Глава 10
«Мэгги – это зеркало, в котором мне суждено видеть, что я обыкновенный смертный.»
-Я все равно не понимаю, зачем нам нужен этот Акерман. У него репутация мутного типа. Никто не в курсе, откуда он и на какие деньги создал свой хэдж-фонд. Чем с таким связываться, давай уж тогда Елисеева с Можайским запустим в дело и успокоимся! – заявляет сестра, как всегда, со всезнающим видом.
Обычно, меня веселит и абсолютно не напрягает её уверенность в том, что она - голова, а мы так… на подтанцовке. Мне это даже на руку. Чем больше человек о себе мнит, тем больше его можно грузить. Конечно, я далеко не серый кардинал, но все ниточки этого спектакля в моих руках, и у меня сейчас совершенно не то настроение, чтобы делать вид, будто это не так.
-А тебе ничего понимать и не нужно. Просто делай, как сказано, и не еб* мозги! – отрезаю раздражённо и залпом выпиваю остатки виски в бокале.
За столом повисает оглушительная тишина. Заводской п*здобратии так неловко и неудобно за меня, что в пору раскаяться. Но плевать я хотел, кто там и что думает. В конце концов, зачем нужны власть и деньги, если нельзя послать всех нах*й, когда хочется?
Зойка, естественно, не согласна. Начинает конфронтировать, рожи с надутыми от собственной важности щеками подхватывают. Опять по двадцатому кругу мусолится, что Можайский сместил нашего ставленника в налоговой, и вот-вот горячо-любимая инспекция нагрянет с проверкой. Само собой, мои партнёры на панике и не понимают, почему я не хочу, как можно скорее инициировать в отношении Можайского процедуру импичмента. Я же не вижу смысла объяснять, что иногда надо прикинуться дураком в малом, чтобы выиграть по-крупному.
В общем, у нас за столом идиллия, как у немого со слепым. И надо бы этим, конечно, озаботиться, но все мои мысли крутятся вокруг мелкой заразы, сидящей за барной стойкой и спокойненько прихлебывающей суп. Точнее, делающей вид, что спокойненько.
Я - то знаю, что скрывается под этой наспех скроенной маской. По глазам её больным видел, по напряжённо - застывшим сейчас плечам чувствую. Она сидит ко мне спиной, безразмерный пиджак скрывает очертания ее тела, но в тоже время подчеркивает беззащитность. Хрупкая такая моя девочка, потерянная, одинокая…
Смотрю на нее, и внутри что-то едкое, ноющее ворочается, как тогда… когда на остановке ее оставил, и она мне вслед смотрела своими зеленющими, полными горечи, глазищами, выжигая в груди дыру. Я тогда думал, жалость это. Думал, скроюсь за поворотом, в дела погружусь и пройдет, выкину из головы. А ни хрена!
День за днем шёл, а дыра только больше становилась, засасывая в свою пустоту все, чем бы я не пытался ее залатать. Ни работа не спасала, ни семья, ни друзья, ни тёлки… Как того додика из фильма тянуло и всё. Манило со страшной силой. Однажды даже не выдержал, поехал за детьми в школу, чтоб ее увидеть.
Просто, бл*дь, увидеть!
Я потом этот порыв долго переваривал. Ржал над собой, прикалывался, а толку-то? Все равно, словно придурок помешанный, прокручивал в голове момент, как она из школы вылетает смеющаяся, что-то торопливо говоря Ольке и на прощание посылая воздушный поцелуй. Всего минута, но она была подобна солнечной вспышке на фоне хмурых, серых дней.
Сказать, что я охренивал с самого себя – не сказать ничего. Циничная скотина во мне разве что в голос не выла, пытаясь всей этой поеб*ни найти логичное объяснение. В ход шли теории о запретных плодах, незакрытых гештальтах, упавших мороженках и совсем лютая дичь – нетронутом цветочке.
Хотя, как бы не было смешно признавать, меня реально возбуждало и будоражило то, что у неё не было мужиков. Но если бы дело ограничивалось только этим, я бы без зазрения совести продавил Настьку на отношения без обязательств. Это не так уж сложно, учитывая, её возраст и чувства ко мне. Конечно, это был бы огромный риск, но я придумал бы, как устроить все без палева. Дети детьми, враги врагами, а отказывать себе, когда так клинит - кукуха поедет. Проще было переломать девочку в угоду своим желаниям.
Иной раз, устав от бесконечного круговорота мыслей о ней, я порывался так и поступить, но вспоминал, как она заливисто смеётся колокольчиком, выходя из школы, и понимал, что не могу, а главное – не хочу. Не хочу пачкать её, ломать.
Я вдруг с удивлением осознал, что для меня её беззаботный смех стал важнее моих, не знающих отказа, желаний. Что я вполне готов метаться, как больной на всю башку псих, только бы не видеть больше эту девочку раздавленной, кричащей, что всем на неё насрать.
Короче, экзистенциальный кризис, как сказала бы Зойка, цвел во мне пышным цветом. И я всерьез подумывал вызвать своего мозгоправа из Нью-Йорка. Накануне подписания важных контрактов и перемен эти сбивающие с толку эмоции были совершенно ни к чему. Мне не нравилась их подоплека, и сбой в собственных настройках. Одно дело законы природы, по которым вполне естественно, что у мужика все откликается и поднимается навстречу двадцатилетним упругим сиськам, и общей свежести, а другое – вот такой бардак из противоречий в башке. Неизвестно, к чему он мог привести, поэтому я с еще большим остервенением погрузился в дела, не оставляя себе ни одной свободной минуты для дебильных мыслей и порывов.
И у меня вроде бы даже получилось переключиться. Благо, жизнь привычно кипела: постоянные заботы, поток встреч, событий, людей… В какой-то момент мне даже показалось, что я выкинул из головы всякую блажь. А потом Оля своим звонком и непринуждённым сообщением о том, что у Настеньки появился паренек, снесла напрочь мой самоконтроль.
Я никогда никого не ревновал. Принципиально давил в себе любые собственнические инстинкты по отношению к моим женщинам, как бы они не старались меня на них вывести. Ибо всегда считал, что не родилась ещё та баба, которую нельзя заменить и, уж тем более, за которую я, как придурок, буду с кем-то соревноваться. Я у этой жизни выгрыз право быть тем, кто выбирает, а ни кого выбирают, и не собирался им пренебрегать. Не собирался ровно до той самой секунды, пока не услышал про какого-то Илью.
В тот момент у меня все пробки к херам вышибло. Как представил, что она сейчас с каким-то сопляком: улыбается ему, позволяет трогать себя, целовать, а может быть даже трахать, и такое бешенство накатило, будто зверье вселилось…
Хотелось поехать туда, утопить щегла в его собственной кровище, а её поставить на четвереньки возле ближайшего дерева, и примитивно, по-животному заклеймить, пометить собой, каждым толчком повторяя, что она моя. Только моя! Как бы по еб*нутому это не звучало.
Я бы, наверное, так и сделал, накрыло меня не по-детски, даже ключи от машины схватил. Однако, взглянув на фотку Ольки, стоящей в рамке на рабочем столе, почувствовал себя кретином и как ни странно… старпером, хотя по поводу возраста никогда не загонялся. И от этого стало смешно и стрёмно как-то.
Куда, блин, я – сорокалетний, женатый баран лезу со своей ревностью? Ей ведь всего восемнадцать лет, у неё походы в горы, школа, друзья, дискотеки… Она наверняка уже и думать обо мне забыла. В её возрасте нормально - влюбляться каждый месяц в какого-то нового. И то, что она себе мальчика нашла - тоже нормально. Чего ей ждать? Со мной, кроме хорошего траха и денег, ловить нечего. А зачем ей просто трах и тем более, мои деньги?
И вроде бы это все правильно и логично, но как же меня сука ломает и злит. Я впервые бешусь из-за таких вещей, озвучив которые, хочется покрутить себе у виска.
Похоже, это реально кризис, иначе, как ещё объяснить то, что меня напрягает мой более, чем боевой возраст и удобный во всех смыслах брак?
Придя к таким умозаключениям, звоню все-таки своему мозгоправу и договариваюсь о встрече. Необходимо расставить все по полкам в моей башке, ибо я никак не вкурю, зачем мне – эгоистичной скотине, у которой все в жизни просто охрененно, вдруг понадобилось пустить себе под кожу какую-то салажку и сходить от этого с ума? Сопливая же чушь про «любовь нечаянно нагрянет» для меня не аргумент. Сорок лет никаких нечаянных гостей не было, а тут вдруг с какого-то перепугу заклинило. Херня это! Ничего просто так не бывает, уж точно не в моем возрасте и не с моим опытом. Пестовать же расплодившийся вдруг тараканник я не собирался, ибо трахать привык исключительно баб, но никак не собственные мозги.
А поскольку привычка - вторая натура, да и я упрямо стоял на том, что не родилась ещё та самая, незаменимая, тем же вечером отстегнул приличный кусок зелени за модельную копию. Настьку же, когда она, будто почуяв, позвонила ночью, и своим молчанием в очередной раз переворошила во мне все к чертям собачьим, послал в эротическое пешее, прямо к её мальчику, ибо не х*й меня искушать, и подначивать к тому, о чем сама потом будет жалеть и лить слезы.
На душе, конечно, полегчало, что ей там тоже не сахар; что не перегорела ещё: думает, скучает, любит, но полегчало не настолько, чтобы не ревновать и не крыть себя матом за идиотский пассаж.
Ну, вот на кой хрен я её к этому сопляку отправил? Ведь возьмёт же и на эмоциях пойдёт. Хотя с чего я взял, что ещё не ходила?
С такими мыслями и едкой, разъедающей нутро злобой я втрахивал Настькину копию в матрас, иронично признавая, что родилась-таки, падла: не заменить, не вычеркнуть.
Ни черта эта модель не помогла. Вроде похожа: и внешне, и по общению приятная, целка к тому же, а толку ноль. Как если любить Маргариту, а потом по-отдельности нахерачиться текилой, апельсиновым ликером и соком лайма. Состав тот же, а послевкусие - дерьмо.
Сейчас, глядя на Настю, это послевкусие особенно яркое. Не хотел я, чтобы она в очередной раз застукала меня с бабой.
«Застукала»? Серьёзно? Браво, однако!
Оговорочка четко по Фрейду. Хотя, чему я удивляюсь? Оправдываться ведь уже начал: переводчиков каких-то выдумывать… Смех да и только. Впрочем, шут с ним! Приедет Эстер, разберемся.
Что меня в данный момент по-настоящему заботит, так это, какого черта Настя в столь поздний час сидит одна в баре и ест суп?! Вспоминая её слова про мать, да кое-какие Олькины рассказы, происходящее мне совершенно не нравится. Более того, злит.
Я прекрасно знаю такой тип баб, как её мамаша, которые наличие полового члена в своей жизни ставят выше счастья и здоровья собственного ребёнка, поэтому примерно догадываюсь, в чем корень проблемы.
Наверняка Сластенке не впервой вот так перекантовываться непонятно где. Но ладно сейчас уже есть восемнадцать, и она хотя бы может номер в гостинице снять, а раньше? Что она раньше делала? Просилась к кому – то из друзей переночевать, а то и вовсе болталась по кафешкам да улицам? Представляя все это, начинаю закипать.
Вот ведь мразь, а не мамаша! Откуда они вообще такие берутся? Что это за сбой на уровне инстинктов? Неужели совсем ничего не екает за своего ребёнка? Как можно спокойно спать, когда не знаешь, где он? С кем? Что делать будет? Да элементарно, что покушает?
Даже мне - левому по сути мужику не все равно. Сижу и вместо того, чтобы решать рабочие вопросы, думаю, что предпринять. О том, что это вообще не моё дело и я не обязан, более того, не имею никакого права вмешиваться, даже мысли не возникает. Один на один я ее с проблемой не оставлю.
-Серёжа, ты вообще нас слушаешь? Или мы тут просто так распинаемся? – врывается в мои размышления недовольный голос сестры.
-По-моему, мы уже все обсудили, - отмахиваюсь, переводя на неё не менее недовольный взгляд и подзываю одного из своих бодигардов, отчего вся, сидящая за столом компания, напрягается и начинает с опаской оглядываться. Меня это веселит.
-Лёха, за девочкой присмотри. Как выходить будет – маякнешь, - киваю в сторону контактного бара.
Лехе требуется всего секунда, чтобы сориентироваться. Настю он со мной часто видел, поэтому без лишних вопросов понимающие кивает и возвращается на свое место за соседний стол.
-Что это сейчас было? Какие – то проблемы? – уточняет Зойка обеспокоенно и тоже начинает подозрительно осматривать зал в поисках причины. Находит её сразу же, прямо на глазах меняясь в лице. – Ну, надо же! Вспомнишь дерьмо – оно и всплывет. Как думаешь, они тут случайно?
Они?
Оборачиваюсь и вижу рядом с Настей какого-то тощего, расфуфыренного щегла, у которого разве что на высоком лобешнике не стоит значка люксового бренда.
Обожаю таких попугаев, умеющих дорогущее шмотье превратить в дешманский ширпотреб. Неужто этот талант и есть наш герой Ильюша?
Что-то сомнительно. Настька, конечно, натура творческая, но боюсь, такого гения вряд ли оценила бы. Однако, когда гений берет её за руку, и приобняв, ведёт к выходу, я разве что вслух не присвистываю.
Вот это вас, Анастасия Андреевна, занесло!
***
Перевожу взгляд на неё и будто удар под дых получаю, встречаясь с умоляющим о чем-то взглядом. Только сейчас замечаю, что она, как неживая, перебирает ногами, словно ее чем-то накачали. Снова смотрю в глаза. Они чистые и… полные отчаянья.
Ни хрена не пойму. Что это за тупой спектакль? Не в характере Настьки послушно плестись хрен пойми за кем, словно агнец на заклание. Она бы дала отпор. В конце концов, не нож же ей в бок приставили. Руки у сопляка свободные, на виду.
По логике выглядит, как какая-то дешевая провокация и продавливание меня на эмоции. Если бы это была любая другая девка, я бы с удовольствием досмотрел постановку в мою честь, а после спокойненько поехал трахать Сашеньку. Но Настька не любая, и моя чуйка воет сиреной, что дело тут не чисто.
-А твоя художница времени зря не теряет. Уже сводного братца успела окрутить, - словно в ответ на мои мысли замечает сестра.
-Свободного братца? – не столько спрашиваю, сколько проговариваю про себя, чтобы понять, что меня настораживает.
-Ну да, это же Можайский –младший. Ты что, вообще досье не открывал? – возмущается она, но я уже не слушаю. Внутри, будто что-то щелкает, и я понимаю, почему меня вдруг стриггерило на этом «сводном братце».
Со мной такое бывает: одна фраза способна восстановить в моей памяти цепочку совершенно незначительных на первый взгляд событий.
Вот и сейчас вспоминаю, как года два назад Олька просила отправить в Москву «торпед», чтобы проучить сводного братца ее новой подружки. Я тогда только посмеялся с ее рассказов, похожих на страшилки в стиле Кинга. Все это казалось таким нереальным, детским и далеким, что я даже внимания заострять не стал, решив, что моей впечатлительной Ольке попалась хорошая врушка – сказочница. Дочь на меня, помню, крепко обиделась, пообещав не простить, если с ее подружайкой что-то случиться. Я потом еще долго ее дразнил, спрашивая, все ли с ее драгоценной страдалицей в порядке или мне готовиться к пожизненной анафеме. Но Олька мою шутку упрямо не разделяла, повторяя, что это не смешно. И теперь, вспоминая шрамы на Настькиных ладонях, я понимаю, почему.
У меня кровь в венах стынет, стоит представить, как этот линялый твареныш затащил мою девочку в подвал и, угрожая заживо похоронить ее котенка, заставлял раздеться перед ним и его таким же отмороженным дружком. А когда она отказалась, исполнил–таки угрозу: закопал котенка, присыпал и утрамбовал битым стеклом, а после, выждав, когда тот наверняка умрет, раздел ее и бросил одну без фонарика, одежды и лопаты.
Как голая двенадцатилетняя девочка скребла руками землю со стеклом в темном подвале и что она при этом чувствовала, я даже думать не хочу, иначе просто слечу с катушек.
Дети жестоки – факт, и я разных уродов повидал в детстве, но этот белобрысый у*бок переплюнул всех. Вот уж кто-кто, а такое дерьмо должно быть похоронено где-нибудь в глухой лесополосе, а лучше в подвале вместо котенка.
-Леха, ну-ка, быстро тормози этого сучоныша, да так, чтоб на всё фойе верещал, - подрываюсь, едва сдерживаясь, чтобы самому не броситься вслед.
Если бы не эти удивленные, лощенные рожи, так бы и сделал. Но никому из них нельзя показывать, что для меня это нечто большее, чем просто Можайский. Да и про него тоже нельзя забывать. Как бы у меня внутри не клокотало от бешенства, как бы наизнанку не выворачивало от желания пойти и прямо сейчас выбить все дерьмо из его ублюдочного сынка, обострять ситуацию еще не время. Ставить под удар свою семью, да и Настьку тоже, я не могу. Нужно действовать тоньше, похоронить мразеныша я всегда успею, и обязательно это сделаю, пока же можно просто использовать.
-Серёжа, что ты задумал? – встревоженно спрашивает Зойка, когда, распрощавшись со всеми, я спешу в фойе.
-Ничего особенного, верну прежний порядок в налоговую.
-Что это значит?
Отвечать не вижу смысла, да и до слуха доносятся типичные вопли потерявшего связь с реальностью мажора: «Да ты знаешь, кто я? Знаешь, кто мой отец?» «Ты вообще не впираешь, сука, на кого прыгаешь?», «Да от тебя завтра мокрого места не оставят!», «В курсе вообще, что я сын губернатора вашего аула?», «Да если я захочу, вас тут всех, нахер, похоронят!»…
В общем, всё, как я и ожидал, разыграно четко по нотам, и даже больше. Мелкий ссыкун просто в ударе. То ли папа ещё не объяснил порядки, то ли… Я даже не знаю, как таким придурком можно быть в двадцать лет. Хотя стеклянный взгляд с суженными зрачками расставляет все по местам.
Прекрасно, наш сыночка еще и наркоман. Я прямо не нарадуюсь, какой сегодня дивный вечер. Удивительно, как это генерал выпустил эту тикающую бомбу в люди. Я бы на его месте закрыл непутевого отпрыска в рехабе и держал как можно дальше от доверенного мне края. Все-таки пиарщики столько над репутацией работали… Впрочем, бог с ним!
Сейчас меня интересует только моя девочка. Она до сих пор от страха не жива ни мертва. Застыла истуканом и кажется не дышит. И теперь я понимаю, почему. Переживи в двенадцать лет такое… Естественно, от ужаса себя не будешь помнить. Но мне надо привести ее в чувство, и тоже сыграть свою роль, как по нотам. В фойе собралось слишком много зрителей, чтобы обойтись без лицедейства.
-Настя? Привет! – преувеличенно бодро восклицаю, разыгрывая на лице неподдельное удивление. Она, узнав мой голос, мгновенно вскидывает дикий взгляд и несколько секунд непонимающе смотрит.
Ну же, малышка, подыграй мне.
-Серё…- выдыхает облегченно, чуть не портя весь спектакль, но, видимо, прочитав что-то по моему лицу, берет себя в руки, и выдавливает дрожащим голосом. – Здравствуйте, Сергей Эльдарович.
-У тебя все в порядке? Что тут вообще происходит? – как и положено, интересуюсь недоуменно для порядка.
-Ты еще, бл*дь, кто такой? – не давая ей и рта раскрыть, быкует твареныш.
Вскидываю бровь и снисходительно тяну, глядя на него, как на навозного жука.
-Ну, ты для начала узнай, кто, а потом раскрывай рот, а то ведь так можно и ремня отхватить по тощей жопе. Губернатор, говоришь, твой папка? – издевательски уточняю, доставая телефон, отчего с сосунка тут же слетает вся бравада и глазки начинают трусливо бегать.
-Слышь, давай…те сами порешаем, - дает он заднюю, вызывая у меня отвращение.
Вот ведь ссыкло позорное! Даже стало жаль Можайского. Иметь такого сына – хуже не придумаешь.
-Нет уж, дружок, ты тут так соловьем заливался, обещая похоронить весь наш аул. Я теперь спать спокойно не смогу, если Григорий Алексеич не помилует, - насмешничаю, набирая номер Можайского.
-Да я не то… - начал было его сынок, но тут раздался басовитый голос папаши:
-Можайский! Слушаю!
-Григорий Алексеич, доброй ночи! Долгов беспокоит, - подмигнув застывшей, словно натянутая струна, Настьке, с довольной улыбкой начинаю разговор.
-Доброй! Чем обязан? – замешкавшись на секунду, отвечает он еще более решительно. В который раз поражаюсь мощи генеральского голоса. Аж до печенок пробирает. Как же, однако, природа на его сынке отдохнула.
-Не чем, Григорий Алексеич, а кем, - не скрывая насмешки, поправляю его и сразу же перехожу к делу. - Дитятко ваше, слегка обдолбаное, устроило в баре моей сестры скандал. Грозится весь наш «аул» похоронить на правах губернаторского сына, а тут, знаете ли, везде камеры, люди опять же, которые сейчас наверняка думают, а того ли человека они выбрали для управления краем… У нас с вами, конечно, много разногласий, но я считаю, что негоже выносить сор из избы, поэтому предлагаю решить вопрос между собой. Что скажите, Григорий Алексеич?
Он с шумом выдыхает, словно вся тяжесть мира опустилась на его плечи. Я же едва сдерживаюсь, чтобы не заржать, глядя на побледневшего змееныша. Ох, не завидую я ему. Ремнем дело точно не кончится. Поздновато, конечно, для папкиных розог, но для начала и они сойдут.
-Вы правы, Долгов, решим сами! Спасибо! Сейчас мои люди подъедут, а завтра договоримся о встрече и обговорим детали, - цедит меж тем Можайский –старший.
-Прекрасно. Доброй ночи!
-Доброй.
-Ну, все, царевич, готовь жопу, - резюмирую, положив трубку. Все, кто наблюдал сцену, а это в основном мои люди, начинают смеяться. Мразеныш из мертвенно-бледного становиться пунцовым и, забыв про Настьку, пулей летит на выход. – Далеко не убегай, сейчас за тобой приедут, - бросаю ему вслед и перевожу взгляд на перепуганную Сластенку. Я знаю, что она боится гнева Можайского-старшего; боится, что он узнает, что она причастна к позору его сыночка, поэтому собирался без лишних ушей припугнуть ублюдка, чтобы держал язык за зубами. Но сейчас нужно доиграть последний акт, хоть зрители и начинают потихоньку расходиться.
-Настя, ты разве к Оле сегодня не собиралась? Она вроде ждала тебя.
-Собиралась, - правильно расценив мой взгляд, соглашается она на автомате.
-Ну, так давай, время уже много. Витя, - подзываю начальника охраны и киваю в ее сторону.
-Мне надо вещи из гостиницы забрать, - сообщает она несмело, заламывая дрожащие руки. Кажется, у нее начался отходняк.
-Иди, забирай.
-Спасибо, - тяжело сглотнув, шепчет она. Хочет еще что-то сказать, но посмотрев мне за спину, меняется в лице. Будто каменеет вся. Кивнув напоследок, разворачивается резко на каблуках и идет на выход.
Я удивленно оборачиваюсь и замечаю скучающую Сашеньку.
Ох, ты же…. Забыл совсем. Надо ее восвояси отправить… Однако Зойка не дает этой мысли оформится.
-Сережа, я не понимаю, зачем ты ему позвонил? Нам выгоднее отправить записи на телевидение и подорвать его репутацию. Ты представь, какой резонанс будет? Мало того, что сын – наркоман, так у него еще какие-то непонятные отношения со сводной сестрой? Возможно, насилие какое-то, нужно было просто копнуть и сделать такую конфету…
-Нет! Никаких спекуляций на этой теме не будет! – отрезаю я, направляясь на выход.
-Но почему? Это же просто бомба! Да ты представь, что начнется, когда люди поймут, что у него в семье такой бардак?
-Я сказал, нет! Все закрыли тему! – обернувшись припечатываю безапелляционно. - Иди видео забери, завтра мне привезешь. И не вздумай, Зоя, куда-то его отправить, иначе… иначе я за себя не отвечаю!
У сестры вырывается шокированный смешок, несколько секунд она всматривается мне в лицо, а потом качает головой.
-Ты что, серьезно? – выдыхает, будто не в силах поверить. И я понимаю, что она сейчас вовсе не про мое решение. -Это из-за этой мокрощелки? Из-за нее?
-Делай, как я сказал, Зой, - отвожу взгляд, и махнув на прощание, иду к Можайскому – младшему.
Поскольку он и так уже от страха еле дышит, припугнуть его особого труда не составляет.
***
Закончив с ним, направляюсь в гостиницу. Надо обговорить с Настей пару вопросов, а то все как-то впопыхах получилось. Сашенька семенит следом.
-В машине подожди, - киваю в сторону припаркованного неподалеку Мерса. Моделька недовольно поджимает губы и закатывает глаза, впервые проявляя хоть какие-то эмоции. Однако, заметив мой удивленный взгляд, возвращает на место маску замороженной рыбины и послушно вышагивает походкой от бедра к ожидающей машине.
Не девка, а кукла резиновая. И ведь еще такая юная, а уже с невозмутимой рожей готова глотать любую гнусь, лишь бы заплатили побольше. Спроси ее «зачем», наверняка ответит какую-нибудь клишированную муть, итог же, увы, будет незавидный.
За свою жизнь я перевидал кучу разных бл*дей: и тех, что на трассе отсасывают за сотку, и тех, что вылетают частным самолетом, но сколько бы они не брали, заканчивают всегда одинаково. Как приходят из ниоткуда, так и уходят в никуда, спуская всё, что заработали на алкоголь или наркоту лишь бы забыть, что с ними на этой «работе» делают. Получается замкнутый круг, выбраться из которого мало какой дуре под силу. И вроде жалко их, а с другой стороны – чего жалеть? Если девке проще растоптать в себе человеческое достоинство, чем заставить свои мозги работать – ее выбор.
- Сергей Эльдарович, звоню - звоню, а вы не берете, - отвлекает меня от философских размышлений идущий навстречу Витёк.
-В чем дело? Почему один? – остановившись, проверяю телефон. На дисплее извещение о нескольких пропущенных звонках и значок беззвучного режима.
-Девушка отправила обратно. Поблагодарила за помощь и, сказав, что дальше справиться сама, закрылась в номере. На этот случай у меня никаких распоряжений от вас не было, - доложил он обстановку, я же едва сдержал тяжелый вздох.
Хотя, чего, собственно, ждал? Что Настенька вот так просто возьмет и побежит собирать вещи?
Ага, держи карман шире.
- Ясно. Ладно, жди на улице. Какой у нее номер?
-Триста двенадцатый.
Пока поднимаюсь на третий этаж, думаю, что ответить на вопросы, которые наверняка возникнут в ходе разговора, но ни черта логичного и удобоваримого на ум не приходит. Все чушь какая-то. Так ничего и не придумав, стучусь в номер, решив, как и всегда, импровизировать на ходу.
-Настя, это я, открой, - прошу после нескольких попыток достучаться, зная, что она стоит под дверью. Помешкавшись немного, Сластенка все же открывает, а я пропускаю удар, глядя на нее.
Заплаканная, бледная, с красным носом, опухшими глазами и искусанными губами – такая «красота» лютая, но я налюбоваться не могу. Стою и, словно придурок зачарованный, жру ее жадным взглядом, и что самое смешное - она отвечает мне тем же.
Попали мы с тобой, маленькая. П*здец, как попали!
-Ты почему еще не собралась? – беру себя в руки и, не спрашивая разрешения, прохожу в номер, едва не спотыкаясь об какие-то туфли.
Порядком себя Настенька явно не утруждала: постель разобрана, вещи раскиданы, шкафы все нараспашку. Но, если ее и смутил мой вполне красноречивый взгляд, виду она не подала.
-Я подумала, ты сказал это для отвода глаз, - замерев напротив, ответила она приглушенно и тяжело сглотнув, отвела взгляд.
-Плохо подумала. Собирайся, - понадеявшись, что мы избежим откровенных разговоров, распорядился я. Но Настя тут же убила эту надежду на корню.
-Почему? – выдавливает будто через силу, продолжая рассматривать что-то у себя под ногами.
-Что «почему»? – раздраженно уточняю, хоть и понимаю, про что она спрашивает.
-Почему ты это делаешь?
Морщусь, как от зубной боли, но все же терпеливо поясняю:
-Потому, что не могу оставить тебя в гостинице, куда в любую минуту может явиться твой братец-садист. А приставить охрану или снять тебе что-то другое… Сама понимаешь, не совсем уместно, учитывая наши отношения. Если кто-то решит докопаться, возникнут вопросы, которые….
-Почему? - вскинув горящий взгляд, цедит она с нажимом, прожигая меня насквозь своей болью. Снося к чертам весь мой самоконтроль, переворачивая внутри все верх дном.
Несколько долгих минут мы просто смотрим друг другу в глаза, ведя немой диалог. Я знаю, что она хочет от меня услышать. Но, бл*дь, совершенно не понимаю, чего она этим добивается. На что рассчитывает?
-Я тебе уже все сказал… тогда, - чувствуя себя идиотом, напоминаю о нашем разговоре в парке, зная, что поймет. И она понимает, прикусывает задрожавшую от подступивших слез губу, но все равно стоит на своем.
-Ещё раз скажи, - просит срывающимся голосом.
-Насть…
-Пожалуйста.
-Чего ты добиваешься?
-Не знаю… – всхлипнув, качает она головой и разворачивается, чтобы сбежать в ванную. А меня, будто переклинивает. Понимаю, что не могу больше… Ее слезы душу мне рвут, разъедают изнутри.
Поэтому, посылаю все к такой –то матери, и перехватываю ее. Она же, будто только этого и ждала, бросается ко мне, впечатывается всем телом, прирастает, словно тут ей самое место, и обняв, заходится в слезах. Рыдает навзрыд, уткнувшись мне в шею.
Прижимаю ее к себе, скольжу ладонями по хрупким плечам, по ее мягким, словно пух, волосам, по прямой спине. Вдыхаю с шумом аромат ее парфюма. И дышу… Наконец-то, дышу, сходя с ума от цветочного, медово – травянистого запаха. Такого же деликатного, нежного с легкой горчинкой, как и она. Я ни хрена не разбираюсь во всей этой парфюмерной мути типа верхних нот, базовых, средних, я просто знаю, что это самое красивое звучание, которое я слышал на коже женщины. Звучание, которого мне так не хватало. Сейчас я понимаю это, как никогда, отчетливо. Меня накрывает чем-то настолько сильным и диким, что я едва держу себя в руках, когда она также, как и я, втягивает с шумом воздух, уткнувшись в мою шею, гладит лихорадочно плечи, не переставая шептать слова благодарности.
- Что теперь будет, Сережа? Что мне делать? Папа Гриша меня убьет, а этот… он обязательно отомстит. Ты не знаешь, на что он способен. Он…
-Шш, маленькая, тебе нечего бояться, этот вопрос решен. Никто больше тебя не тронет. Обещаю. Я никому не позволю. А этот п*дор мелкий обязательно ответит за все, что сделал, - заключив ее лицо в ладони, обещаю, не в силах сдержать рвущийся из меня поток нежности.
Меня захлестывает чувствами к этой девочке. Нелогичными, неправильными, но такими, сука, сильными, что начинает ломать, будто при адской температуре. Я едва держу себя в руках, чтобы не сорвать с нее одежду, и не взять всеми известными мне способами на этой разобранной кровати. Я знаю, что она в том состоянии, что не отказала бы, потому что сейчас это было бы не столько про секс, сколько про что-то глубокое, настоящее, как воздух нам необходимое, но…
Это еб*чее «НО»! Об которое я уже сломал весь мозг и боюсь, никакой мозгоправ мне не поможет.
Стерев слезы с ее щек, снова прижимаю к себе, касаюсь губами ее макушки, чтобы не сорваться ниже.
Постепенно Настя успокаивается, приходит в себя. Я прямо кожей ощущаю, как ее опутывают паутиной запреты, как она напрягается, скукоживается вся в моих объятиях. Отстраняюсь, хотя это стоит мне огромных усилий и вижу ее неловкий, бегающий взгляд.
Твою мать! Как же меня бесят эти метания, как ее, так и мои собственные.
-Собирай вещи, потом позвонишь Оле, объяснишь ситуацию. И давай, без моего участия во всей этой истории. Ей ни к чему знать подробности, - отвернувшись к окну, сквозь зубы диктую план действий, пытаясь успокоить своих демонов.
-Я не думаю, что это будет правильно - жить у вас, – осторожно замечает она, чем бесит меня еще больше.
Тоже мне мисс Очевидность! Конечно, это п*здец, как неправильно! Но лучше я буду сходить с ума от того, что она рядом, чем лезть на стены, думая, все ли с ней в порядке.
-Собирайся, Настя, - повторяю с нажимом. – Я тебе уже объяснил. Самое логичное твое действие в этой ситуации – пожить у подруги – так, не вызывая подозрений, я смогу обеспечить тебе безопасность.
-Уверен, что сможешь? – тихо спрашивает, и я понимаю, что вовсе не про Можайского.
-Давай побыстрее, я и так потратил кучу времени, - отрезаю, не скрывая своего раздражения. Она, к счастью, больше ничего не говорит и, судя по шороху, начинает, наконец, собираться.
Через десять минут заканчивает сборы, а я более менее успокаиваюсь. Подхватываю ее чемодан, и мы молча покидаем гостиницу. Выходим на парковку и картина маслом, прямо, как по заказу: Сашенька, прислонившись к машине, курит, болтая с кем-то по телефону. Заметив нас, прерывает разговор. Настька же, будто спотыкается. Замедляет шаг и бросает на меня неверящий, возмущенный взгляд, словно я обязан хранить ей верность. Но самое поганое, что я реально чувствую себя обязанным, и мне даже неловко. Спокойствие, которое я целых десять минут восстанавливал, в момент улетучивается, и я вновь злюсь. Бешусь, как пес на привязи.
Сука, как же меня достали эти качели!
-Серж, мы еще долго будем тут торчать? У меня завтра съемка, мне надо быть в Милане, - подает Сашенька голос, словно специально выводя меня из себя.
-В машину сядь! – рявкаю, отчего она испуганно округляет глаза, но быстро приходит в «рабочее» состояние и садится в машину.
Передаю Витьку чемодан и повернувшись к Настьке, даю последние указания, стараясь не смотреть на нее:
-Витя тебя отвезет, но Оле скажешь, что на такси приехала.
-А ты? – вдруг спрашивает она, сверля меня таким взглядом, от которого в груди начинает завывать холодный ветер.
-Что я? – бросаю зло, не столько от злости, сколько от того, что она в очередной раз всколыхнула во мне это забытое чувство стыда и неловкости. Смотрю в ее отчаянные глаза и меня на части рвет, от того, как она свою гордость укладывает мне под ноги, шепча:
-Приедешь сегодня домой или с ней останешься?
-Напомни мне, когда я на тебе женился, и у тебя появилось право задавать мне такие вопросы? - намеренно пытаюсь отрезвить ее.
Давай же, девочка, включай свою внутреннюю стерву и пошли меня на х*й!
Но она лишь усмехается сквозь слезы, кивает с каким-то душащим меня смирением, а после не говоря ни слова, садится в машину.
Я смотрю ей в след, на ее окаменевшие плечи, и пытаюсь убедить себя, что все сделал правильно. Однако, когда машина трогается с места, увозя ее, не выдерживаю, достаю телефон и пишу смс, стараясь не думать, что творю, и какую черту переступаю, своим лаконичным: «Приеду».