и она шлет одно за другим гневные сообщения. Взбесившись, выключаю телефон и засунув его подальше в сумку, сворачиваюсь калачиком под одеялом. Мне хочется плакать. Я чувствую себя до невозможности одинокой и запутавшейся. Мне страшно и очень неспокойно на душе.

В голове сотня вопросов: как быть? Что делать? Как поступить? И ни одного ответа. Я не знаю, что мне делать со своей запретной, невозможной любовью. Не знаю, где мне жить, ибо отчетливо понимаю, что больше не могу выносить безразличие матери и диктатуру отчима. Не знаю, как быть со школой и работой, если я решусь уйти из семьи. Я ничего не знаю, и что самое ужасное мне совершенно не к кому обратиться за советом.

Папа Андрей и Лиза сразу же позвонят маме, и обвинят ее во всех грехах, а она в свою очередь сделает все, чтобы я пожалела, что посмела жаловаться. Олька наверняка расскажет Сереже, а я не хочу, чтобы он снова вмешивался и давал мне надежду, которая по утру разобьется, как море об их семейный корабль. В общем, все видится в таких неприглядных красках, что хочется умереть.

***

В таком раздрае меня и застает Олька.

-Настёньчик, тебе может таблетку выпить обезболивающую? Чего мучится будешь? – предлагает она и, не дожидаясь ответа, убегает за аптечкой.

Пока подруги нет, беру себя в руки, сажу свою меланхолию на цепь и прикрываю для надежности разноцветными решетками натужного веселья. Не время сейчас для хандры.

-Олюнь, да все нормально, не так уж сильно и болит, - открещиваюсь, когда она возвращается со стаканом воды и упаковкой анальгетика.

-Да даже если и несильно, зачем терпеть? – недоуменно взирает она. И в этом вся ее суть: никаких поблажек и терпения. Поскольку мне проще согласиться, чем спорить, выпиваю таблетку.

-Родители уехали? – спрашиваю, как бы между прочим.

-Ага. Мама сегодня позвонит своему другу - врачу, он сделает нам справки, так что до конца недели можем гонять балду. Слушай! – вдруг озаряет Ольку. – А может, мы тоже позовем наших, да побалдеем немного? А то че родаки будут гульванить, а мы на них смотреть?

-А ты уверенна, что они будут не против? – отзываюсь со скептизом. Идея кажется мне странной. Не представляю маму и папу Гришу в кругу моих друзей, но видимо, у Олькиных родителей с этим никаких проблем нет.

-Да нет, конечно, все же свои, - отмахивается Прохода. – Им наоборот за счастье над нами поржать да поучить жизни. У нас уже даже традиция с ними в лапту играть.

-Старички против молодняка? – развеселившись, уточняю с улыбкой.

-Ага, - смеется Олька.

-И как?

-Да как –как? Папа то у меня азартный Парамоша, да и друзья там тоже не пальцем деланные. Они за победу бьются не на жизнь, а насмерть, того и гляди без ног останешься. Потом, когда начинаешь говорить, что это как бы просто игра, они хором заявляют, что вся жизнь – игра и либо ты в ней победитель, либо – лох. В общем, мы у них вечные лохи, так что самое время утереть этой кучке победителей нос.

-Я должна это увидеть, - смеюсь, представляя себе живописную картину. Следующий час мы обзваниваем самых близких Олькиных друзей. Поколебавшись, я все же приглашаю Илью. Мне не хочется весь вечер чувствовать себя одинокой. Однако о своем решении я жалею сразу же.

Терёхин приезжает одновременно с Ларисой и Серёжей. В руках у него огромный букет разноцветных гербер, что у всех девчонок вызывает восхищенный вздох, а у парней улюлюканье. Не обращая внимание на застывших на пороге хозяев дома, Илья проходит внутрь, кивает Ольке, и не останавливаясь, идет прямиком ко мне.

-Привет, зай! - шепчет он, вручая букет. Я растягиваю дрожащие губы в благодарной улыбке и смущенно киваю, но тут раздается возглас Ларисы:

-Настя, ну ты чего? Целуй скорее парня! Так старался, надо это поощрять.

И все, будто только и ждали, начинают весело скандировать:

-Целуй! Целуй! Целуй!

А у меня в том же ритме отчаянно колотиться сердце. Мне хочется убежать, спрятаться от всеобщего внимания, а главное - от жалящего взгляда синих глаз, сжигающих меня дотла, когда Илья заключает мое лицо в ладони и с улыбкой крепко целует, показывая всем, что у нас не хухры –мухры, а серьёзно. Нам аплодируют, а я чувствую себя посмешищем. Вырываюсь из объятий, но поздно – Долгов уже ушёл. Впрочем, дело не только в нем. Я ненавижу подобного рода показуху, и предпочла бы, чтобы такие моменты были исключительно между двумя людьми.

Настроение безнадежно испорчено, поэтому под предлогом поставить цветы в воду, сбегаю в свою комнату. Мне требуется некоторое время, чтобы прийти в себя и погасить раздражение. Когда мне это удается, спускаюсь вниз, где меня в одиночестве дожидается Илья. Он выглядит расстроенным, и мне в очередной раз становится стыдно за свои заскоки. Любая другая девушка была бы рада, что парень не постеснялся на глазах у десятка друзей и взрослых, порадовать ее, а я – дура неблагодарная.

Меня захлестывает сильнейшим чувством вины. Гонимая им, сажусь рядом и, положив голову Илье на плечо, сжимаю его руку.

-Спасибо, букет очень красивый. Прости, что повела себя так по-дурацки, просто… не люблю напоказ.

-Извини, не подумал - отзывается он глухо. – Показалось, что будет хорошим началом наших отношений.

-Не бери в голову. Просто я – замороченная дура, - сглотнув колючий ком, признаюсь с сожалением. Мне так жаль, что я испортила такой замечательный момент, что хочется плакать.

-Эй, заюш, ты чего? Плакать что ли собралась? – словно прочитав мои мысли, поворачивается он ко мне. Я качаю головой, а сама плачу.

Не могу больше. Столько всего навалилось, что нервы не выдерживают. Илья прижимает меня к себе, сцеловывает мои слезы и шепчет какую-то утешающую ерунду.

Постепенно я успокаиваюсь, начинаю смеяться над его шутками и четко решаю вести себя в соответствие с отведенными ролями: Илья – мой парень, а Долгов – всего лишь отец моей подруги, и я не должна жить с оглядкой на него. Пусть прошлой ночью он сделал исключение, но ведь это всего одна ночь. Разве она что-то меняет?

Как бы горько мне не было признавать справедливость этих рассуждений, я все же делаю это. Мы с Ильей еще какое-то время сидим в гостиной, болтаем на разные темы. Благо, нам всегда есть о чем поговорить. Присоединяться к шумной компании на заднем дворе, лично мне, совершенно не хочется. Но, когда Лариса и Оля настойчиво зовут, деваться некуда.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Мы выходим и нас тут же встречают улюлюканьем, как главных «голубков». Многие мужчины уже изрядно навеселе, поэтому в сторону Ильи летят довольно фривольные шутки о том, чем мы там были заняты целых два часа, но он не тушуется в отличие от меня, отвечает остроумно и бойко, чтоб завидовали молча. Я им горжусь и, улыбнувшись, треплю его по буйным кудрям, а после, чтоб утереть всем нос, как и положено девушке, целую своего парня в губы, стараясь игнорировать настойчивый взгляд с другого конца стола.

Пожалуйста, не смотри! Позволь мне быть просто подругой твоей дочери, - мысленно прошу, пытаясь протолкнуть колючий ком в горле.

Все смеются, шутят, болтают о чем-то. А я заживо сгораю под гнетом горящего взгляда, но тем не менее, пытаюсь казаться нормальной, такой же, как все: улыбаюсь, болтаю с женщиной по имени Аля о своем уходе за волосами и кожей, отвечаю на мимолетные поцелуи Ильи и его ухаживания, перекидываюсь парой слов с Олей – всё, что угодно, только бы не смотреть в сторону Долгова. Я слышу его смех, громкий голос и неприличные шутки, и каждый раз трясусь, как припадочная, зная, что он бесится.

-Эй, народ, ну что, идемте играть, пока совсем не нажрались? А то детей скоро спать надо отправлять, - предлагает какой-то мужчина крепкого вида, на что «дети» тут же начинают возмущаться.

-Да я даже, если нажрусь, все равно фору дам этим детям. Давайте что ли, чтоб интересно было на команды поделимся, а то вечно всухую их делаем, - вставляет свои пять копеек моя собеседница, вызывая очередной гвалт, но она даже не обращает на него внимание, поднимается из-за стола и орёт. – Серёня, берёшь нас в команду? Смотри, какую я нам тонкую и звонкую нашла –всё, как ты любишь.

Все смеются, кроме Ларисы. В меня в очередной раз впиваются десятки глаз, но среди них я вдруг натыкаюсь на абсолютно - недовольный взгляд темноволосой женщины, очень сильно похожей на Долгова. Мне становится не по себе. Хочу откреститься от этой затеи, но тут слышу любимый, насмешливый голос:

-Нет, тонкая и звонкая пусть к Сантёру идет, а нам бери кудрявого: молодого, озорного.

-Но мы хотели в одной команде, - пытается возразить Илья.

-И правда, чего это вы влюбленных голубков разделяете? – раздается откуда с боку беззлобное подтрунивание.

-Чтоб веселее было. Щас посмотришь на этих «влюбленных», как войдут в азарт, - со смешком парирует Сереженька, словно мы какие –то мартышки в зоопарке.

Впервые за весь вечер вскидываю на него взгляд, и зверею от насмешки, и вызова в темно-синих глазах.

Ах, ты - хитрожопая скотина! Думаешь, я не поняла, что ты задумал стравить нас?

Он подмигивает, будто говоря: «ну, давай, попробуй помешать!», и я всем своим видом обещаю, что так и сделаю.

Мы выходим на поле, и… игра постепенно так затягивает, что я забываю о своем обещании, горя одним желанием – победить. Наша команда ведет на пару очков, Долговская бесится, однако ему самому почему-то весело. Он подзуживает своих товарищей, и в какой-то момент на поле начинает происходить что-то невообразимое: ругань, подколы, игра против правил, опять ругань. Болельщики визжат от восторга, а я вдруг понимаю, что эта сволочь умело манипулирует нами, разыгрывая целое шоу, когда Илья науськанный его подбадривающими выкриками, начинает стебаться надо мной, выводя меня из равновесия во время подачи. Я стараюсь не вестись на провокацию, но, когда очередь отбивать снова доходит до меня, не выдерживаю и огрызаюсь. Мы цепляемся слово за слово, и это каким-то образом перерастает в ругань, а после в обещание непременно надрать друг другу зад.

И всё… с этого момента Илья пишется, рисуется передо мной, показывая класс. Однако наша команда все равно ведет. И когда я последней отбиваю подачу, и бегу на базу с улыбкой, готовая праздновать победу, в мои ноги вдруг врезается что-то с такой силой, что я, задохнувшись от боли, падаю на поле и обхватив ноги, начинаю кататься, словно припадочная, только бы унять эту жуткую боль.

-Ты совсем еб*нулся что ли, дебил?! – прорезается сквозь стучащий набатом пульс, рев Долгова. От накатившего ужаса, забываю о боли, и открыв глаза, словно в замедленной съемке наблюдаю, как Сережа за шиворот хватает перепуганного Илью, поднимая с земли и встряхнув, словно мешок, отвешивает ему унизительный подзатыльник.

Между ними завязывается потасовка, но к счастью, к ним тут же подбегают мужчины, и разводят по сторонам. Меня оперативно поднимают и заносят на кухню, что –то спрашивают, но я не слышу. Я в таком шоке, что с трудом дышу. Перед глазами на репите последняя сцена, и меня колотит, как припадочную. Не могу поверить. Просто отказываюсь! Это какой-то сюр.

Лариса с Олей суетятся вокруг, обрабатывают мои так и не зажившие, снова содранные колени, и пытаются извиниться.

-Я не знаю, что на него нашло, - всхлипывает Олька. – Наверное, перепил просто и испугался. Этот дурак ведь мог тебе все ноги переломать своим подкатом. У меня чуть сердце не разорвалось, когда он бросился наперерез. Совсем с катушек слетели с этой игрой!

Она еще много чего говорит, но я не в состоянии ее слушать, по-прежнему пребывая в шоке.

***

Отпускает меня только ближе к ночи.

Олька уже видит десятый сон, оставшись ночевать в моей комнате, а я кручусь с боку на бок. Тело ломит, каждую мышцу, будто наизнанку выворачивает, коленки и локти противно ноют, а голова гудит, но спонсором моей бессонницы является, конечно же, не физический дискомфорт.

Я никак не могу отойти от всего произошедшего. Как только закрываю глаза, финал игры пробегает перед мысленным взором, словно кадры на перемотке, и меня вновь начинает колотить. Внутри что-то болезненно сжимается, стоит только вспомнить озверевшего Долгова и по-детски испуганный взгляд Ильи. Его дрожащие губы и отчаянная, доводящая до слез, попытка сохранить хоть какое-то достоинство, рвёт душу на ошметки. Кажется, будто этот унизительный подзатыльник Долгов отвесил не Терёхину, а мне.

Никогда еще я не чувствовала себя так паршиво. Мне до ужаса стыдно. Стыдно, прежде всего, за себя: за свое бездействие и молчание. За свою тошнотворную трусость. Ибо сейчас четко осознаю, что боялась. Малодушно, вне всякой логики, что даже не в силах была выдавить ни звука. Казалось, как только открою рот, все сразу всё поймут… Увидят, что всё наносное, искусственное. Что хорошая, правильная Настя – это ни что иное, как пятьдесят пять килограммов отчаянного, натужного вранья, таящего в себе тонну грязной одержимости, бесстыжего обожания, пошлой тяги и совершенно необъяснимой, уродливой любви.

Настолько уродливой, что становится страшно. От себя самой: от своих желаний, мыслей, чувств… Которые, сколько не дави, а все равно выползают наружу. Но если до вчерашнего вечера мне еще хоть как-то удавалось справляться с ними, то теперь… Теперь я разве что с ума не схожу.

Своей отбитой, ненормальной выходкой Долгов перевернул к чертям весь мой, только-только устаканившийся, мир.

Я до сих пор не могу поверить. В голове не укладывалось, что после того, как сам обозначил границы, он просто взял и на глазах у всех: у своей жены, дочери, друзей отвесил моему парню эту унизительную затрещину, и наверняка бы избил, если бы мужчины не подоспели.

Как это понимать? И надо ли вообще? Я не знаю.

Илье, конечно, не следовало играть против меня столь жестко, но не убивать же его за это.

Хотя, как ни стыдно признавать, демоны внутри меня вовсю удовлетворенно урчат, словно только и ждали подобной реакции. А ведь я ничего такого не хотела и не планировала, приглашая Терёхина. Мне просто было очень плохо.

Это утро в очередной раз надломило меня, разрушив стены, что я с таким трудом выстроила вокруг своего разбитого сердца и израненной души. Увидела Долгова за завтраком такого довольного жизнью, и всё… Не вдохнуть, ни выдохнуть. Будто кожу живьем содрали и на мороз выпнули. Так больно… Так нестерпимо, адски больно.

Слезы обжигали глаза, в душе было месиво и хотелось выть в голос. Я задыхалась с ним и его семьей под одной крышей. Мне нужно было что-то сделать, чтобы сохранить остатки своей гордости и не свихнуться. Именно поэтому я позвала Илью. Он должен был стать моим щитом, моей маской, за которой я могла бы спрятать свою слабость. В тот момент я совершенно не думала о последствиях. Теперь же не знаю, куда себя деть от чувства вины. Оно сжирает меня. Раз за разом я спрашиваю, как можно быть такой дурой, но ответа, естественно, не нахожу.

Повертевшись еще какое-то время, понимаю, что уснуть не смогу. Встаю потихонечку, чтобы не разбудить Ольку, и зайдя в ванную, набираю Илье, но он сбрасывает мой звонок. Обижаться на него за это я, конечно же, не могу, но мне неприятно и беспокойно. Где он? Что с ним? О чем думает? Как себя чувствует?

Эти вопросы не дают покоя, и я в который раз сетую, что настолько расклеилась, что совершенно упустила ситуацию из рук. А ведь нужно было как-то поддержать, сгладить углы. Да в конце концов, просто сказать что-то! Втянув с шумом воздух, качаю головой, поражаясь самой себе.

Не знаю, сколько бы я так сидела, предаваясь самобичеванию, но вскоре мое многострадальное колено вновь дает о себе знать, и я больше ни о чем не могу думать. Пожалуй, этому можно даже порадоваться - всё лучше, чем очередной загруз на тему Долгова, но болит так сильно, что альтернатива уже не кажется спасением, скорее наоборот. А вспомнив, что аптечку Олька оставила на кухне, и вовсе плохеет.

Пройти мимо супружеской спальни Долгова, зная, что он там сейчас с Ларисой? Нет, лучше сдохнуть! Я дышу –то с трудом в этом доме. От одной лишь мысли всю наизнанку выворачивает, а если снова, как в ту ночь, услышу что-то, да я же… я же просто вскроюсь. Не выдержу больше. Не смогу. Вот только терпеть боль после трех бессонных ночей и выматывающих, полных стресса, дней, у меня не осталось сил.

Можно, конечно, разбудить Олю, соврав, что сама дойти до кухни я не могу, но тогда она наверняка вызовет скорую, а мне только этого для полного «счастья» не хватает.

Господи, ну зачем я согласилась приехать сюда? Зачем позволила вмешаться в свою жизнь? Да лучше бы с Можайским осталась под одной крышей и то было бы спокойней. От всех этих переживаний к ноющему колену прибавляется еще и мигрень. Побродив из угла в угол в надежде, что боль как –нибудь сама утихнет, понимаю, что всё-таки придется спуститься на кухню за аптечкой. Минут десять я настраиваюсь на этот вояж, еще столько же топчусь у двери, но представив, как жалко и по-идиотски выгляжу, беру себя в руки. Выскользнув в полумрак коридора, тихонечко ковыляю к лестнице, то морщась от боли, то замирая от каждого шороха. Я стараюсь не вслушиваться, что происходит за закрытой дверью Долговской спальни, но чем ближе к ней подхожу, тем острее становится мой слух, и отчаянней колотится сердце. Не выдержав, зажимаю уши, и не взирая на боль, прибавляю шагу.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍На кухню я буквально врываюсь. Облокотившись на стойку рядом с оставленной аптечкой, выдыхаю с облегчением.

-Ну, наконец – то, а то я уже заждался, - раздается за спиной насмешливый голос Долгова, отчего сердце ухает с размаху вниз. Резко оборачиваюсь и вижу его расхристанный силуэт за столом, освещенный льющимся из окна тусклым светом. На Серёженьке только спортивные штаны и кажется, он вдрызг пьян, судя по почти оприходованной бутылке чего-то крепкого. Это пугает, но вместо того, чтобы уйти от греха подальше, я зачем-то уточняю:

-В смысле «заждался»?

-Да ладно тебе, Настька. Как будто ты не этого добивалась, притащив Ильюшку, - выдает с такой недвусмысленной ухмылкой, что у меня дар речи пропадает. Охренеть заявочки!

-У тебя совсем крыша поехала? Иди проспись!

-Какие мы дерзкие. От жопы что ли отлегло? –сыронизировал он, допивая одним махом содержимое своего бокала.

-А тебе всё моя жопа покоя не дает? – не могу удержаться от издевки, хотя сама трясусь. Диафрагму судорогой сводит от страха. Понимаю, что от этого ненормального можно ожидать, чего угодно, и лучше лишний раз не нарываться, но это сильнее меня. Не могу молчать.

-Ну, ты вроде в этом уже убедилась, к чему вопрос? – продолжает он свои идиотские намеки на то, что я специально выводила его на ревность.

-Господи, что ты несешь? Я пригласила его, потому что он – мой парень! – не знаю, зачем я оправдываюсь. Звучит до смешного жалко, и то, что эта сволочь начинает насмехаться не удивляет.

-Правда, что ли? Бедный пацан. Не хотел бы я оказаться на его месте. Так отхватишь п*здюлей из-за такой сучонки, а она вместо того, чтобы хотя бы сделать вид, что ей жаль, побежит дальше крутить жопой, как последняя шалава, перед более сильным самцом.

Сказать, что я в шоке – не сказать ничего. Лихорадочно одергиваю футболку, только сейчас вспоминая, что на мне лишь она и трусики. Горло перехватывает спазм, дышать становиться нечем. Я смотрю и не верю, что он только что назвал меня шалавой, слезы обжигают глаза, но я изо всех сил давлю их, лихорадочно подыскивая ответ. Вот только что сказать? Оправдываться, пытаться что-то объяснить? Все равно ему, да и много чести. Поэтому собираю волю в кулак, глотаю слезы и со всем омерзением, которое испытываю сейчас к этому козлу, насмешливо парирую:

-Это ты-то – «сильный самец»? Серьезно? Избил хилого паренька, который тяжелее ручки ничего не поднимал в своей жизни и гордишься этим?

-Избавь меня от этой пафосной хуерги! Если бы я избил твоего додика, его бы вынесли отсюда вперед ногами. А я его, можно сказать, погладил для профилактики, чтоб в следующий раз башкой думал, а не своей… хилой ручкой, - отмахнулся он, отчего у меня вырывается истеричный смешок.

-Господи, Долгов, у тебя от собственной крутости яйца не сводит или они у тебя отлиты по спецзаказу на твоем заводе?

Естественно, он начинает смеяться.

-Ох, Настенька… Твоим бы языком эти, отлитые по спецзаказу, яйца полировать, - поднявшись из-за стола, тянет насмешливо. У меня же кровь бросается в лицо, а сердце начинает колотиться сумасшедшей птицей по мере его приближения. Бежать надо, но я стою, словно парализованная…

-У моего языка для полировки есть объекты почище и посвежее, - парирую еле слышно и тут же жалею об этом.

-Это ты про Ильюшкину «ручку» что ли? –подходит Долгов почти вплотную, обдавая терпким запахом алкоголя и сигарет. Я же только сейчас по-настоящему осознаю, насколько он в бешенстве и не в себе.

Он не просто пьян, он в хлам и кажется, совершенно без тормозов. У него такой дикий, похотливый взгляд, будто оглодавшую зверюгу спустили с цепи. И даже, если сейчас сюда ворвутся Лариса с Олей, он все равно продолжит жрать меня им. Но ужас в том, что несмотря на страх, все во мне откликается на этот взгляд. Низ живота скручивает в горячий, острый узел. По коже бегут колкие мурашки, а во рту пересыхает. Сама не замечаю, как начинаю пятиться. Моя система безопасности воет сиреной, потому что знает, еще шаг, и напряжение, копившееся в нас все эти месяцы, прорвется наружу и тогда… Тогда мне не отмыться от этой грязи.

Однако я не могу усмирить демонов, жадно рвущихся к своему повелителю, и оставить последнее слово за ним.

-А хоть бы и Ильюшкину, - бросаю дрожащим голосом. – Ты ведь сам говорил: в моем возрасте надо все пробовать, изучать, набираться опыта…

-Я так говорил? – хищно облизнувшись, уточняет он, как бы играючи, хотя от самого идут потоки ярости, распинающие меня на стене, словно бабочку на клочке бархата. – Тогда самое время попробовать взрослого, опытного мужика. Должен же у тебя быть образец для сравнения.

***

От его слов сердце ухает с размаху вниз, адреналин обжигает внутренности, но прежде, чем я успеваю дернуться, чтобы сбежать, он резко обхватывает мою шею и пригвоздив к стене, отчего я закашливаюсь, вжимает в нее своим стальным телом - вот уж воистину стальной магнат. Меня пробивает дрожь.

-Не смей! - хриплю, едва сдерживая подступающую истерику, хотя саму ломает, ведет всю от аромата его парфюма, от тепла, исходящего от его крепкого тела. По крови гуляет что-то такое шальное, сумасшедшее, подстрекающее коснуться смуглой кожи. Всего лишь коснуться… Но я понимаю, если только осмелюсь, если только позволю, потеряю себя, потеряю все самое важное.

Поэтому умоляю себя, кричу, надрываясь изо всех сил: “Нельзя, нельзя, нельзя! Это того не стоит, он не стоит!”

И я понимаю, все прекрасно понимаю, а все равно тону, растворяюсь в темно-синем океане его горящих, пьяных глазах. Дрожу от возбуждения, и ужаса, когда он поддушивает сильнее и медленно склонившись, выдыхает мне прямо в губы:

-Не сметь? А ты ничего не перепутала, Настюш? Я разве на твоего щенка похож? Думаешь, будешь весь вечер передо мной жопой крутить и ни х*я тебе за это не будет?

-Я не крутила, - всхлипываю от отчаяния и стыда, когда он другой рукой, начинает медленно вести по внутренней стороне бедра, забираясь под футболку. Меня колотит, как припадочную от страха. Но боюсь я отнюдь не его, я боюсь себя. Ибо вне всякой логики и разума хочу. Хочу дико, необузданно, развратно. До дрожащих коленок, пульсирующей промежности и насквозь мокрых трусиков. И он это знает. Усмехается и со вкусом проходиться языком по моей щеке, метя меня, клеймя.

-А по –моему, ты прямо выпрашивала, чуть ли не в голос крича: «Серёжа, трахни меня, пожалуйста!».

Он касается меня между ног, хмыкает удовлетворенно и без церемоний сдвигает трусики. У меня перехватывает дыхание от остро нахлынувшего удовольствия, когда он, втянув с шумом запах моей кожи, круговыми движениями распределяет густую смазку по влажным, набухшим складочкам.

Я такая мокрая, такая готовая для него, что от стыда не в силах выдавить ни звука, поэтому прикрыв глаза, отчаянно мотаю головой.

-Нет? Моя девочка не такая? – издевается, прикусывая основание челюсти, и тут же зализывая, скользит ниже по шее до воротника футболки. Его слюна холодит кожу, но мне не противно, меня возбуждает его след, его до пошлости откровенные повадки, как бы я не пыталась себя отрезвить, крича: «Что ты творишь, дура? Почему стоишь и терпишь эту мерзость? Он ведь тебя с дерьмом смешивает, а ты… Очнись, наконец, в другой комнате спит его жена и дети!»

-Прекрати, иначе я буду кричать! – предупреждаю слабым голосом, пытаясь взять себя в руки и справиться с наваждением, но он лишь усмехается и шлепает с противным хлюпающим звуком по моей промежности, одновременно прикусывая через футболку сосок, заставляя меня вскрикнуть, и отозваться мое тело новой волной жара.

-Конечно, будешь. На всю округу будешь орать подо мной, - обещает он и, сдавив еще сильнее мое горло, стягивает с себя до середины бедер штаны с трусами. Я пропускаю удар и окаменев, с шоком смотрю вниз на его стоящий под острым углом, кажущийся огромным в полумраке, член.

О, Господи! Он что, серьезно намерен трахнуть меня на кухне у стены?

Нет, нет, нет! Я не хочу так. Не когда он зол, пьян и совершенно не контролирует себя. Я ведь не выдержу.

От паники начинаю задыхаться и вцепившись ногтями в его руку, удерживающую меня у стены, пытаюсь достучаться до него:

-Пожалуйста, Серёжа… Не надо так. Это насилие.

-Насилие? Нет, Настюш, это - называется закономерность. Когда дразнишь мужика вхолостую, будь готова к тому, что он тебя поставит раком и жестко выеб*т, - ласково наставляет он и, перехватив мои руки, заводит над головой, пригвождая к стене. Я чувствую себя беспомощной. Мне страшно и в то же время на каком-то необъяснимом уровне, я хочу, чтобы это случилось. Чтобы он взял все в свои руки, и меня больше не рвало на части от противоречий. Пусть сделает! Может, тогда меня, наконец, отпустит, и я отмучаюсь. Переболею, разлюблю.

В надежде на это позволяю ему отвести мою ногу и забросить себе за пояс. Колено простреливает болью, но я не подаю виду. Прикусываю губу и, открыв себя для него на максимум, впиваюсь ступней в упругую ягодицу, чтобы удержать равновесие.

-Умница… больше ломалась, - похабно усмехнувшись, вклинивается Долгов между моих ног. Его насмешка больно жалит, и я дергаюсь, чтобы освободиться, но он только сильнее сдавливает мои руки. -Поздно, Настюш, характер демонстрировать, - шепчет в губы, но не целует, меня же начинает колотить от этой близости, а в следующее мгновение весь мир, будто замирает, когда он касается меня там, проводя головкой члена вдоль моих отчаянно мокрых складочек.

Втягиваем с шумом воздух и смотрим друг другу в глаза. От мысли, что всего мгновение отделяет меня от того, чтобы стать его, бросает в жар, между ног начинает жадно, сладко пульсировать, прося большего. Но Долгов, как специально, замирает, выпивая мои эмоции, и улыбается, зная, что я кайфую.

Тут же прикрываю глаза, не в силах выдержать этот все понимающий взгляд. Мне стыдно, до слез стыдно, что, несмотря ни что, хочу его - чужого мужа, отца своей подруги! – но я ничего не могу с собой поделать. Я хочу его! До одури хочу!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍-Нравится? – коснувшись моих губ языком, начинает он ласкать меня, скользя членом туда –сюда, слегка погружая его промеж половых губ, и снова выскальзывая, задевая клитор.

Это так… что нет слов, одни стоны, которые я изо всех сил стараюсь держать в себе. Я кусаю губы до крови, которую Долгов тут же слизывает, но как только пытаюсь углубить поцелуй, отстраняется. Он словно наказывает меня, давая прочувствовать, каково это, когда тебя, как собачку дразнят. И да, это невыносимо. В какой-то момент я не выдерживаю, и наплевав на все, прошу:

-Пожалуйста, Сереж…

-Пожалуйста «что», Настюш? Трахнуть тебя? – выдыхает он хрипло, наращивая темп. Мы дышим, словно загнанные. В воздухе стоит пряный, терпкий запах. Он странный, непонятный, но он мне нравится, он заводит меня еще больше, как и эти влажные, чавкающие звуки, которыми сопровождается каждое Сережино движение. Мне все еще стыдно, что я такая мокрая, но Серёжа, будто читая мои мысли, мурчит. – Моя девочка… Только моя. Так ох*енно течешь для меня. Так сладко просишь… Выпрашиваешь, Настюш.

У меня вырывается тихий стон, когда он больно прикусывает мой подбородок и, скользнув языком по шее, оставляет засос, будто ставя печать. Я содрогаюсь от волной накатившего удовольствия и кончаю, Долгов тут же следует за мной, и через секунду мои бедра и промежность орошает теплыми каплями.

-Твою мать! – дрожа, выдыхает Сережа сквозь зубы, уткнувшись мне в шею. Я тоже все еще дрожу, между ног отчаянно пульсирует, в голове же пусто: ни единой, проклятой, полной яда и вины, мысли. Но я знаю, что это только пока. Как только пройдет эйфория, реальность обрушится на меня всей своей тяжестью и раздавит, как мерзкую, противную муху, осмелившуюся попасть в банку с медом.

Не знаю, сколько мы так стоим. Когда Долгов, отстранившись, натягивает штаны, я все еще оглушена произошедшим, и замерев размазанной, испачканной массой по стене, наблюдаю за ним, будто издалека. Даже дергающая боль в затекших руках и стекающие по ногам противно –холодные капли не отрезвляют. И слава богу! Я до ужаса боюсь момента, когда придет осознание случившегося, а потому с замирающим сердцем жду первых слов. Но Долгов, молча, подходит к столу, жадно допивает остатки виски прямо из бутылки, и даже не взглянув на меня, нетвердой походкой направляется на выход. Если он хотел опустить меня еще ниже, то у него получилось. Чувствую себя шлюхой, которую гадко, извращенно отымели в подворотне.

Оставшись одна, сползаю медленно по стене и едва сдерживаюсь, чтобы не завыть в голос от расползающейся, словно раковая опухоль, пустоты. Меня, будто до суха выпили.

Полнейшая эмоциональная контузия. Нет даже злости. Ни капли злости к нему, за то, что не остановился, когда просила, ни капли жалости к себе, ибо я сама завела этот поезд тем ночным звонком позапрошлой ночью, и прокручивала снова и снова маленький ключ, стягивая тугую пружину механизма.

Никто не мог сделать мне больнее, чем я сама себе сделала, не сумев отказать, и когда горячие капли разбиваются об раскрытые ладони, позволяю себе зарыдать. Дрожа всем телом и не сдерживая отчаянный вой. До болезненной икоты, сжимающей грудь, выпускающей позорные громкие всхлипы. Я рыдаю, как маленькая девочка, у которой отобрали куклу. Вот только у меня отобрали не куклу, а нечто более важное.

У меня отобрали достоинство. Слизали его горячим, умелом языком и размазали опытными пальцами.

Господи, лучше бы он сделал это как полагается, чтобы мне было максимально больно, тогда бы мы смогли разделить это на двоих! Но нет, досталось лишь мне одной. Целое блюдо, которое едва могло влезть в сворачивающийся от тошноты желудок.

И эта тошнота с каждой секундой подступает все ближе и ближе к горлу. Меня наизнанку выворачивает от постыдной влажности между ног, от фантомного присутствие его пальцев и члена, точно знающих, где их место. А главное - от себя самой, окунувшейся с головой в эту грязь и нащупавшей в ней крышесносное удовольствие, от которого даже не хочется отмыться, более того, хочется повторить. Хочется, чтобы он вернулся и доделал то, что начал - опустил на самое дно, утопил в омерзение к себе и заставил требовать еще и еще, еще и еще, пока от совести, принципов и порядочности Насти Вознесенской не останется ни следа. Но, увы, они все еще со мной. Я захлебываюсь стыдом, слезами и бессилием перед этим проклятым притяжением, и не знаю, что мне делать.

После всего произошедшего я не могу оставаться в этом доме, да и в городе тоже, иначе окончательно сойду с ума. Как мне теперь смотреть в глаза Ольке и Ларисе, ни говоря уже о том, чтобы сесть с ними за один стол, давя из себя вежливые улыбки, а если еще представить, как на все это будет смотреть Долгов, помня меня на все согласную, кончающую от его мерзких ласк у этой стены…

Нет! Ни за что! Я больше не в силах выносить эту пытку. С меня хватит. Просто хватит! Я не создана быть бездушной стервой, чтобы идти по головам в угоду своим желаниям, как это сделала бы моя мать, но в то же время не настолько духовно сильна, чтобы противостоять самой себе, отчаянно мечтающей присвоить любимого мужчину. Хотя бы так – наполовину, на четверть, на самую малость. В конце концов, мне ведь не привыкать.

Подстегиваемая этими мыслями, поднимаюсь с пола. Между ног так липко, мокро и противно, что меня передергивает. Подолом футболки стираю следы нашего безумия и, передернувшись еще раз, поправляю трусики. Кое –как собравшись с духом, поднимаюсь в выделенную мне комнату, собираю вещи, и стараясь не думать о последствиях, сбегаю.

Правда, они настигают меня уже на выходе из дома: стоит только заглянуть к охране и попросить вызвать мне такси или машину с водителем, встречаюсь с понимающими, едва скрытыми ухмылочками. От понимания, что эти двое стали свидетелями нашего странного секса, к горлу подступает тошнота, страх разноситься по крови и сковывает все тело.

Пока жду машину, дрожащими руками достаю телефон и звоню Долгову. Я не хочу с ним разговаривать, и уж тем более, пересекаться, но это не та ситуация, на которую можно махнуть рукой.

-Что хотела? – вгоняет меня в ступор злой, слегка приглушенный голос. Несколько секунд охрениваю, но тут же накатывает ярость.

-Сказать, что ты - придурок! – огрызаюсь тихо, отойдя подальше от охранной будки. Долгов, судя по звуку и паузе, тоже уходит в более безопасное место.

-Всё? – вкрадчиво уточняет, чиркая зажигалкой, доводя меня до точки кипения.

И это после того, что произошло? Просто вот это сраное «всё»?

Сейчас понимаю, уйдя из кухни молча, он оказал мне огромную услугу. Слышать его раздраженный, нетерпеливый голос гораздо больнее и унизительнее. Но сцепив зубы, озвучиваю причину звонка.

-У тебя камеры на кухне, охрана все видела.

-И? – следует невозмутимый ответ.

-Ты что, совсем бухой? Иди забери эти чертовы видео. Сделай, бл*дь, что-нибудь!

-Истерить перестань и включи, наконец, мозги!

-То есть у тебя всё под контролем? Можешь кого хочешь насиловать под носом у своей жены, и никто слова не скажет, верно? – спрашиваю ехидно, кипя от бешенства.

-Верно, Настюш, - насмешливо соглашается он и, сделав затяжку, издевательски выдыхает. – Особенно, когда хм… «насилуешь» девку, которая просто ломается для вида.

-Ты - редкостный мудак! – выплевываю до невозможности банальный ответ, но я просто не знаю, что ещё сказать. Мне стыдно и в тоже время рвет на части от негодования. Сбрасываю звонок, и начинаю расхаживать взад -вперед, пытаясь сдержать подступившие слезы.

Да, он прав, я не слишком –то сопротивлялась, но неужели ему мало того, что он сделал? Зачем опускать меня еще сильнее? Зачем, мать его, з а ч е м? Чего он добивается этим? Я и без его издевок чувствую себя грязной, подлой тварью.

А, впрочем, какая к черту разница? Пошло оно всё! Сейчас я уеду из этого проклятого дома, а завтра из города, и как бы не было тяжело, вернусь к привычной жизни и забуду эту скотину. Дома будет проще: никаких искушений, случайных встреч, разговоров…

***

-Ну, и куда ты собралась? – раздается позади его голос. Едва не подпрыгнув, оборачиваюсь резко и натыкаюсь взглядом на букет Ильи в руках Долгова.

-Зачем ты его принес?

-Решил выкинуть, раз пошёл на улицу. Не люблю, когда гости оставляют после себя мусор. Тебе ведь он всё равно не нужен? - снова насмехается он, имея в виду вовсе не букет.

-Дай сюда! – преодолев разделяющее нас расстояние, подаюсь к нему. Но Долгов перебрасывает цветы в другую руку и поднимает над головой, словно я собачка. – Ты больной что ли? Прекрати эти игры!

-Ты прекрати и определись уже, наконец! Либо ты держишься за ручку со своим кудрявым додиком и строишь из себя святую невинность, либо принимаешь нашу ситуацию и не еб*шь мне мозги, названивая, прося, умоляя, плача…

-Замолчи! – обрываю его, отводя взгляд, не в силах слушать эту позорную правду.

-Я замолчу, Настюш, не переживай. Всё будет, как захочешь. Кроме одного: как бы тебе не хотелось, чтобы я тебя заставил или изнасиловал, но нет, маленькая. Я тебе таких авансов и подарков делать не стану. Ты либо сама ко мне придешь. Честно, без отмазок! Либо берешь этот сраный букетик, и уеб*ваешь раз и навсегда, не оглядываясь и не напоминая о себе! – он вручает мне букет, и прожигает настойчивым взглядом, от которого все внутри начинает дрожать. Сглатываю подступивший, острый ком и переступая через себя, шепчу:

-Не оглянусь и не напомню, не переживай. Но твоей любовницей я не буду.

-Ты уже, Насть, она.

-Значит, больше не буду.

-Не будь, - усмехнувшись, просто соглашается он и подзывает кого-то из охраны.

Слезы обжигают глаза. Обидно, что все так легко и просто. Я дура, знаю, но его «не будь» звучит, как не сильно – то и хотелось, и это бьет по самолюбию. Отворачиваюсь, чтобы не видеть и не слышать, о чем он будет говорить. Руки трясутся, а внутри горит раскалённым огнём, словно часть себя оторвала с мясом. Разумом понимаю, что поступаю правильно: ничего хорошего меня не ждет, если соглашусь быть с ним, но душа на части разрывается, ибо глубоко внутри я наивно верю в нас. Верю, что, несмотря на все «но», могла бы быть с ним безумно счастливой, и сделать счастливым его, и что мы не только про что-то грязное и пошлое, а про что-то своё, понятное лишь нам двоим… - в общем, типичные, девчачьи глупости, от которых следует бежать за тысячи километров, что я и собираюсь сделать. Смахиваю слезы и решительно встречаю его взгляд, когда подъезжает машина.

-Держи, - протягивает он мне связку ключей. Вскидываю недоуменно бровь, на что он закатывает глаза и тяжело вздохнув, поясняет. – Это ключи от квартиры моей матери, поживешь там, пока твой брат не уберется в Москву. Тебя никто не найдет и не побеспокоит.

-Я не возьму, - открещиваюсь, глядя на него во все глаза.

-Бери, хватит цирк устраивать. Я с тобой возился не для того, чтобы потом все равно что-то случилось.

-Все самое худшее со мной уже случилось, благодаря тебе! Так что засунь себе свою заботу, знаешь, куда?! – огрызаюсь, не в силах сдержать эмоции. Меня трясет от этих бесконечных качель и перемен настроения: то он заботливый, то грубый, то холодный, то ласковый, то в бешенстве… Я устала! Не могу больше.

-Я-то засуну, Насть, - кивает он, не скрывая злости, – но тебе на будущее совет: если уж ты что-то для себя решила - при до конца, не мотайся, как говно в проруби, под гнетом обстоятельств. Выбрала безопасность вместо душевного покоя? Так сохрани хотя бы ее! Демонстрация характера хорошо смотрится, когда не граничит с тупостью. А то, что ты тут передо мной демонстрируешь кроме, как тупостью я назвать не могу. Только дураки просирают всё, умные даже из потерь извлекают выгоду. Хочешь быть дурой – вперед: спускай в унитаз свои жертвы и возвращайся к тому с чего начала! Но если хоть чуть-чуть ценишь себя и свои ресурсы, то бери эти ключи, и не страдай херней! Мне уже ничего доказывать не нужно. – он со стуком опускает ключи на капот и, не говоря больше ни слова, идет в дом.

Смотрю ему вслед и изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не разреветься, как дура. Хочется броситься за ним, обнять в последний раз и навсегда запечатлеть в памяти его запах.

Зачем?

Я и сама не знаю. Просто от понимания, что это наша последняя встреча, загибаюсь от отчаяния. Именно поэтому, а не потому что я - не дура, беру ключи и еду на квартиру его матери. Мне сейчас жизненно-необходимо хотя бы косвенное присутствие Долгова, хотя бы крошечная часть его жизни, иначе я совершу ошибку. Слишком мало его было у меня, чтобы так просто отпустить. А отпустить не просто надо, я обязана! Всю дорогу до одного из спальных районов города повторяю эту мантру.

Водитель останавливается у подъезда невзрачной, трехэтажной «сталинки», я с удивлением и колотящимся сердцем оглядываюсь, понимая, что здесь прошло детство моего большого и, судя по всему, сентиментального мужика. На душе от сей мысли становиться теплее, а на губах расцветает невольная улыбка. Водитель провожает меня до квартиры на втором этаже, объясняет что-то, и наконец, оставляет одну.

Некоторое время брожу по трем небольшим комнатам, как по музею. Новейший ремонт стер все следы прошлого, но огромное количество фотографий в рамках, расставленных на полках, кубки, медали, грамоты рассказывают свою историю.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Остаток ночи я провожу, погрузившись в летопись семьи Долговых. Почти все награды принадлежат Сереже. Впрочем, кто бы сомневался? Тот факт, что он занимался боксом тоже не удивляет. Вполне в его духе. А вот то, что он выигрывал и город, и край, и первенство СССР среди юниоров, а после не стал продолжать спортивную карьеру, озадачивает. Но теперь я уже вряд ли узнаю причины, и это вызывает грусть.

Просмотр фотографий тоже не добавляет настроения. Я смотрю на задорного мальчишку, обнимающего сестру и улыбающегося во все тридцать два, на хулиганистого парня с наглыми глазами и открытой улыбкой в компании друзей, на смеющегося жениха под ручку с беременной невестой, и понимаю, что между нами пропасть в целую жизнь.

Жизнь, которая выковала из открытого, веселого парнишки жесткого, циничного мужика. И это не плохо, а закономерно. Более того, с возрастом он, как дорогое вино, стал только вкуснее, притягательней. «Самый сок» - как сказала бы Лиза. Однако, мне до слез горько, что я никогда не узнаю его другого, а главное - никогда не смогу быть даже крошечной частью его жизни.

Засыпаю опустошенная, вымотанная, горящая одним желанием – поскорее уехать. Утро начинается с больной головы и разрывающегося телефона. Звонят Олька, Илья и мама. Проходу и Терехина с тяжелым сердцем отклоняю. А вот мамин вызов, не видя смысла скрываться, принимаю. Пора сообщить о своем решении вернуться в Москву.

Как только отвечаю на звонок, на меня тут же обрушивается поток мата и оскорблений.

- Ты совсем обнаглела? Вторые сутки не можем тебя найти! Ты вообще понимаешь, что мне пришлось выслушивать от папы Гриши из-за тебя?

-Правду, наверное, – издевательски предполагаю я, наливая себе чай.

-Что? –задохнувшись праведным гневом, взрывается моя мамочка. - Ты совсем там что ли берега попутала? Ну-ка быстро домой, иначе я тебе клянусь, я тебя, бл*дь, собственными руками придушу, сучонка такая!

-Ага, бегу уже.

-Настя! Не беси меня! Ситуация серьезная, папа Гриша в бешенстве. Яша начудил позапрошлой ночью по-крупному, так что не накаляй. Приезжай немедленно! Ты знаешь папу Гришу, тут всем не поздоровиться, и тебе в первую очередь!

-Конечно, кому же еще? – отзываюсь иронично, с удивлением обнаружив, что мне на все это абсолютно наплевать. Раньше я бы уже тряслась осиновым листочком на ветру, а теперь, будто меня и вовсе не касается. Впрочем, так и есть. Через пару часов я буду в Москве и, как говорится, еб*сь оно всё конем.

-Я что-то не пойму твоего спокойствия. Взрослая что ли до хера стала? Может, тебе тогда пойти и самой себя обеспечивать, раз тебе никто не указ? Или может, ты хочешь вернуться к своему любимому папочке? Давай, посмотрим, как он обрадуется, когда ты заявишься к ним в двушку с чемоданом?

У меня вырывается смешок, ибо Жанна Борисовна себе не изменяет.

-Давай, мам, - с улыбкой соглашаюсь спокойно, не замечая текущих по щекам слез.

Мне не больно. Нет. Я постоянно это слушаю и знаю, что это истинная правда. У папы Андрея своя семья, и я наверняка буду в тягость. Мне действительно придется искать работу, и как-то обеспечивать себя самой, но меня это не пугает, я с четырнадцати лет подрабатывала где-то. Просто я ужасно устала от того, что все, кого я люблю, ставят меня перед таким выбором, в котором нет вариантов, предполагающих ответную любовь.

Мама еще несколько минут плюется ядом угроз и обвинений, пока я не перебиваю, уточняя, уехал ли Яша. Убедившись, что его уложили в какой-то рехаб, прошу собрать мои вещи и сообщаю, что приеду через час. Мама пытается высказаться на этот счет, но я обрываю связь.

Допив чай, осматриваю в последний раз квартиру, забираю из найденного альбома фото Сережи на память, и дожидаюсь вчерашнего водителя. Он пообещался привезти к обеду продукты.

Передав ему ключи, прошу отвезти меня домой. Всю дорогу смотрю в окно и, как ни странно, с сожалением провожаю проносящиеся за окном улочки. Вспоминаю свой счастливый июль и чувствую невыносимую горечь. Жаль, а ведь все могло быть так красиво…

За этими размышлениями не замечаю, как мы подъезжаем к дому. Только сейчас накатывает небольшой мандраж, но я тут же подавляю его и решительно вхожу внутрь, с разбега натыкаясь на ледяной взгляд водянисто-голубых глаз из-под нахмуренных, белесых бровей.

-Явилась, - резюмирует папа Гриша, остановившись напротив, и сцепив руки в замок за спиной, оглядывает меня с ног до головы. Я цепенею, ибо знаю, не к добру это.

Чтобы наш генерал - губернатор в такой час был дома, да еще дожидался меня, меряя шагами холл? О, Господи, кажется, я действительно серьезно влипла! И последовавший приказ это только подтверждает.

-В кабинет поднимайся, Настя! Пора нам с тобой поговорить.

Сглатываю тяжело и, кивнув, следую за отчимом, лихорадочно пытаясь понять, о чем именно будет разговор. Знает ли он о том, что я – та самая девушка, из-за которой случился весь сыр – бор позапрошлой ночью? Серёжа обещал скрыть мое участие, но при таком количестве свидетелей, это вряд ли возможно, да и Яша, думаю, молчать не стал. А раз так, то что можно говорить, а что – нельзя, и как себя вообще вести?

Пока мой мозг кипит в поиске правильной линии поведения, мы заходим в кабинет. Папа Гриша жестом указывает мне на кресло напротив своего, и усевшись, несколько минут сверлит меня недобрым взглядом. Я понимаю, что это такая тактика, направленная на то, чтобы еще до начала разговора выбить собеседника из колеи, однако все равно на нее ведусь. От волнения путаются мысли, руки дрожат и ужасно хочется прервать это, действующее на нервы, молчание. Если уж помирать, так быстро. К счастью, папа Гриша не затягивает мои муки.

-Ну что, Тась, рассказывай, - откинувшись в кресле, начинает он допрос. – Где ты была эти два дня, почему на телефонные звонки не отвечала?

-А что, что-то случилось? – уточняю осторожно, хоть и знаю, что Можайский терпеть не может, когда отвечают вопросом на вопрос, но мне нужно хотя бы примерно представлять, как выстраивать диалог.

-То, что случилось – это одно, - как и положено хорошему стратегу, не дает он мне ни единой зацепки. – Сейчас меня интересует, с чего ты вдруг решила, что можешь себе позволить приезжать домой, когда тебе вздумается?

-Может, потому что я уже совершеннолетняя? – решаю идти ва-банк, надеясь, что он ответит что-то в духе мамы - «обеспечивай тогда себя сама», и я со спокойной душой пойду собирать вещи, но папа Гриша лишь хмыкает и расплывается в снисходительной улыбочке.

-Ты всегда была девочкой позднего зажигания. Что, гормоны заиграли? – насмешливо заявляет он в своей бесцеремонной манере, вгоняя меня в краску стыда. Задохнувшись, теряюсь на мгновение, но папа Гриша тут же переходит в наступление, не подозревая, что дает мне в руки беспроигрышный козырь. – Кто хоть герой?

-Илья Терёхин, - шепчу, как и положено, смущенно, незаметненько выдыхая с облегчением и в то же время чувствуя, как захлопнулась ловушка. Как теперь завести разговор о переезде?

-Терёхин… Терёхин… - меж тем задумчиво перебирает папа Гриша в своей памяти фамилии. – А-а… это у которого папаша владелец сети клубов и ресторанов?

-Да.

-Низковато летаешь, донь, - иронизирует, но тут же добродушно добавляет. - Ладно, для первого раза сойдет. Сейчас, как раз, неплохо быть поближе к народу. Пацан нормальный или проблемный?

-Нормальный вроде, - отзываюсь тихо, думая, что теперь делать. Наверняка папа Гриша потребует пригласить Илью на ужин.

-Ладно, разберемся, - недовольно поджимает отчим губы и словно прочитав мои мысли, распоряжается. - Пригласи парня к нам на ужин на выходные.

-Может, не будем торопиться? Мы всего ничего встречаемся…

-Ну, трахаться вам это ничуть не мешает, - припечатывает Можайский, отчего у меня пульс подскакивает, лицо же начинает пылать раскаленным огнем. Смотрю на папу Гришу во все глаза, на что он издевательски замечает. – Ну, чего краснеешь? Ты же совершеннолетняя у нас, вот и говорю с тобой, как со взрослой, а то вы с братцем, вижу, вообще не вдупляете, что происходит. Один шляется по барам и творит под носом у моих врагов черте что, другая - думает, будет трахаться с кем попало, словно не падчерица губернатора, а хер пойми кто! Вы что, совсем идиоты? –заводиться он с полуоборота и, подскочив с кресла, нависает надо мной. – Ты понимаешь, что тут каждый только и ждет, когда мы оступимся? За нами наблюдают с лупой! Если я не могу навести порядок в семье, то, что я вообще могу? Может, детей и не судят по отцам, но вот отцов по детям – cтрого. Вы – моё отражение. Один ваш неверный шаг, и моя репутация будет испорчена. Мне уже пришлось прогнуться и пойти на поводу у местного царька из-за твоего братца, но больше я не допущу подобной ошибки! Теперь вы у меня будете по струнке ходить: рот открывать и дышать только с моего позволения! И если я говорю тебе привести своего парня на ужин – значит ты берешь и приводишь, и никаких «всего ничего»! Бл*дства у себя под носом я не потерплю! Вот закончишь школу, уедешь учиться в Нью-Йорк, там что хочешь, то и делай, а здесь – никакого самовольства, иначе я тебе устрою сладкую жизнь! Поняла меня?

-Предельно, - отвечаю дрожащим голосом и едва сдерживая слезы, зная, что бессмысленно, предлагаю свой вариант. – Я могла бы уехать в Москву и доучиться там, тогда не пришлось бы переживать еще за меня.

-Ты что, вообще меня не слышишь? – ожидаемо взрывается отчим. – Ты думаешь, мне нужны тут обсуждения, почему ты вдруг ни с того ни с сего посреди учебного года уехала в столицу?

-Может, у меня отец заболел, может, бабушка! Да мало ли причин? – возражаю с жаром, хватаясь за последнюю возможность, как утопающий за спасательный круг.

-Да насрать всем на твои причины! – отрезает он. - Люди сами все додумают, а мне потом расхлебывай!

-Но я не хочу тут оставаться. Не хочу! – срываюсь на крик, наплевав на все, понимая, что не смогу сбежать от своих ошибок и соблазнов; что мне снова придется встречаться с ними лицом к лицу.

-Что это еще за концерт? – замерев, строго взирает на меня отчим.

-Ничего, - всхлипнув, обессиленно качаю головой.

-Значит так, - откашлявшись, садиться он на свое место. – Я не знаю, что там у тебя происходит и знать не хочу, но чтоб больше я никаких истерик и глупостей от тебя не видел, и не слышал – это первое. Второе – если где-то задерживаешься, отзваниваешься и докладываешь, с кем, зачем и во сколько будешь. Чуть позже подберем тебе охрану в сопровождение. И третье – касательно твоей подруги…

-Какой подруги? – мгновенно придя в себя, уточняю напряженно.

-Ольги Проходы. Ты знаешь, что она дочь одного из главных моих неприятелей?

Я качаю головой, замирая с колотящимся сердцем в ожидании продолжения.

-Теперь знаешь. В связи с этим, хочу, чтобы ты вела себя осмотрительно: никаких приглашений к нам домой, никаких разговоров о семейных проблемах. Я бы вообще запретил тебе это общение, но думаю, оно нам еще пригодиться, - огорошивает он.

-В каком смысле пригодиться?

-Поживем – увидим, - отмахивается, словно это ерунда какая – то и напоследок уточняет. – Надеюсь, ты все поняла?

Киваю на автомате. Папа Гриша еще что-то говорит, но я уже не слушаю, пытаясь переварить все, что на меня обрушилось.

Это какой-то кошмар! Не представляю, как после всего буду смотреть Ольке в глаза; как продолжу отношения с Ильей, а продолжать придется, папа Гриша теперь это так просто не оставит. Но главное, как мне дышать в этом городе, когда Долгов в такой опасной близости, ведь стоит только сказать «да», и все, чем мучаюсь, и от чего страдаю обретет смысл, перестанет быть пустым изматыванием себя.

***

От всех этих мыслей такая безысходность накатывает, что хочется уснуть и больше никогда не просыпаться. Чувствую себя рыбой, запутавшейся в сетях, которая, сколько не дрыгайся, по итогу запутается еще больше. И вот что мне делать? ЧТО? У меня одна надежда была - уехать, а теперь…

В свою комнату я вхожу, словно сомнамбула, и меня тут же встречает мама.

-Ну что, отхватила п*здюлей? – спрашивает ехидно.

-Отхватила, смотри не лопни от счастья, - язвлю, не видя смысла сдерживаться. В ответ получаю хлесткую пощечину, отчего на языке тут же расцветает вкус крови.

-Хамло! Разлад в семью только вносишь. Лучше б я аборт сделала, чем на такую тварину неблагодарную здоровье тратила! – выплевывает она, и развернувшись, уходит, хлопнув со всей дури дверью, а у меня вырывается смешок. Один, второй, пока я не начинаю заливаться каким-то истеричным смехом.

Оседаю на кровать, прижав ладонь к пульсирующей щеке и смеюсь до слез, до икоты и звона в ушах. Я не знаю, сколько это продолжается, просто в какой-то момент обнаруживаю себя лежащей на кровати с зареванным лицом и мокрыми волосами.

Надо бы встать, привести себя в порядок, скоро сестра со школы приедет, Оле надо позвонить, Илье… Вот только я в таком состоянии, что ничего не хочется, и ни в чем не вижу смысла. Даже в пинках типа «слабачка», «малодушная размазня», «бесхарактерная» и так далее. Они просто зудят вялой мухой на краешке сознания, но мне на них плевать с высокой колокольни. В итоге просто забираюсь под одеяло, и лежу, глядя в одну точку. Когда приезжает Каролинка, притворяюсь спящей. У меня нет сил выжимать из себя улыбки.

Моя апатия длится несколько дней. К счастью, родители меня не трогают. В этой четверти я усердно потрудилась, так что могу себе позволить немного «поболеть», тем более, что справка уже готова, да и каникулы не за горами. Все это время пытаюсь себя заставить подойти к телефону и написать Ольке, но мне так не по себе, что как только возникает мысль, я трусливо отгоняю ее. Но сколько веревочке ни вейся, а конец всегда настанет.

Включаю телефон и на меня обрушивается куча пропущенных звонков и сообщений.

Единственное Ильи приводит в дикий, неописуемый ужас: «Нам нужно встретиться. Я все понял. Это ведь он – тот мудак?»

Однако, добивает меня последнее Олькино: «Пошла ты в жопу, Вознесенская! Я все понимаю, но это просто свинство так себя вести! Потом не удивляйся, что ты на хер никому не нужна. Как ты к людям – так и они к тебе!»

Жестоко, но, пожалуй, справедливо, хотя я бы никогда не ударила дорогого мне человека по самому больному. Знаю, Прохода написала это на эмоциях, и скорее всего, потом извиниться, но сейчас ее слова сыпятся солью прямо туда, где все кровоточит и болит. Мне кажется, будто я осталась одна против всего мира. И так страшно становиться, что на панике я начинаю задыхаться.

Сама не замечаю, как отпрашиваюсь у родителей на «день рождение», а сама еду, куда глаза глядят, лишь бы подальше от надвигающихся на меня стен комнаты и безысходности. Я не знаю, что мне делать. Мне страшно звонить Илье, и уж тем более, Оле. Да и я устала бороться с собой. Устала постоянно чувствовать себя виноватой и никому не нужной.

Где-то в центре города выхожу из такси. Иду по проспекту прямо под проливным дождем. На мне классический тренч от Burberry, но даже он не спасает, и я промокаю до нитки. Однако мою разгоряченную голову и горящую, выворачивающуюся наизнанку душу это не остужает, хоть от холода зуб на зуб не попадает. Захожу в какой-то магазинчик и покупаю себе для согрева и смелости бутылку шампанского. Как какая-то алкашка устраиваюсь в первом попавшемся дворе, в деревянном домике на детской площадке, и пью. От холода это, увы, не спасает, зато море становиться по колено, и я пишу сообщения.

Илье: «Пошел ты на хер со своими догадками! Лучше бы извинился, ты так-то чуть ноги мне не переломал, придурок!»

Оле: «Не волнуйся, я уже в ней. Спасибо за теплые слова!»

Они тут же, как по команде, начинают названивать, что вызывает у меня смех. Я уже изрядно пьяна, поэтому просто смотрю на разрывающийся телефон, икаю и ржу.

Вскоре приходят очередные смс.

От Ильи: «Я три дня звонил тебе, чтобы извиниться, но ты отключила телефон! Что я должен был думать?»

О, ну, конечно же, подозревать меня в связи с Долговым.

Вот честно, несмотря на то, что это правда, не понимаю логику рассуждений. С чего Терёхин пришел к такому выводу? Ведь никаких даже мало-мальских поводов не было. Видимо, Илья что-то сам себе накрутил и теперь зондирует почву, но я на это не куплюсь. Доказательств у него все равно никаких нет, так что пусть идет к черту!

С этими мыслями перехожу к Олькиному сообщению.

«Приезжай ко мне, поговорим. Если из-за папы не хочешь, то его сегодня не будет, он в городской квартире останется.»

И вот тут у меня внутри что-то щелкает, будто я только и ждала этого знака, этой отмашки. Я вдруг отчетливо понимаю, что всё – отбегалась. Нет сил, нет смелости, нет воли. Мне нужен Долгов, нужна его сила, уверенность и защита, его поддержка, ласка и пусть поделенная на несколько частей, но все-таки любовь. Я согласна быть на вторых ролях, ибо даже это лучше, чем быть абсолютным ничем для всех, кого любишь.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Решив все для себя, отключаю телефон, допиваю шампанское, и иду к элитной новостройке через пару улиц. Она такая одна в центре, поэтому спутать даже при всем желании не получится. Как ни странно, охрана, несмотря на мой внешний вид пропускает меня во двор, однако, консьержка обламывает, сообщив, что у Долговых никакого нет. Сама не знаю, чего, но решаю подождать, хоть и понимаю, что глупость полнейшая. Долгов может остаться у какой-нибудь бабы, с друзьями где-нибудь затусить или по делам замотаться. Но я все равно жду. Трясусь промокшей собачонкой, но стоически сижу на лавке напротив подъезда. Благо, дождь перестал лить, как из ведра. В какой-то момент замерзаю настолько, что меня начинает клонить в сон. Наверное, я бы все проворонила, но каким-то чудом расслышала знакомый смех.

Подскакиваю, как ужаленная, но меня тут же заносит назад. Вскрикнув, плюхаюсь на лавку, чем обеспечиваю себе внимание со стороны идущей к подъезду парочки, в которой, несмотря на сумерки, узнаю Долгова и его сестру.

-Настя? – не веря своим глазам, приподнимает Сережа бровь. – Ты что тут делаешь? Что случилось?

-Ни…ничего, - стуча зубами, выдавливаю из себя и собрав остатки смелости, шепчу, встречаясь с ним взглядом. – Я… к тебе пришла…

-К вам, - холодно поправляет его сестра, отчего у меня внутри всё обрывается, а к щекам приливает краска стыда.

-К вам, -тяжело сглотнув, соглашаюсь, впиваясь ногтями в ладони.

Я уже и сама не понимаю, что творю. Меня колотит от ужаса и стыда, но я больше не могу выносить эту пытку. Я устала бороться с собой: устала мечтать, гадать, фантазировать и ненавидеть себя за это. Не могу больше. Пусть вышвырнет меня прямо при своей сестре – покажет мое место. Пусть! Сама я сдерживать себя не в силах. Не осталось у меня ни гордости, ни страха, ни совести – ничего не осталось, кроме потребности быть с ним.

-Так, ну –ка иди сюда, - берет меня Долгов за руку и тянет на себя. Я послушно переставляю ногами и прижавшись к нему, втягиваю жадно уже ставший родным аромат, чувствуя, как меня тут же отпускает, словно попала домой после долгих скитаний.

-Сережа, ты с ума сошел? – взрывается меж тем Зоя Эльдаровна, когда Сережа ведет меня по направлению к дому.

-Угомонись, – отмахивается он, – видишь же, она пьяная вдрыбоган.

-Вот именно! Отправь ее домой немедленно! Еще этих проблем нам не хватало.

-Чушь не мели, никуда я ее в таком состоянии не отправлю. Она вся промокла, воспаление легких какое-нибудь схватит, пока доедет.

-Воспаление легких? Ты прикалываешься надо мной что ли? - чуть ли не визжит его сестра от негодования и тут же начинает истерично хохотать. – Я херею! Серёжа, я просто херею с тебя! Ну, зачем тебе эта малолетка? Что ты на ней зациклился, как ненормальный, у тебя баб… да любую помани и будет!

-Слышь, хорош истерить! Езжай домой, завтра перетрём, документы я посмотрю.

-Ага, посмотришь ты теперь…

-Всё, давай, мозги не еб*, немаленький, без тебя разберусь! – махнув рукой, заводит он меня в лифт, но его сестра не отстает.

Всю дорогу до квартиры продолжает читать какие-то нотации. Я пытаюсь вслушаться в их спор, но сознание медленно уплывает от меня.

-Настя, - встряхивает меня Долгов. – Раздеться сама сможешь?

Обвожу расфокусированным взглядом пространство вокруг себя и обнаруживаю, что мы с ним одни находимся в ванной.

-Ты раздень. Я… я согласна, - бормочу, прижавшись к нему всем телом. – Без обязательств согласна. Ты только таким… холодным больше не будь, ладно?

-Насть, - отстраняет он меня, – давай, ты сейчас душ примешь, в себя придешь, а потом мы с тобой поговорим.

Он начинает с сосредоточенным видом раздевать меня, а во мне будто какой-то бес просыпается. Выгибаюсь ему навстречу, дразню, ласково скользя ладонями по его плечам, груди, животу, дальше он перехватывает мои руки, я тянусь, чтобы поцеловать, изгибаясь, как мне кажется в соблазнительной позе, но он раздраженно уклоняется.

-Стой спокойно! – рявкает, когда я остаюсь в одном нижнем белье и провокационно провожу ладонями по своей груди и животу.

-А что такое, Сергей Эльдарович? – пьяно усмехаюсь, продолжая дурачиться.

Вместо ответа в лицо мне ударяет струя сначала холодной воды, отчего я моментально прихожу в себя, и следом почти горячей.

-Ты с ума сошел! – возмущаюсь, жадно хватая ртом воздух и махая руками в попытках вырваться.

-Протрезвела? – уточняет Долгов, не скрывая злости. И дождавшись моего кивка, бросает шланг с лейкой мне под ноги. – Теперь сама. Отогревайся, приходи в себя.

Он уходит, я закрываю за ним дверь на замок, и скорее на автомате следую приказу.

Душ действительно приводит в чувство, алкогольный дурман развеивается, мысли немного упорядочиваются, и становится так погано, так невыносимо, противно и страшно, что хочется вскрыть себе вены бритвой, призывно лежащей на краю раковины.

Возможно, я бы так и поступила, если бы руки так не тряслись. Меня лихорадило, как припадочную, ноги подкашиваются, а слёзы застилают глаза.

Я спрашиваю себя, как докатилась до этого кошмара, как вообще опустилась до того, чтобы самой… самой притащиться к нему и как… шалава какая-то предложить себя, не стесняясь даже его сестры. Я смотрю на своё отражение в запотевшем зеркале и не узнаю себя.

Кто эта бледная девка с горящим, шальным взглядом психопатки? Кто эта бесстыжая тварь, готовая перешагнуть через единственного человека, протянувшего ей руку помощи, когда отвернулись даже родители? Неужели эта идиотка, потерявшая всякую совесть и гордость, я? Неужели я могу быть такой?

Всхлипнув, отворачиваюсь, не в силах смотреть правде в лицо. Она слишком уродлива, безжалостна и ядовита. Потому что да – я не просто могу, я ХОЧУ быть такой. Сколько бы не боролась с собой, сколько бы не подавляла, не отнекивалась, а всё равно… с первого дня, с первой секунды я хотела лишь одного. Вопреки доводам разума, голосу совести и морали - вопреки всему! Я хотела ЕГО. Себе. Навсегда.

И если раньше у меня были хоть какие-то силы держать на цепи своих демонов, то с той ночи, как узнала, каково это умирать в его объятиях от этих грязных, с ума сводящих ласк, с той ночи оковам и запретам пришёл конец, как и мне прежней.

Я больше не могла себя контролировать, я сходила с ума от дикой жажды, от зверской потребности быть с ним. Меня рвало на ошметки от бессилия, сжигало в огне ревности и боли, я больше не могла молча терпеть этот ад, и не могу. Я лучше вскроюсь этой бритвой, чем увижу в его глазах презрение или насмешку.

Понимаю, что для него та ночь всего лишь пьяный эпизод, и что я для него не более, чем малолетняя влюбленная дура, но, боже, это так жестоко играть со мной в эти игры! Знаю, я и в подмётки не гожусь его бабам, и он прав, относясь ко мне так грубо и пренебрежительно, но зачем же тогда эта забота, зачем разговоры и предложения? Зачем? Я не понимаю…

-Настя, ты ещё долго? Выходи, я заварил тебе чай, – раздается его голос прямо под дверью. Вздрогнув, затравленно кошусь на замок, который выбить не составит труда, и торопливо вытирая слёзы, оглядываюсь, ища что бы надеть.

-Сейчас, - выдавливаю из себя, поднявшись с пола. – Мне надеть нечего.

-Там есть пара халатов, возьми один из них. И выходи, я жду! – это звучит угрожающе, и я понимаю, что у меня нет выбора. Придется выходить, смотреть ему в глаза, извиняться за эту безобразную сцену, что-то говорить…

Вот только что?

Прости, я просто безумно люблю тебя и загибаюсь от отчаянья, зная, что ты никогда не ответишь мне взаимностью и не будешь мне принадлежать?

У меня вырывается смешок. Никогда я не смогу ему в этом признаться. Впрочем, слова ни к чему, Долгов всё и без них понимает, и наверняка сейчас скажет прямо всё, что думает, а я не уверенна, что мне хватит сил достойно выслушать приговор. Я бы с удовольствием вызвала такси и сбежала, чтобы не видеть его холодных глаз, не слышать того, что наверняка раздавит меня. Но увы, не получится да и он не позволит, поэтому тяжело сглотнув, открываю шкаф. На вешалке висят два парных шелковых халата: один Ларисы, другой – его. Не колеблясь ни минуты, беру тот, что принадлежит ему, и вдохнув терпкий аромат, надеваю с трепетом от одной лишь мысли, что эта вещица касалась его обнаженного тела.

Я законченная психопатка, знаю! Но это уже вряд ли лечится.

Затянув пояс потуже, замираю перед дверью и прикусив губу, сверлю замок обреченным взглядом, не в силах открыть. Меня вновь начинает трясти, волнение и страх сводят диафрагму судорогой, тошнота подступает к горлу. Я уговариваю себя открыть этот чертов замок и покончить с этим, но как только протягиваю дрожащую руку, тут же безвольно опускаю.

Не знаю, сколько это продолжалось, но в какой-то момент мне удалось собрать волю в кулак и наконец, выйти из ванной. На волне этой решительности пересекаю холл и иду в гостиную, но стоит войти, как тут же замираю. Сердце обрывается и воздуха становится мало.

Сережа сидит за столом у панорамного окна и задумчиво глядя на ночной город, курит. Напротив него сиротливо стоит кружка с чаем для меня, от неё исходит едва заметный пар. Сглатываю вставший вдруг колючий ком и, едва переставляя ногами, иду, как агнец на закланье, стараясь смотреть только на эту кружку.

Словно деревянная сажусь за стол и дрожащими руками обхватываю горячущее стекло, продолжая смотреть куда-то себе под ноги, чувствуя каждой клеточкой пристальный взгляд, от которого мурашки ползут по телу. Тишина давит на психику, вызывая еще большее волнение и страх.

Я не понимаю, почему Долгов молчит, но и самой начать разговор у меня не хватает смелости. Поэтому, чтобы хоть как-то избавиться от неловкости, делаю глоток и с удивлением обнаруживаю, что всё, как я люблю: мята, молоко и две ложки сахара. И меня настолько поражает, что Серёжа запомнил мои отбитые вкусы, что сама не замечаю, как встречаюсь с его непонятным, абсолютно нечитаемым взглядом.

-Спасибо, я такой люблю…Чай, - выдавливаю, сама не зная зачем, продолжая тонуть в его вдруг почерневших глазах.

-Я в курсе, что ты любишь, - цедит он и опускает взгляд на моё оголенное бедро. Я же только сейчас замечаю, что ткань соскользнула и не скрывает, что я без трусиков. Кровь моментально приливает к лицу, я лихорадочно натягиваю подол и с ужасом смотрю в побледневшее, злое лицо.

Таким взбешенным я его видела только в тот день, когда он вышвырнул меня из машины, и мне становится до безумия страшно. Наверняка он решил, что я специально и сейчас просто выгонет меня, запретив общаться с Олей. От страха и стыда перестаю соображать и начинаю тараторить, чувствуя подступающую истерику:

-Прости! Я… я не знаю, что на меня нашло я … сейчас вызову такси и… и этого больше никогда не повториться! Я обещаю, я тебя никогда больше не побеспокою! - заканчиваю срывающимся от слёз голосом и подскочив со стула, рвусь прочь. Плевать, что в халате и без денег, только бы подальше отсюда, подальше от него. Но не успеваю сделать и шагу, как Долгов хватает меня за отворот халата, отчего он трещит по швам и с силой впечатывает в стол. Кружка с грохотом падает на пол, разбиваясь на мелкие осколки, ошпаривая ноги, но я не чувствую боли, ничего не чувствую от шока и ужаса, когда он нависает надо мной, сверля диким взглядом, продолжая удерживать за халат, который теперь вообще ничего не скрывает, разъехавшись в стороны.

- Не побеспокоишь, значит, – выплевывает он зло. – Ты что, Насть, вообще ни черта не понимаешь?

Я и правда не понимаю. Ни черта не понимаю и не соображаю! Смотрю, как дура и задыхаюсь от того, что почти голая лежу под ним на столе.

-Ты меня не просто беспокоишь, паскуда такая. Ты во мне сидишь, как зараза лютая. Я забыл, как жить без мыслей о тебе, - припечатывает он, обжигая горячим дыханием, выбивая у меня почву из-под ног. – Каждый, бл*дь, день начинается с тебя и тобой же заканчивается. Везде ты, в каждой… ты… Я заеб*лся! С ума схожу по тебе. Держусь изо всех сил подальше, а ты мне тут «не побеспокою»! Настя, я влюбился в тебя, как пацан, понимаешь ты это или нет?! – чуть ли не орет он мне в лицо, и не дожидаясь ответа скользит губами по моей шее, вызывая у меня сумасшедшую дрожь, шок, эйфорию и еще шквал каких-то совершенно неописуемых эмоций.

Я цепляюсь за его мускулистые плечи, лихорадочно скольжу ладонями по груди, спине, зарываюсь пальцами в волосы, вдыхаю его запах и меня ведет, как пьяную. Мне вдруг становится окончательно на всё плевать: на Ларису, на Олю, на разницу в возрасте, на то, что это будет мой первый раз и что он, похоже, случиться на столе, за которым будет обедать его семья. Я ни о чём и ни о ком больше не хочу думать, кроме нас. В это мгновение в мире существуем только я и он, и я готова выжать из этого по максимуму.

-Серёжа, - всхлипываю, когда он резко усаживает меня на стол и раздвинув мои ноги, устраивается между ними. От соприкосновения с его эрекцией, меня словно электрическим разрядом прошибает, внизу живота всё сладко сжимается, и становится влажным. Откинувшись, подставляюсь под его жалящие поцелуи, лихорадочно шаря по его телу. Я тороплюсь, сбиваюсь, не зная, за что хвататься первым делом, ибо, что как говорится, дорвалась и хочу всего и сразу. Но Серёжа не позволяет, перехватывает мои руки и заведя мне за спину удерживает одной рукой, другой - обхватывает моё лицо и замирает, вглядываясь в мои горящие, пьяные глаза.

-У тебя сейчас последняя возможность сказать мне «нет», -предупреждает он тихо, пожирая меня таким же горящим, шальным взглядом. -Потом не проси…

-Не попрошу, - перебиваю хриплым шёпотом, подаваясь к нему, выдыхая прямо в губы. – Хочу быть твоей.