Глава 9

«…в каждом из нас есть что-то такое – хоть кричи, хоть плачь, а с этим не совладать.»

К. Макколоу «Поющие в терновнике»

-Сейчас, Насть. Потерпи немножечко, – присев передо мной на корточки, торопливо распаковывает Илья рулон ваты. Вокруг суетится вся наша развеселая компания: пацаны разводят костер, устанавливают палатки, разбирают снаряжение после сплава, девчонки маринуют шашлык, режут овощи, фрукты и, конечно же, муссируют подробности того, как наша с Проходой байдарка перевернулась. В общем, работа кипит. Одни мы с Олькой сидим под навесом и приходим в себя после случившегося.

Меня все еще трясет, но, как ни странно, я довольна. Подруга же напротив - возмущается. И это более, чем понятно. По порогам помотало нас знатно. У меня ободраны рука и мои многострадальные коленки, у Ольки – бедро и спина.

- Чтоб я еще раз подписалась на такую дичь – да лучше сразу утопите меня! – шипит подруга, когда Ванька начинает поливать ее ссадины перекисью.

-Зато смотри, сколько впечатлений, - посмеивается он.

-Да вообще! А если бы мы погибли?

-Не преувеличивай. Максимум унесло бы чуть дальше.

-Ну, да подумаешь, всего лишь пару километров побились бы об камни в ледяной воде – ерунда же, - язвит Олечка, на что Молодых закатывает глаза. С виду весь такой невозмутимый, снисходительный к женской истерике мужчина, но это только с виду. То, в какой панике он был, когда Ольку не сразу удалось перехватить и вытащить из бурного течения, сложно описать. Вспоминая это, невольно начинаю улыбаться. На душе очень тепло от их милых перепалок и в тоже время невыносимо горько.

Почему у меня не может быть также? Что во мне не так? Почему я все время возвращаюсь мыслями туда, куда возвращаться категорически нельзя?

Знаю, дурацкие вопросы, но глядя на кудрявую макушку Ильи, склонившегося над моим коленом, не могу не задаваться ими, не могу не вспоминать…

Смотрю, а вижу точно в такой же позе его… Я не помню, как он отнес меня в машину. В тот момент я была в таком разобранном состоянии, настолько не в себе, что, пожалуй, еще чуть - чуть и меня можно было смело определять в психушку.

Что-то во мне надломилось после того, как стала свидетелем его секса с женой. Наверное, это прозвучит странно, но почему –то моя боль была сконцентрирована на самом факте обмана, о том, что этот обман под собой предполагает я не думала и, уж тем более, не представляла в деталях.

«Детали» же меня просто-напросто уничтожили. Знать, что он с другой женщиной вот прямо сейчас, на моих глазах, в нескольких метрах проделывает все тоже самое, что неделю назад со мной… это было за гранью. Никогда еще я не испытывала такой свирепой боли и ненависти, даже, когда Яша Можайский на моих глазах заживо похоронил котенка.

Первая мысль была – убить! Просто зайти в спальню и разорвать эту скотину голыми руками, точь в точь, как он это сделал с моей гордостью, любовью, доверием… да со всем моим привычным миром. К счастью, в последний момент решила подыскать что-то более надежное, чем собственные руки. Так набрела на кабинет.

Я все еще была пьяна, поэтому не слишком отдавала себе отчет в том, что делаю. Меня несло на крыльях боли, невыносимой ревности и злости. И, прежде всего, я злилась на себя. Ту себя, которая была настолько глупа и наивна, что сумела отпетого мудака превратить в сказочного принца. О последствиях в тот момент я не думала, да даже если бы и думала, поступила бы точно также.

Зачем?

Хотелось заявить о себе. Хоть как-то, хоть чем-то задеть. Вывести на эмоции.

Обнаружив на столе документы, я поняла, что у меня это получится. Я знала, что где-то спрятаны камеры, и что после столь дерзкой выходки с картиной, Сережа обязательно просмотрит видеозаписи и… забеспокоится.

Пусть я мало, что понимала в этих чертовых бумажках, но, судя по суммам, о которых шла речь, это было крайне серьезное дело. А когда в крайне серьезное дело сует нос не просто восемнадцатилетняя девчонка, а падчерица губернатора поволноваться есть, о чем. С такими связями мне достаточно просто приспроситься, и меня тут же направят туда, где эту информацию ждут.

Собиралась ли я это сделать? Возможно. Мне действительно очень хотелось насолить ему. Вот только я не осознавала масштабы своей каверзы. Фамилия «Долгов» была знакома, но я никак не могла понять почему. Если бы вспомнила, бежала бы сломя голову, не дожидаясь, когда Олька проснется. Впрочем, если бы мой телефон не сел, я бы так и поступила: вызвала бы ночью такси и тихонечко уехала, но позвонить мне было неоткуда, а привлекать внимание всех обитателей дома не хотелось.

То, что я выписала себе счет не по карману поняла сразу, как только он догнал меня. Однако моя боль все равно оказалась сильнее страха, и я позволила ей прорваться в тех злобных словах, за которые, уверенна, Долгов сделал бы со мной что-то ужасное. От него таким запредельным бешенством несло, такой злостью… Но страшнее всего в этом коктейле была похоть. Дикая, необузданная, маникальная. Я ее чувствовала где-то на уровне инстинктов. И самое отвратительное то, что она отзывалась во мне жаром. Жалила меня, проходилась, будто раскаленным кнутом по низу живота, вызывая совершенно неуместное томление и какое-то грязное возбуждение. Я была влажной и хотела все те ужасы, которые обещал голодный, горящий взгляд. Я была готова к его «во все щели», без смазки, до разрывов.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Но, видимо, выглядела настолько жалкой в своем страхе и истерике, что Долгов просто-напросто меня пожалел. Отнес, как маленькую, в машину и, сев на корточки у моих ног, стал обрабатывать разбитые колени. Почему-то эта жалость окончательно раздавила остатки моей гордости. А ведь я так хотела быть в его глазах сильной, дерзкой, опасной, равной. И вроде бы даже была, но в какой-то момент не справилась с образом.

Хорошо, что Сережа сосредоточил все внимание на моих ногах. Я бы не пережила, если бы он понял, как я стыжусь саму себя, как корю за слабость. Всё-таки зря я не слушала мамины лекции. Уж она –то знала, как пустить пыль в глазах и создать нужный образ. А без образа в этом мире, как оказалось, никак.

Примерно такое же напутствие дал мне на прощание Долгов. Мы с ним договорились, что я больше не буду появляться в их доме, он в свою очередь не станет препятствовать нашей с Олькой дружбе. На том и разошлись. Высадив меня на нашем привычном месте, он уехал, оставив после себя невыносимую пустоту и горечь. Чувство было, будто огромная часть меня уехала вместе с ним. Однако, провожая взглядом его машину, я пообещала себе, что сделаю все, чтобы, как можно скорее, забыть этого мужчину, вытравить все чувства к нему и вновь шагать по жизни легко, дышать полной грудью.

Именно поэтому, когда на следующий день позвонил Илья и предложил встретиться, я согласилась. Я ничего особенного не ждала от этой встречи, но Илье удалось приятно удивить меня и даже слегка реанимировать мою изрядно потрепанную самооценку.

Он подготовил столько сюрпризов и целую программу свидания с учетом моих интересов и увлечений, что я не смогла остаться равнодушной.

С тех пор вот уже полтора месяца мы постоянно вместе. Поначалу просто тусовались в одной компании: вписки, клубы, бары, выезды на природу. Потом все чаще стали проводить время вдвоём. Ходили в кино, кафешки, много гуляли, исколесили весь край на Сенином мотоцикле. Илья очень любил показывать свои любимые, вдохновляющие его места, а я обожала эти поездки, это невероятное ощущение свободы и полета. В такие моменты моя вечная спутница – тоска отступала, и я просто наслаждалась жизнью, природой, теплой осенью, и приятной компанией. Илья действительно был невероятным: начитанный, увлеченный, разносторонний. То, как он горел музыкой и поэзией по-настоящему восхищало. Конечно, как всякий творческий человек, он был эгоцентричен и много говорил о себе, но для меня это не являлось проблемой, скорее – наоборот. Я не хотела, чтобы мне лезли в душу, поэтому роль слушателя меня вполне устраивала. Тем более, что с Ильей не приходилось скучать, он всегда находил интересные темы для рассуждений. В его компании было очень комфортно, легко и спокойно. Но главное, рядом с ним я не думала, что где-то там мужчина, без которого я с трудом дышу, живет своей понятной, отлаженной жизнью, забыв обо мне ровно в ту же секунду, как высадил на остановке.

Сейчас же, будто дежавю.

-Не надо, я сама, - перехватываю руку Ильи с зажатой в ней перекисью.

-Я буду дуть, не переживай, - неправильно расценив мой жест, с мягкой улыбкой заверяет он.

-Спасибо, но я все-таки лучше сама…

-Господи, да дай ты Ильюхе хотя бы за коленку подержаться, че зря он тебя спасал что ли? – влезает Ванька в наш неловкий диалог. И мне его хочется расцеловать. Спас – можно сказать, но для вида, конечно же, возмущаюсь. У нас завязывается спор на извечную тему «святые мужчины – корыстные женщины», атмосфера разряжается и вот мы уже смеемся, шутим.

Но веселье длится недолго, у Ольки звонит телефон.

-Привет, папуль! – радостно отвечает она на звонок, я же превращаюсь в один сплошной оголенный нерв. Весь мир для меня замирает, и становится трудно дышать. Я не хочу вслушиваться, не хочу ничего знать, но не могу себя пересилить. Не получается, когда Олька начинает рассказывать о том, что с нами случилось. Мне интересна его реакция, интересно, что он скажет, что спросит… Но, как назло, я ни черта не слышу. Приходиться по ответам Ольки достраивать диалог.

-Пап, ну, не преувеличивай. Все нормально, поободрались слегка да перепугались, но зато сколько впечатлений! – выслушав отцовскую отповедь, повторяет она Ванькины слова, что у Молодых вызывает веселье. Нам с Ильей тоже смешно.

Дальше следует стандартный набор родительских вопросов: «тепло ли одета?», «покушала ли?», «обработала ли ссадины?», «удобно ли в палатке, не холодно?»… и все в таком духе. Олька закатывает глаза, всем своим видом демонстрируя, как ее достала гиперопека, но послушно отвечает. Я же невесело усмехаюсь. Мне бы ее «проблемы». Моя мать позвонила лишь раз и то, потому что не могла найти какие-то туфли от Джимми Чу. Но, пожалуй, это нормальное явление – не ценить то, что у тебя в избытке. Кто –то, например, завидует тому, что у меня богатая семья, а для меня это не имеет никакого значения, я просто хочу, чтобы мне также звонили и спрашивали: «ты покушала?». Словно в ответ на мои желания, вдруг, как гром среди ясного неба, Олька уточняет:

-Настька? Да тоже нормально. Коленки ободрала да руку, но ее Ильюха щас быстро вылечит.

Долгов что-то спрашивает, а я не могу пошевелиться.

-Какой-какой, парень её! - словно обухом по голове припечатывает Прохода, отчего внутри что-то болезненно сжимается. Я дергаюсь, чтобы возразить. Почему-то мне отчаянно не хочется, чтобы он думал, будто у меня кто-то есть, словно, если буду в его глазах верной и преданной, есть шанс, что он меня оценит, полюбит и выберет… глупости, в общем. Такие глупости, что даже перед собой стыдно. О чем я вообще думаю?

Благо, ребята отвлекают от бредовых размышлений более насущными вопросами. А именно, кто и с кем собирается ночевать. Илья вопросительно смотрит на меня, но я тут же отвожу взгляд. Не готова я пока к следующему шагу. Ночевка в одной палатке, конечно, ни к чему не обязывает, но я не хочу обнадеживать.

Илья, само собой, разочарован. Вздохнув тяжело, сообщает, что ему без разницы с кем его поселят, и уходит. Парни осуждающе качают головой.

-Ну, ты и динамо, Настюх, - озвучивает Ванька мысли всех, кто видел эту сцену. Мне становится не по себе.

Наверное, действительно следовало согласиться и не вызывать вопросов. В конце концов, от меня бы не убыло, а то как-то эгоистично получается: Илья столько энергии и души вкладывает в наши отношения, а я просто принимаю, как должное и ничего не даю взамен.

-Не грузись. Ты никому ничего не должна, - обняв меня, шепчет Олька.

-Неудобно как-то, он так старается….

-Неудобно, Насть, на потолке лежать. А когда нравишься мужику, и он ухаживает за тобой – это нормально, благодарить его и поощрять ты не обязана.

-Знаю, но мне все равно не по себе почему-то, - признаюсь с тяжелым вздохом.

-Потому что надо поработать над самооценкой, и наконец, выкинуть того мудака из головы, - безапелляционно припечатывает подруга.

-Как у тебя легко и просто все.

-А жизнь вообще простая, Сластёнчик, когда принимаешь себя такой, какая ты есть, а не подстраиваешься под чьи-то идеалы и ожидания.

Удивляюсь ли я ответу? Нет. От осинки не рождаются апельсинки - это знает каждый. Просто чувствовать присутствие Долгова даже в таких мелких вопросах невыносимо. Как тут забывать?

-Всё, не заморачивайся, мужиков полезно потомить, они так больше ценят. Пойдем лучше хряпнем чего-нибудь для согрева, - будто прочитав мои мысли, предлагает Олька решение проблемы.

После нескольких стаканов глинтвейна на душе действительно становится веселее. Мы сидим с девчонками у костра, болтаем о какой-то ерунде, пока пацаны заканчивают с установкой палаток и приготовлением шашлыка. Вскоре они присоединяются к нам, и лес оглашают постоянные взрывы смеха, нестройный хор под гитару, крики, споры… Ближе к середине ночи все разбредаются по палаткам, у костра остаемся только мы с Ильей. За весь вечер мы не сказали друг другу ни слова, да и сейчас ничего не хотелось говорить.

Что тут скажешь? Пробовать надо. А вдруг получится, вдруг, наконец, замкнет? Ведь он мне нравится. Мне с ним хорошо, и на физическом уровне он мне приятен: от него вкусно пахнет, он симпатичный, в меру спортивный, ухоженный…

Наверное, мои мысли отразились у меня на лице, потому что, преодолев в два шага разделяющее нас расстояние, Илья без церемоний впивается в мои губы, а я с волнением и интересом застываю.

Однако, как только его язык касается моего, на рецепторах оседает вкус корицы и апельсина, в душе же поселяется горечь разочарования. Илья углубляет поцелуй, а мне хочется плакать от бессилия, от злости на саму себя.

Ну, почему? Почему я ничего не чувствую? Нет ни одной даже маломальской искры возбуждения или удовольствия. Только тоска, что сжирала меня весь месяц, становится сильнее, разрывает изнутри.

Меня ломает. Так ломает, что хоть волком вой. Я не хочу сравнивать, не хочу вспоминать, не хочу даже думать… Нельзя. Только не сейчас, только не о нём, только не… Господи, сколько этих «только не»! И хоть бы от одного был толк.

Но нет. Сколько бы не повторяла их, сколько бы не запрещала, сердцу плевать. Оно все также любит, скучает и ждет. А мне не хватает сил, не хватает воли подавить его, я устала бороться с этой проклятой одержимостью, устала прятать ее и остервенело доказывать себе, что смогла - вычеркнула, выжгла, поставила жирную точку.

Наверное, стоит признать, запретив появляться в своем доме, Долгов выстелил мне дорогу в ад. Мой личный, персональный ад, в котором я каждый день ищу иной смысл своего существования, отличающийся от параноидального желания увидеть, дотронуться, вдохнуть…

Это медленно, мучительно убивает, а так хочется жить. Господи, как же хочется жить! Дышать полной грудью и не знать этой агонии, вот только понятия «жизнь» и «Долгов» вдруг стали для меня синонимами, весь мой мир в одно летнее утро стремительно скомкался, измялся и съежился до настолько ничтожно-малых масштабов, что смог уместиться в одном человеке, и я ничего не могу с этим поделать, как ни стараюсь, а потому, как можно мягче прерываю поцелуй, беру кружку с глинтвейном и делаю глоток, чтобы как-то сгладить возникшую неловкость.

-Все нормально? – тихо уточняет Илья, а у меня внутри щемит от того, что не могу ответить взаимностью такому замечательному парню. Улыбнувшись сквозь подступившие слезы, нежно скольжу ладонью по его щеке и с сожалением шепчу:

-Прости, просто у меня был плохой опыт, поэтому…

-Я так и понял. Ничего, я подожду, - с улыбкой заверяет он и целует мою ладонь.

Кивнув, устремляю взгляд на догорающий костер. Делаю очередной глоток остывшего глинтвейна и втянув прохладный воздух, наполненный ароматом хвои и осени, кутаюсь в лежащий у ног плед – хорошо, если бы не так плохо. Тоска вновь накрывает, словно цунами.

Где он сейчас? С кем? И думает ли обо мне хотя бы самую малость?

На все эти вопросы я знаю ответы, и они причиняют нестерпимую боль. Представляю его в постели с женой, снова слышу эти протяжные стоны Ларисы, и меня, как и тогда, выворачивает наизнанку.

Ненавижу. Боже, как же я его ненавижу! Хотя себя я ненавижу гораздо сильнее. Ведь если быть до конца честной, я отчаянно мечтаю занять место женщины, которой законом позволено прикасаться к нему, стонать под ним, просыпаться рядом, готовить ему завтраки, встречать с работы, рожать от него детей…

Отбросив плед, едва не рычу, задыхаясь от бессилья. Хорошо, что Илья ушел в палатку, иначе подумал бы, что я ненормальная. Впрочем, так и есть – ненормальная: схожу с ума по отцу лучшей подруги, по мужчине, который никогда моим не будет. И на стену лезу от этой недосягаемости, и невозможности что-либо изменить.

Сейчас, когда друзья парами разбрелись по палаткам, особенно плохо. Хочется быть, как они: беззаботно-влюбленной, счастливой и спящей без задних ног. Но вместо этого я со всей силы сжимаю в кармане телефон. Под кожей зудит от желания набрать заветный номер, услышать его голос, и хотя бы на миг, всего на одно-единственное мгновение заполнить эту сосущую изнутри пустоту, а потом сразу же бросить трубку и забыть, будто никогда и не было этой слабости.

Искушение так велико, что я достаю телефон, но набрав номер, застываю. Тошнота подступает к горлу, меня начинает лихорадить.

А вдруг он запомнил мой номер или вообще не удалил? Маловероятно, конечно, но все же…

Нет, не буду звонить, это выглядит жалко. А, впрочем, какая к черту разница, он и так обо мне невысокого мнения! А мне сейчас это необходимо. Всего раз, а потом я снова возьму себя в руки и больше никогда…

Так я торговалась с собой неизвестно сколько, а потом просто нажала на вызов, и весь мир исчез, когда из динамика раздалась громкая музыка, смех и такое до слез нужное, бархатное:

-Алло.

***

Зажав рот рукой, едва сдерживаю всхлип и перестаю дышать.

-Слу-ша-ю, - нараспев произносит Долгов, а у меня коленки подкашиваются. Сорок семь дней я не позволяла себе даже думать о нем, и теперь это было сродни глотку воды в знойный день.

-Серёга, ну, мы че, играем или нет? – орет кто-то на заднем фоне.

-Подожди, переговорю, - отвечает он и, видимо, уходит куда-то, потому что музыка и разговоры стихают, как и все вокруг, кроме его дыхания. Мы молчим, и я начинаю паниковать, не понимая, почему он до сих пор не положил трубку. Но в следующее мгновение внутри все обрывается, когда он обеспокоенно спрашивает, даже не сомневаясь в том, что это я.

-У тебя всё в порядке, маленькая?

Судорожно втягиваю воздух и еще сильнее зажимаю рот.

«Нет, не в порядке. Слышишь? Н Е В П О Р Я Д К Е! Ты испортил каждую секунду моей жизни: куда не посмотрю, везде ты. О чем не подумаю, снова ты. Я задыхаюсь. Не могу ни есть, ни спать, ни что-либо делать. Всё потеряло смысл. Потеряло вкус, запах, цвет… Я ничего больше не чувствую. Ничего, кроме боли и тоски по тебе.»

-Ты позвонила, чтобы помолчать? – прерывает он мой надрывный монолог. Понимаю, что это до невозможности глупо тешить его эго жалким сопением в трубку, но я просто физически не могу ничего сказать. В горле стоит ком и режет, режет, режет…

«Я не знаю, зачем я тебе позвонила. Мне просто очень плохо. Без тебя плохо: без голоса твоего прокуренного, без улыбки наглой, без глаз твоих синих – пресиних… и весь ужас в том, что какой бы сволочью ты не был, а я все равно тебя люблю. Не хочу любить. Знаю, что нельзя, да и не за что. Но я, как в той заезженной фразе, вопреки всему и всем.»

-Чего ты хочешь, Насть? – спрашивает устало.

«Тебя!» - звучит внутри меня ответ. Звонкий, как пощечина. Однозначный, как лозунг. Необратимый, как пуля. Понимаю, что нужно срочно прекратить этот разговор, пока я ещё до чего-нибудь не додумалась, но сил не хватает.

-Иди к своему мальчику, - бьет Долгов наотмашь, приводя в чувство. – Или найди такого, после которого не захочется звонить женатому мужику.

Я знаю, что он прав. Абсолютно, в каждом сказанном слове. Но все равно не могу сдержать слез. Слишком это больно и унизительно, когда любимому мужчине настолько на тебя плевать, что он сам отдаёт тебя в руки другому.

Господи, ну зачем я ему позвонила? Зачем?

-Не звони мне больше, - словно в ответ на мои мысли жестко припечатывает он. - Ни к чему это. Ты же умненькая девочка, Настюш, сама все понимаешь…

«Нет, Серёжа, умненькие себя так не ведут. Не опускаются на самое дно, не в силах справится с чувствами.»

-Давай, малышка, иди, - повторяет он уже мягче. – Не искушай предложить другое решение проблемы. За мной, сама знаешь, не застоится.

Я не сразу понимаю, о чем он, а когда доходит…

«П*здец! Ты это серьёзно, Долгов?»

Кое–как сдерживаю шокированный смешок, но тут же одергиваю себя.

А чего ты, блин, ждала? Да любой мужик расценил бы такой звонок, как зеленый свет на трах без обязательств, а Серёженька даже такт проявил – не стал называть вещи своими именами. Но у меня вдруг проскочило: а если бы назвал? Если бы всё-таки предложил?

По телу проходит горячая дрожь, и я с ужасом понимаю, что не сразу отметаю гаденькую мысль.

Это все глинтвейн! – пытаюсь скормить совести не выдерживающее никакой критики оправдание. Наверное, я бы загналась по – полной программе, но тут на бэкграунде у Долгова раздает капризно – томное «Серж» и меня, будто двести двадцать шарахает.

Вот, значит, как…

Похоже, этот кобель времени зря не терял – подыскал себе кого-то. Хотя, чему я удивляюсь? Вот уж что-что, а это за ним точно не застоится.

Скотина!

Разозлившись, сбрасываю звонок, а сама потом мечусь у потухшего костра, как запертая в клетке тигрица. Меня рвет на части от досады на себя – ну, в самом деле, нахрена же я ему позвонила? Дура, Настя, какая же ты - беспросветная дура!

Злюсь, ревную, ненавижу… Во мне просто ураган деструктивных эмоций. И я не знаю, что с ним делать. А делать по - любому что-то надо, иначе я просто свихнусь: снова забуду обо всех «нельзя» и позвоню ему. Пусть расценивает, как хочет, предлагает свое решение, лишь бы только не было никакой другой.

Боже, до чего я докатилась? Самой смешно. Как будто другие его бабы – главная проблема. Да если б дело было только в них….

То что, Насть? ЧТО? – терзает меня изнутри настойчивый, противный голос.

Нет, не хочу отвечать, да и не за чем. В нашей с Долговым истории никаких сослагательных наклонений быть не может.

И вроде бы все так: правильно, разумно… вот только сердцу этого не объяснишь. Плевать ему. Оно требует своё. И как демон – искуситель нашептывает тысячи разных «если бы». Воображение же подкидывает сцены того, как эта сволочь проведет сегодняшнюю ночь, и мне хочется выть в голос на весь лес. Телефон жжет руку раскаленным огнем, подначивая: позвони, попроси, позволь… Убираю его поскорее в карман. Закрыв глаза, втягиваю с шумом воздух, понимая, что если сейчас не отвлекусь, все… Хана! Всему хана.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Гонимая этой мыслью направляюсь к палатке Ильи. И вовсе не назло Долгову. Ему в любом случае плевать. Просто мне больше не к кому. По сучьи это, конечно – использовать такого хорошего парня в качестве заместительной терапии. Но если выбирать из двух зол, пусть лучше будет она, чем… Я даже не знаю, что в альтернативе.

Можно было, конечно, к Ольке пойти, рассказать, как меня ломает и попросить помочь пережить эту ломку, но Молодых скоро должен был улететь в Америку. Его заметила НХЛ, и я ни за что не стала бы лишать подругу бесценных минут.

-Сень, - тихонечко зову, чтобы никого не разбудить. – Сень, ты спишь? – аккуратно расстегиваю молнию на палатке.

-Нет, – повозившись немного, высовывает Илья кудрявую голову, осматривает меня с головы до ног, осветив фонариком, и без лишних расшаркиваний, будто все поняв, протягивает руку. – Залазь.

-А Андрей? – растерявшись от такой прыти, киваю на спящего соседа. В палатке, конечно, и на троих хватит места, но мне как-то неловко ночевать с двумя парнями. Однако я не ожидала, что Илья просто растолкает друга и отправит в соседнюю палатку. Андрюха сначала хотел возмутиться, но увидев меня, понимающе хмыкнул, отчего я залилась краской стыда.

Отлично, завтра все будут думать, что я, наконец, дала Терехину! Начнутся дебильные шуточки, сплетни…

А, впрочем, не все ли равно? Ну, дала и дала. В конце концов, давно пора. Почему бы и не сегодня, тем более, что сам Сергей Эльдарович благословил?

Прокручивая в голове это его спокойное «Иди к своему мальчику», меня снова обжигает болью вперемешку со злостью.

И пойду! Ещё как пойду! А он пусть валит к своей гнусавой телке и подцепит какую-нибудь гонорею.

Злорадно усмехнувшись, стягиваю кроссовки и забираюсь в гостеприимно – распахнутую Ильёй палатку. После свежести и сырости горной ночи, тёплый, пряный запах марихуаны в дуэте с терпким мужским парфюмом кажется несколько навязчивым и вызывает головокружение. Мне требуется пара минут, чтобы снять куртку и привыкнуть к специфическому аромату.

-Ты под кайфом? – спрашиваю у Ильи прежде, чем забраться к нему в спальник.

Не то, чтобы я имела что-то против. Точнее, конечно же, я против наркотиков. Даже лёгких. Плотно сидящей на игле Яша Можайский – наглядный пример того, чем заканчивается баловство с травкой. Но мы с Ильей не в тех отношениях, чтобы я читала ему нотации. Просто хочу знать, насколько он не в себе, и не лучше ли мне держаться от него подальше.

-Немного. Это проблема? – тихо отзывается он, мгновенно напрягшись.

-Нет, если немного.

-Тебе не о чем беспокоиться. Я не злоупотребляю. Просто… дурацкий день вышел, - он усмехается невесело, а у меня от его иронии внутри что-то сжимается.

Я не хотела его обижать. Не хотела, чтобы он узнал о моих метания, и почувствовал себя униженным.

-Прости, ты, наверное, думаешь, что я какая-то ненормальная, - произношу глухо, только сейчас осознавая, что поступаю ничуть не лучше Долгова: тоже не думаю о чувствах другого человека в погоне за своими целями. Становится противно. Чувствую себя какой-то сукой, особенно, когда Илья, мягко улыбнувшись, философски замечает:

-У каждого из нас свои за*бы.

-Ты прав, но кажется, у меня их несколько больше, чем у других, - не могу не сыронизировать. Терёхин хмыкает.

-Надеюсь, ты не собираешься из-за них всю ночь топтаться в углу палатки? – подкалывает он, вызывая у меня невольную улыбку.

Атмосфера слегка разряжается, но мне все равно не по себе.

Правильно ли я поступаю, сближаясь с человеком, когда у меня чувства к другому?

Все во мне кричит: «нет, это ошибка». Но смогу ли я удержаться от гораздо большей ошибки, если останусь один на один со своими чувствами?

Вряд ли. Поэтому отбрасываю последние сомнения, и сняв толстовку, забираюсь к Илье в спальник. Несколько минут мы копошимся, устраиваясь поудобнее, пока не оказываемся лицом к лицу.

Помедлив, словно не в силах налюбоваться мной, Илья, наконец, выключает фонарик. Окутавшая нас, кромешная тьма обостряет ощущения. По щеке ласково проходиться тёплый ветерок дыхания, вызывая у меня какое-то ноющее чувство. С одной стороны, волнительно и любопытно, а с другой – невыносимо горько.

Не думать, не думать, не думать! – повторяю про себя, как мантру, когда Илья нежно скользит кончиками холодных пальцев по моей щеке.

-О чем думаешь? – спрашивает шепотом.

-Ни о чём. А ты? –отзываюсь также едва слышно. Несколько долгих минут он молчит, а потом делает странное признание:

-О том, что все проходит.

Он снова замолкает, но я чувствую, что будет продолжение. Замираю в ожидании, Илья не спеша скользит тыльной стороной ладони ниже, касается большим пальцем моих губ, обводит контур.

У меня перехватывает дыхание. Сглатываю тяжело и не дышу. Мне страшно и в тоже время хочется попробовать, проверить: вдруг вся эта моя любовь – не более, чем следствие первого, испытанного с мужчиной оргазма. Знаю, звучит, как бред, но ведь и такое бывает. Честно, я была бы рада оказаться в рядах девчонок, путающих горячий секс с глубокими чувствами. Но чутье подсказывает, так легко я не отделаюсь.

Сердце отчаянно колотится не в силах решиться на что-то. К счастью, Илья не торопит: касается деликатно, изучающе, невесомо.

-Знаешь… Не уверен, стоит ли рассказывать. Я никому никогда не говорил про это, но хочу, чтобы ты кое-что поняла, - нарушает он нашу уютную тишину. А я уже знаю: то, что он сейчас скажет, многое изменит.

Нужно ли мне это? Вряд ли. Но Илья продолжает:

-Два года назад я пережил огромную утрату. Умерла моя девушка. Она не из нашего круга, и не хотела, чтобы я афишировал наши отношения, поэтому никто не в курсе. Но я любил её, сколько себя помнил. Как увидел лет в шесть – так и пропал, - он усмехается своим воспоминаниям, а у меня слезы подступают к глазам, потому что догадываюсь, к чему он ведёт, и чувствую себя ещё больше сукой. – Мы с ней прошли классический путь от ненависти до любви. В четырнадцать начали встречаться. Следующие два года были самыми лучшими в моей жизни. Катя вдохновляла меня, поддерживала во всем, она была всем тем, чего мне, порой, не хватало: моей уверенностью, смелостью, волей… Именно благодаря ей я стал писать стихи и музыку, зарабатывать на этом. Когда её не стало, я просто потерялся. Сначала замкнулся в себе, неделями не выходил из дома, а потом, будто сорвался: пил безбожно, укуривался в хлам, трахался с кем попало – в общем, творил всякую херню… Родители даже хотели меня в рехаб уложить, но я и сам начал понимать, что моя жизнь катиться под откос. Кое - как взял себя в руки, но все равно все вокруг казалось бессмысленным и пустым. За два года я не написал ни одной строчки, и, наверное, снова бы сорвался, но тут появилась ты…

-Ильюш… - попыталась я прервать его, ибо это было слишком для меня. Я не хотела такой близости, не хотела ответственности и громких признаний, но он не позволил сбить себя с курса.

-Подожди, Насть. Я не дурак, все понимаю. Знаю, о чем ты думаешь. Знаю, что у тебя сейчас все сложно, и тебе очень плохо, как бы ты не старалась делать вид, что жизнь прекрасна.

-С чего ты взял?

-Перестань, - мягко просит он, словно неразумного ребенка. - Не нужно. Не передо мной. Я все вижу. Вижу, как ты претворяешься, как давишь из себя улыбки, интерес, хотя тебе ни черта не интересно…

- Прости. Мне казалось, у меня хорошо получается, - не видя больше смысла отнекиваться, признаюсь с горьким смешком, и чувствую какое-то нереальное облегчение от того, что хотя бы перед одним человеком можно снять маску.

-Хорошо, если не приглядываться.

-А ты, значит, пригляделся? – сглотнув слезы, спрашиваю тихо, вкладывая в этот вопрос гораздо больше смысла. И Илья улавливает его.

-Пригляделся, - помедлив, соглашается он, мне же от его завуалированного «люблю» становится так плохо и больно, что не могу сдержать слез.

Я будто, смотрю в зеркало и вижу собственное отражение. Вот только оно еще ждет, робко надеется, мечтает, и мне невыносима мысль причинить ему такую же боль, какую причинили мне, поэтому, всхлипнув, заключаю Сенино лицо в ладони и, коснувшись солеными губами его губ, выдыхаю:

-Зря пригляделся. Со мной будет сложно.

-Главное, что «будет», а остальное… Остальное я помогу забыть, - обещает он и медленно проводит языком по моим губам, слизывая с них соль.

И мне так хочется верить ему. Верить, что он поможет мне забыть, и что всё действительно проходит. Ведь, если даже такая чистая, пронесенная сквозь горе и страдания любовь прошла, то, наверное, и моя – грязная, неправильная пройдет. Ведь пройдет же?

***

Господи, ну, конечно, пройдет! Как же иначе?!

Вопрос только в том, нужно ли для этого время или другой человек? Впрочем, даже если бы мне сказали наверняка, я бы все равно пришла к Илье, ибо сейчас мне жизненно необходима капелька тепла и участия. Хочу почувствовать, что хотя бы кому-то в этом мире не все равно.

Знаю, это не те чувства, чтобы бросаться в чьи-то объятия, но… те самые у меня не к тому человеку. И что прикажите?

Риторический, конечно, вопрос, от которого я просто отмахиваюсь. Приоткрываю рот и кончиком языка осторожно касаюсь Сениного. Он замирает на долю секунды, а после тянется, чтобы углубить поцелуй, но я не позволяю.

-Не спеши, - прошу, удерживая его в нескольких миллиметрах от себя. Сейчас мне важно в полной мере прочувствовать момент и, если быть до конца честной, разницу.

-Не буду, зай. Просто хочу тебя сильно, - заверяет меж тем Илья чувственным шепотом и прекращает напирать. Втягивает с шумом запах моих волос, возвращаясь языком к приоткрытым для него губам. Обводит их контур, но я перехватываю инициативу: облизываю его красивые, пухлые губы, изогнутые в форме лука. Они такие мягкие, такие… другие…

Мы не спеша ласкаемся: сходимся языками на короткое мгновение, поглаживаем, изучая и знакомясь, и снова расходимся. Мы играем так до тех пор, пока я не ловлю кончик Сениного языка и не начинаю посасывать. У него сладковато - пряный вкус, ничего общего с мятой и табаком, и это то, что нужно, чтобы перебить проклятое послевкусие от Долгова. В какой-то момент мне даже начинает казаться, что у Ильи получиться и хотя бы на одну ночь он сможет стереть из моей памяти его прикосновения, его запах и вкус. Но увы, все летит к чертям, когда, подмяв меня под себя, он без церемоний проталкивает язык мне в рот и начинает его трахать.

Ненавижу слово «сосаться», но то, во что перерастает наш поцелуй, иначе не назовешь. Я сосу ритмично двигающийся во мне язык, мыслями же невольно возвращаюсь в душную, разбитую машину, и меня, наконец, накрывает острым возбуждением. Чувствую, как между ног начинает сладко ныть. Не в силах справиться с соблазном и подавить фантазию, приглашающе раздвигаю ноги, Илья, немедля, устраивается между ними, и в такт движений языка трется эрекцией об мою разгоряченную промежность в точности, как тогда он… Каждое прикосновение члена к клитору отзывается во мне жаром и горячей пульсацией. Мне почти «ох*енно», как сказал бы Долгов. Но суть в том, что без этой похабщины, произнесенной жарким шепотом, все совсем не так.

Я, конечно, стыжу себя, пытаюсь взять в руки, сконцентрироваться и вышвырнуть из нашей с Ильей близости этого козла, но чем успешней у меня это получается, тем меньше возбуждения я испытываю. Более того, меня начинают раздражать торопливые ласки. Я не успеваю насладиться ими, прочувствовать. Как только во мне загорается искра, Илья тут же переключается на что-то другое: с шеи на грудь, с груди на лицо… Он шарит по моему телу хаотично, бездумно, спеша перейти к главному. И это так бесит!

Понимаю, что его захлестывает страсть; что он хочет меня до трясучки, в какой-то мере мне это даже льстит, но, черт возьми, он совершенно не слышит мое тело, не чувствует его. Наверное, если бы у меня были к нему чувства, я была бы поглощена ими, а не своими ощущениями. Но чувств нет, зато есть воспоминания о других ласках, о том, какой нереальном кайф может подарить мужчина. Пожалуй, пора признать, как бы я не хотела, их не сотрешь ластиком, не вычеркнешь и не перерисуешь. Во всяком случае не сегодня и не так. Правда, что теперь с Ильей делать и его стояком?

Обламывать? Ну это совсем по - сучьи, тем более, что сама напросилась.

Минет? Исключено. После отповеди Долгова я, наверное, вообще никогда не смогу на него решиться. Да и как-то противно что ли. Я не из тех девчонок, которые считают, что дать в рот или задницу – пустячок. Секс он и в Африке секс: анальный, оральный, вагинальный… какая к черту разница? От перемены отверстий, суть не меняется. А я, как оказалось, пока не могу и не хочу секса. С Ильей уж точно. Представлять же на его месте Долгова – как ни крути, неправильно ни по отношению к Терёхину, ни к самой себе.

Однако делать – то что-то надо. Отчетливо понимаю это, когда Илья забирается рукой под резинку моих штанов и, будто проверяя готовность, проводит пальцами поверх трусиков. Хмыкает удовлетворённо, а мне так стыдно становиться за то, что текла, фантазируя о женатом мужике.

Перехватываю разгулявшуюся руку, готовую сдвинуть влажное кружево, и не давая опомниться, забираю инициативу. Заставляю перевернуться и, оседлав, целую глубоко, мокро. Чувствую себя при этом странно. Мне не противно, хотя я уже перегорела и мокрые трусы создают неприятный дискомфорт, но я, будто отрабатываю повинность и смотрю на это со стороны. В какой-то момент даже любопытно становится, смогу ли быстро и без подозрений довести дело до ума?

Оказалось, что могу. Всего –то нужно вспомнить парочку фишек из порнухи, да перебороть свое смущение. Как ни странно, справляюсь на ура: провожу по ладони языком, смачивая ее слюной и, стянув с Ильи штаны, обхватываю ( через «о, боже, какой кошмар!») налитой член. На ощупь все не так страшно, более того, приятно даже, бархатно так… С размером определиться сложно, сравнить мне не с чем, Долговский член через штаны вряд ли я оценила объективно, но кажется, Ильюшкин - вполне себе достойный экземпляр и по длине, и по ширине.

Господи, и о чем я только думаю?!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Кое-как сдерживаю смешок и начинаю осторожно скользить вдоль «вполне себе достойного экземпляра».

-Заюш, я так кончу, - обхватив мою руку, останавливает меня Илья.

Будь так любезен, пожалуйста! – умоляю мысленно, в слух же чувственно мурчу:

-Хочу тебя поласкать. Покажи, как больше нравится.

Наверное, мама бы мной гордилась в этот момент. Так сыграть… Да моему томному голосу позавидовала бы любая труженица секса по телефону: в нем был призыв, обещание, чувственность, похоть и стыдливость.

Видимо, Илья тоже остается под впечатлением и беспрекословно начинает направлять мою руку. Верх – вниз, верх – вниз… Он приглушенно стонет, а я, стараясь ничего не упустить в нехитрой технике, как-то упускаю свои собственные ощущения. Когда же Илья кончает, они обрушиваются на меня лавиной. Я чувствую себя испачканной и вовсе не спермой, а чем-то таким, отчего хочется плакать.

Вытираю торопливо руку об спальник и начинаю задыхаться. Мне противно, больно и невыносимо горько, но к Илье это не имеет абсолютно никакого отношения. Поэтому, когда он заверяет, что сейчас быстро восстановится и мы продолжим, целую его нежно и вру, что у меня месячные. Он верит, а я в который раз поражаюсь, как правдоподобно я стала выдумывать на ходу.

Спасибо, Сергей Эльдарович, научил –таки! Еще бы научиться не заморачиваться по этому поводу и также легко переступать через людей, и общепринятые нормы, а то ведь тошно. Так тошно, что хоть вешайся!

-Зай, всё нормально? – осветив палатку фонариком, обеспокоенно спрашивает Илья. Щурюсь, привыкая к свету, и пытаюсь взять себя в руки.

Не время сейчас для сожалений и самобичевания. Потом, когда останусь одна, предамся им, а пока… Рoker face, Настенька, poker face!

-Конечно, Илюш, - натягиваю фальшивую улыбку и начинаю с сосредоточенным видом поправлять одежду, только бы не смотреть на Терёхина, приводящего себя в порядок влажными салфетками.

Мне неловко и стыдно.

В темноте все казалось таким обезличенным, простым и само собой разумеющимся, теперь же глядя на по сути чужого мне парня, хочется поскорее помыть руки.

Я не брезгую. Нет. Просто в своих попытках приглушить боль и тоску, перешла черту, которую переходить пока не была готова, и от этого на душе гадко. Чувство, будто изнасиловала саму себя.

Хочется убежать подальше от всего произошедшего: от этой пропахшей травой и страстью палатки, от удовлетворенно-потягивающегося Ильи, от себя, запутавшейся и не знающей, что делать.

-Я пойду, немного подышу, - не выдержав, хватаю куртку и спешу на выход.

-Подожди, Насть, - торопливо натягивает Илья штаны и перехватывает меня в тамбуре палатки. – Что не так? – прожигает он взволнованным взглядом.

Всё!– проносится в голове, но я снова вру.

-Всё так, просто хочу немного побыть одна.

-Просто? – иронично уточняет он. Я тяжело вздыхаю и отвожу взгляд. У меня нет сил выяснять отношения равно, как и сохранять маску безмятежности.

-Сень… Пожалуйста, давай не сейчас. Это никак не связано с тобой.

-А с кем? С тем женатым мудаком? – выплевывает он и смотрит с такой злостью, что у меня сердце проваливается куда-то в живот. Подняв полный ужаса взгляд, лихорадочно пытаюсь понять, что ему известно.

-Откуда ты…

-Слышал как-то ваш с Олей разговор.

- Вот как…– вырывается у меня изумленный смешок. Я даже не знаю, как на это откровение реагировать. - И что дальше? – бросаю с вызовом. Как говорится, лучшая защита - нападение. Да и у меня все внутри клокочет от злости и стыда.

Я стыжусь быть той, кого обманул и унизил любимый мужчина. Но еще больше злюсь, что моя драма стала известна человеку, которому я не хотела настолько раскрывать душу. Видимо, Илья понимает, что перешел границы. Вздыхает тяжело и, взяв себя в руки, с невеселой усмешкой признается:

-Ничего, Насть. Прости! Не знаю, зачем сказал это. Ревную просто… Очень сильно тебя ревную, зай, - последние слова он с надрывом выдыхает мне в висок, прижавшись к нему губами. И я теряюсь. Всю злость свою и возмущение теряю, не в силах подобрать ответ.

Да, и что тут скажешь?

Неожиданно. Как обухом по голове. Я даже не догадывалась, что в своих чувствах он зашел так далеко. Если б знала, ни за что бы не стала продолжать наши отношения. Ибо не так я их себе представляла, совершенно не так. Все должно было быть проще, а теперь… Мне нужно подумать.

Не ночь, а сплошной сюрприз.

-Я пойду, Сень. Не ходи, пожалуйста, за мной. Хочу побыть одна, - отстраняюсь, высвобождая руку из его захвата, но он не спешит отпускать.

-Злишься на меня? – спрашивает напряжённо с нотками задушенного отчаяния, словно боится, что я уйду навсегда.

Господи, и как я могла раньше не замечать, насколько он увяз во мне?!

-Нет, Илюш, не злюсь, - смягчившись, качаю головой и тихо добавляю. - Просто не ожидала…

-Чего, зай? Что в тебя можно влюбиться? – улыбается он в ответ вымученно и так нежно, что внутри все сжимается, и слезы подступают к глазам.

Как и всякая девчонка, я ждала и мечтала, что однажды в меня кто-то влюбится. В моих мечтах все было банально и просто: меня любили, и я любила в ответ, и все у нас было красиво, романтично с крошечной толикой драмы для крепости чувств. Я наивно верила в Платоновские половинки, предназначенность друг другу и кармическую связь. И даже представить не могла, что жизнь уготовила мне совершенно иной сценарий.

Сценарий, в котором я нужна тому, кто не нужен мне, а тому, кто нужен мне, не нужна я, - такой вот каламбур. И что с ним делать, я просто не знаю.

Сглатываю слезы и ласково провожу ладонью по впалой щеке. Смахиваю каштановый локон с высокого лба и, пообещав вернуться, выхожу из палатки.

Втягиваю с шумом прохладную свежесть, закрываю глаза и несколько секунд наслаждаюсь предрассветной тишиной и спокойствием. Больше всего мне сейчас хочется, чтобы внутри у меня царило такое же умиротворение: чтобы душу не раздирало на части от тоски, сожаления и вины, чтобы вопрос «Как теперь быть?» не стучал назойливым дятлом в голове, требуя решения.

Мечты, мечты…

Погруженная в свои мысли, бреду к реке. Говорят, под звук журчащей воды хорошо думается, да и там мне точно никто не помешает, если вдруг кому-нибудь захочется тоже подышать. Однако не успеваю выйти на берег, как слышу полное угрозы и бешенства:

-Если ты, бл*дь, ещё раз пришлёшь мне свои п*здострадания, я тебе отвечаю, ты пожалеешь… Угомонись уже! Сколько, бл*дь, можно?

-Ну да, тебе легко говорить, это ведь не тебя выпотрошили, как свинью.

-Я виноват, что ты не смогла найти нормального врача?

-Ты даже не попытался мне помочь, хотя прекрасно знал, какая у меня семья!

-Я дал тебе х*еву тучу бабок. Ты могла поехать в любой город, купить хоть всё отделение больницы, чтоб не п*здели! Я не обязан был подтирать тебе сопли!

-А ей бы наверняка подтирал, она уже у нас, бл*дь, особенная…

-Рот свой закрой!

-Что здесь происходит? – не сразу узнав голоса, спрашиваю строго и пораженно застываю, осветив телефоном перекошенное от гнева лицо Ваньки Молодых и побледневшую Женьку Шумилину.

Мне требуется меньше минуты, чтобы сложить дважды два. Внутренности, будто кислотой обжигает шоком и горечью.

Я смотрю на этих двоих и поверить не могу. Просто отказываюсь. Разве можно на какого-то променять мою солнечную Ольку? Её тепло, её поддержку, любовь?

Знаю, изменяют даже самым лучшим, но ведь я видела, как Ванька на неё смотрит - будто она для него всё в этом мире. Такое не сыграешь.

Наверное, я до нелепости наивна, но я все ещё надеюсь, что ошибаюсь, и эти двое не крутят шашни за спиной моей девочки.

-Насть, ты все не так поняла, - словно прочитав мои мысли, лопочет Женька, нервно заламывая руки.

-Съ*бись отсюда! – рыкает на неё Ванька.

-Вань… - со слезами просит она о чём-то, а у меня чувство, что он её сейчас ударит.

-На х*й пошла! – чуть ли не орёт он, сжимая кулаки.

Женька всхлипывает, и зажав рот рукой, убегает к себе в палатку.

-И что это сейчас было? – кое-как справившись с шоком, устремляю на Молодых осуждающий взгляд. Он морщится, словно от зубной боли и сцепив руки в замок на затылке, с шумом выдыхает, запрокинув голову.

***

-Не смотри так, ты ни черта не знаешь!

-Так просвети, а то увиденное наталкивает на неутешительные выводы.

-Ты всерьёз думаешь, что я стал бы трахаться с кем-то на стороне?

-А что, ты какой-то особенный? – уточняю ехидно.

-Я нет, - усмехается он в ответ. – А вот Оля– да. Даже если бы не любил её, как сумасшедший, все равно бы поостерегся. Ты знаешь, кто её батя?

Он делает драматичную паузу. Я же пытаюсь сглотнуть вдруг образовавшийся ком. Даже мимолетное упоминание Долгова отдаётся во мне ноющей болью.

-Знаешь, что он мне сказал, когда мы с ней начали встречаться? «Обидишь мою дочь, тебе и всей твоей родне п*здец!» - продолжает Ванька, ухмыляясь своим воспоминаниям.

-Так все отцы говорят, - замечаю снисходительно, ничуть не впечатлившись. Ибо слишком пафосно, чтобы принимать за аргумент, хоть и знаю, на ветер Долгов угроз не бросает.

-Все, - соглашается меж тем Молодых,- но не у всех есть такие возможности, как у Сергея Эльдаровича, а главное – не все так топят за своих детей, как он.

-Ну, окей, допустим. Что тогда у вас за разборки с Шумилиной? – не видя смысла ходить вокруг да около, спрашиваю в лоб.

-Это старые дела. Ещё до Оли.

-Какие у тебя могут быть «старые дела» с её подругой детства, когда она тебя чуть ли не с первого класса любит?

-Тебе не кажется, что ты немного неправильно расставляешь акценты? – язвит он, начиная закипать. – Может, надо спросить, какого х*я подружка детства, зная про эту любовь, имела со мной какие-то «дела»?

Надо признать, об этом я не подумала и теперь охренивала.

-Дошло, наконец?

-Дошло, - огрызаюсь беззлобно. – Но я не понимаю, почему ты не сказал ей, что она пригрела на груди змею. Это ведь предательство.

-И как ты это себе представляешь?

-Что значит, как я себе это представляю? Нормально представляю! – возмущение и чувство справедливости неслись у меня впереди разума, поэтому я получила вполне закономерный ответ.

-Ты вроде на дуру не похожа, а такую по*бень несёшь… - закатив глаза, качает Ванька головой, словно большей чуши никогда не слышал.

Но мне глубоко фиолетово, что он там подумает. Возможно, и стоило поразмыслить над нюансами, прежде, чем призывать к действиям, но мы не о какой-то Маше Табуреткиной говорим, а о моей лучшей подруге. Само собой, меня захлестывают эмоции. Объяснять это, конечно, не вижу смысла, поэтому просто осаждаю:

-Не хами! Мне в вашем грязном белье копаться вообще не в кайф.

-Не копайся.

-Нет уж, Ванечка, будь любезен объясниться.

-А что тут непонятного? Я вообще поначалу был не в курсе, что Олька по мне сохла. Она же, знаешь, какая…

Знаю. Прохода, даже истекая кровью, скажет, что облилась вином. Но Молодых все равно баран, раз ничего не понял за столько лет.

-Поэтому я думал, что это скорее она сука, раз на подружку и то, что та пережила, ей чхать.

-Ты серьёзно?- вырывается у меня смешок.

-Да-да, я – долбо*б! Можешь не смотреть так. Но тогда я ещё не знал, что она за человек. А потом… поздно стало. Все так запуталось, что не распутать, только рвать. А я рвать не хочу. Не хочу, чтоб ей было больно, не хочу, чтоб она почувствовала себя преданной теми, кому доверяла больше всего. И, если уж почеснаку, боюсь её терять, - признавшись в этом, он будто сдувается, и с него лоскутами сползает маска крутого пацанчика, которому все нипочём. На поверхности же остаётся страх и отчаяние. Мне неловко видеть его таким… эмоционально-обнажённым. Но я вдруг отчетливо понимаю, что мы с ним в одинаково – безвыходном положении, связавшись по незнанию не с теми людьми.

-Почему ты думаешь, что она не поймёт? – спрашиваю, чтобы ещё раз убедиться, что, скрыв правду о Долгове, поступила правильно.

-Она поймёт и даже простит, но все равно пошлёт обоих на х*й! Потому что не станет выбирать между близкими людьми, не станет делиться ими, даже если это случилось по ошибке. Она слишком гордая, чтобы принять то, что её подружка знает ту мою сторону, которую должна знать только она. Я для неё перестаю быть, скажем так, эксклюзивом, - невесело ухмыльнувшись, он замолкает и устремляет взгляд на светлеющий горизонт.

Рассвет мы встречаем в тишине, погруженные каждый в свои мысли. Я жалею, что оказалась здесь так не вовремя. Ванькина тайна вкупе с собственной давит на меня неподъемным грузом. Дятел в моей голове просыпается и начинает с новой силой отбивать свою песню:

«Как теперь быть? И что делать?»

Я не хочу быть сообщницей этих двоих и их грязного секрета. Не хочу, чтобы рядом с моей подругой была такая тварь, как Шумилина. Не хочу снова что-то скрывать и делать вид, что все в порядке. Я не смогу так, находясь с ними в одной компании. Но и рассказать Ольке, что все это время её обманывали самые близкие люди, причинить ей такую боль? Нет. Я не могу. Не могу поставить её перед выбором гордость-любовь. Потому что знаю, Ванька прав: она не смириться, скорее его из своей жизни вместе с сердцем вышвырнет.

Размышляя обо всем этом, мне хочется плакать. Ну, почему я постоянно должна решать такие сложные задачи? Что я такого сделала, что жизнь регулярно проверяет меня на вшивость.

Разве это справедливо?

Я не хочу нести такой груз! Не хочу! Мне и так тяжело, я задыхаюсь.

-Что ты решила? – обрывает Ванька мою истерику. Я смотрю в его окаменевшее, бледное лицо, на котором лихорадочным огнём горят полные невысказанной мольбы глаза и понимаю, что ненавижу. Просто ненавижу! Его, этот чертов переезд и себя!

-Я ничего не скажу Ольке, – цежу сквозь зубы. Каждое слово даётся мне с таким трудом и глухой, скручивающей диафрагму, болью, будто у меня во рту крошево из стекла.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍-Спасибо! - выдыхает Молодых еле слышно. Облегчение в его голосе, кажется, можно даже пощупать.

И меня это бесит! Нормально устроился: скинул на меня свои проблемы и радуется. Ну, нет, в таком виде я это не оставлю!

-От этой суки надо избавиться, - даю понять, что так просто дело не кончиться. Ванька хмыкает.

-Думаешь, я не пытался?

-Плохо, значит, пытался! – отрезаю раздраженно. - Самого не тошнит, что она рядом с Олькой шкуру трёт? Или может, тебя наоборот, все устраивает? А что? Приятно, наверное, когда на тебя слюни пускают и смотрят глазами преданной собаки? – уточняю с издевкой, не в силах сдержать эмоции.

-Слышь, ты давай харчами не перебирай. У меня дома две собаки и в клубе целая группа поддержки, так что слюнями и преданностью не обделен, - парирует Молодых высокомерно, в момент превращаясь из подавленного Пьеро в восходящую, хоккейную звезду. - Если бы все было так просто, я бы решил проблему.

-А в чем сложность?

-В том, что это тебе не столица, - дает он прямо – таки исчерпывающий ответ, на который так и хочется сказать какую-нибудь гадость, но к счастью, незамедлительно следуют пояснения. - Здесь мы варимся в очень замкнутой тусовке и альтернатив на выбор нет. Стать нерукопожатным – значит быть выкинутым за борт насовсем. Женька этого боится, поэтому держится за Олю зубами, хотя если бы та не имела такой авторитет, перегрызла бы ей глотку. Я мог бы сделать так, чтобы в ее сторону даже смотреть перестали, но тогда ей нечего будет терять, и от злости она вывалит все дерьмо, в добавок еще и приукрасив его.

Ах, вот за что мы так переживаем! – скалюсь про себя, хотя, конечно же, понимаю Ваньку. Но как же меня тошнит! У этой ситуации настолько мерзкий душок, что хочется зажать нос и бежать подальше.

Однако метаться уже поздно. Я по уши в дерьме и не могу позволить, чтобы в близком окружении моей подруги была такая двуличная тварь. Да и Ванёк без меня однозначно не справиться. Он – спортсмен, и привык переть напролом, без компромиссов и интриг. А здесь именно они и нужны. Так что вспоминаем уроки Жанны Борисовны и вперед.

Как ни странно, осеняет меня мгновенно. И все бы ничего, если бы моя коварная задумка не требовала принятия еще одного, не менее важного, решения.

Илья…

От одной мысли о нем, внутри что-то начинает неприятно поднывать, как больной зуб на сладкий чай. Обрушив на меня свои чувства и прошлое, Терехин отрезал все пути назад. Как бы не хотелось, а уже не получиться сделать вид, что ничего не было, и разойтись по сторонам. Ванька прав, тусовка одна, без альтернатив, и нам с Ильей каждый раз придется пересекаться. Можно, конечно, играть в дружбу, но я все равно буду чувствовать его боль, а я своей наполнена до отказа и чужую просто не потяну. Знаю, все в корне неправильно. Илья заслуживает гораздо большего, чем быть моей таблеткой от отчаянья и депрессии. Но ведь со временем я переболею, и вполне возможно, что у нас что-то получится.

Такие переговоры я вела сама с собой, пока Ванька не спросил, будут ли у меня какие-то предложения или я так – чисто для вида корчила из себя розу среди лопухов.

Можно было, конечно, возмутиться такой постановкой вопроса, но меня она повеселила.

-Ну, почему же для вида? Я и есть роза, а ты реально лопух, раз до сих пор не понял, что надо не из тусовки ее вышвырнуть, а слегка подпортить репутацию и поставить Ольку в такое положение, чтобы общаться было неудобно, - назидательно замечаю я, на что Ванька скептически приподнимает бровь.

-Звучит, как фееричный бред.

-Ну, еще бы такому лопушку не звучало, – дразню я его.

-Давай уже пояснительную бригаду, тоже мне роза, - ничуть не обидевшись, закатывает он глаза.

-Все просто, Вань: мне нужно, чтобы недели через две с телефона Шумилиной было отправлено несколько провокационных сообщений Илье. Текст я подготовлю, с Ильей договорюсь.

-И? – нахмурившись, не догоняет Молодых.

-Господи, да с тобой одной пояснительной бригадой не обойдешься! - не могу не съязвить и тяжело вздохнув, поясняю. – Илья –мой парень…

-Твой парень? С каких это пор? – снова скептически задранная бровь.

-Вот с этих самых! – рявкаю раздраженно. Уж очень неловко становиться, особенно, когда Молодых насмешливо тянет:

-А-а… то-то я и думаю, чего ты здесь торчишь, вместо того, чтобы трахаться до радужных искр перед глазами.

-Не лезь, куда тебя не просят!

-Ладно, не кипишуй, не буду, - снисходительно посмеиваясь, поднимает он руки в примирительном жесте. - Продолжай.

Ох, ты ж, бл*дь, спасибо! Разрешил! – возмущаюсь про себя, но поскольку не хочу тратить время на бессмысленные препирательства, сразу перехожу к делу.

-Я покажу эти смс-ки Оле, поплачу, попереживаю, естественно, это поставит ее перед выбором - либо я, либо Женька.

-А если он будет не в твою пользу? Все –таки они с первого класса дружат.

-Нет, Ваня. Такая нечистоплотность вызывает отторжение, это запустит процесс. А дальше… Дальше мне нужны девочки, которые от Шумилиной не особо в восторге. Надо будет через них пустить пару слухов, что она Олю обсуждала за ее спиной. Ничего серьезного, но, как ни крути, неприятно. Слух там, слух тут, и через месяц Оля будет только здороваться с этой сукой, - закончив, не могу удержаться от злорадной улыбочки. Мне нравится план: такой же гадкий, как эта тварь Шумилина. И нет, мне совершенно не стыдно, и меня не коробит. Пусть получает то, что заслужила.

-Да уж… вот вы бабы – змеи! – задумчиво подводит Ванька итог. – А с виду по тебе и не скажешь, такая пай-девочка.

Я усмехаюсь.

Ага, она самая. Если бы ты только знал, какие демоны раздирают эту пай-девочку, наверняка перестал бы мыслить шаблонами.

Обсудив детали и договорившись быть на связи, мы идем в наш лагерь. На выходе из леса встречаем Илью. Он сидит у потухшего костра и что-то увлеченно пишет в своем блокноте. Заметив нас, удивленно косится на Молодых.

-Все нормально? – сканирует меня напряженным взглядом.

-Да. Ваньке вот тоже не спалось, поболтали немного, - объясняюсь, чтобы не было пустых домыслов. И устало улыбнувшись, протягиваю Терёхину руку. - Пойдем спать?

Он, будто не веря, медленно кивает, и махнув Ваньке на прощание, ведет меня к нашей палатке.

Раздеваемся и укладываемся мы в тишине. Я изрядно продрогла, сидя возле реки, и сколько не стараюсь, не могу согреться, меня трясет. Илья, по-джентельменски расположившийся в другом спальнике, через несколько минут не выдерживает мое клацанье зубами и без церемоний перебирается ко мне.

-Так теплее? – прижав меня спиной к своей груди, щекочет он теплым дыханием основание шеи. Я киваю. Пусть его объятия не такие монументальные и всеобъемлющие, как у Долгова. Пусть в них не возникает чувства, будто весь мир у этого парня на одной стороне, а ты - маленькая, беззащитная девочка, – на другой, но они действительно теплые и мне в них очень уютно.

-Смогла привести мысли в порядок? – спрашивает Илья чуть позже, когда я, отогревшись, начинаю засыпать.

-Угу, - отзываюсь сонно.

-Что решила насчет нас? – продолжает он пытать меня, словно вьетнамец американского летчика. {1}

Мне не хочется отвечать, и не только потому что я уже на полпути в царство Морфея, просто страшно изменить многоточие на вполне себе конкретный знак, не будучи уверенной, что это не ошибка. Но, тяжело вздохнув, я все же делаю над собой усилие.

-Решила попробовать, если, конечно, ты согласен не торопиться.

-Все будет, как ты хочешь, зай, просто дай нам шанс, - обещает он проникновенным шепотом и нежно скользит губами вниз по линии шеи. По телу рассыпаются колкие мурашки. Мне щекотно, и это слегка бодрит.

-Что ты писал сейчас? – спрашиваю, чтобы заполнить неловкую паузу.

-Песню, - просто отвечает Илья, словно речь о каком-то пустяке. Но я -то знаю, как для него это важно, учитывая, что он ничего не писал два года.

-Ильюш, я так рада, - с чувством сжав его руку, покоящуюся у меня на животе, отзываюсь совершенно искренне. Сонливость как –то разом отступает и повернувшись, я требую подробностей. – Ты только начал или уже есть что послушать?

-Начал еще месяц назад. Увидел тебя, и внутри вместо привычной пустоты стало расти что-то такое… большое… дикое… рвущееся наружу. Я записал, но все никак куплет не давался. Не то все было, не о том… Но сегодня смотрел на тебя у костра и понял, что хочу сказать, - смущенно улыбнувшись и потупив взгляд, признается он, будто и сам не верит, что с ним это случилось. Я же понимаю, что эта минута стоит того, чтобы за нее мучиться и страдать чувством вины.

-Споешь? – прошу тихо. Он кивает и помедлив, начинает рвать душу спокойным, наполненным грустью, мелодичным голосом:

- Смерть забирает самых любимых как секта, оставив нам города и проспекты. И тобой движет то, что тебя не топит. Это тупая боль, словно допинг… Безлюдная тихая ночь расставит всё на места. Мой беспокойный, скомканный слог… Мне не забыть добрых людей, нет. И пусть я сам закрыт на замок…

Он с шумом втягивает воздух, тяжело сглатывает и продолжает забираться под кожу, вскрывая вспухшие, воспаленные раны:

- Я жил по-разному, но… Кем же мы стали? Люди цепляются за деньги и кайф. Дружбу ломает самый чистый наркотик. Запомни, брат, он тебя испортит. Точно…- усмехается. – Судьбы ломают женщины, которых ты хочешь. Закрой глаза и попробуй. Ради бога, все не испортить…

Пауза. Такая необходимая нам обоим передышка. Он поднимает взгляд. Смотрит мне прямо в глаза, и я знаю, что сейчас будет тот самый куплет.

-Посмотри мне в глаза, Нева, - напевает он с мягкой улыбкой, заключив мое лицо в ладони. – Я люблю лишь твои плечи. Я хочу обнимать тебя первым. Первым всегда легче… Рассказать о своём миру. Мне так нужно моё время. Под мириадами звезд… Остаться… {2}

Когда он заканчивает, я чувствую себя раздавленной, выпитой до дна и в тоже время, будто очистившейся. По щекам текут слезы, а моя внутренняя вселенная вибрирует оголенным нервом. Не в силах ничего сказать, я просто прижимаюсь солёными губами к его губам и целую. Целую с таким всепоглощающим чувством благодарности и боли, что на языке разливается металлический вкус крови. В это мгновение я готова заняться с ним любовью. Мне хочется отдать ему что-то настолько же равнозначное, ценное… Вот только, кроме тела предложить больше нечего, я –выжженная чувствами к другому мужчине пустыня. И мне так жаль… Господи, как же мне жаль, что я не встретила его раньше!

***

-Ш-ш… Ну, ты чего, заюш? – отстранившись, с улыбкой стирает Илья с моих щек слезы. – Все так плохо?

-Всё так… что нет слов, - всхлипнув, качаю головой. – Я уничтожена. Это невыносимо прекрасно. Просто преступно! Ты… так талантлив, так искренен в своем творчестве… Оно задевает за живое, да и за мертвое тоже.

-Спасибо. Мне было важно именно твое мнение, потому что только ты знаешь, о чем я пою в этой песне. Остальные вряд ли поймут и оценят, - он старается говорить безразлично, но я знаю, что за этим безразличием скрывается неуверенность и волнение, и не собираюсь позволять им расцвести в нем пышным цветом.

-Им и не нужно понимать, Илюш, важно, что они почувствуют в ней что-то свое, и проникнуться.

-Думаешь, почувствуют? – уточняет он уже не столько от неуверенности, а, чтобы потешить свое самолюбие.

Ох, уж эта тщеславная, творческая натура!

-Уверенна.

-Тогда буду писать музыку к ней.

-Пиши, но не продавай никому. Это только твоя песня, никто не сможет спеть ее так, как ты, - попросила я, хоть и понимала, что не имею на это никакого права. Однако Илья убеждает меня в обратном.

-Она твоя. Я написал ее для тебя.

У меня снова горло перехватывает спазм, а глаза обжигает солью.

-Спасибо. Но почему «Нева»? – задаю крутившийся с первой минуты вопрос. Илья улыбается и, легонечко поцеловав меня, раскрывает тайну:

-Потому что ты и твоя красота ассоциируетесь у меня с Питером.

-Такая же унылая и серая? – шучу, чтобы немножечко снизить градус романтики. Он смеется.

-Нет, такая же изящная, интригующая, глубокая. Знаешь, красота ведь разная бывает и вкусы тоже. Кому –то нравятся яркие краски бразильского карнавала, а кто-то любит размытый дождем Невский. Я из них, поэтому «Нева».

Я пропускаю удар и в тысячный раз сглатываю подступившие слезы.

-Это самое прекрасное, что я когда –либо слышала о себе, - шепчу севшим от захлестнувших эмоций голосом.

-Может, поспим немного? – смутившись, предлагает Илья. Я киваю и, мы, наконец, засыпаем.

Утро врывается смехом, громкими разговорами и шипением возмущенных углей. Я сижу, обхватив горячую кружку с мятным чаем, и словно загипнотизированная смотрю на мангал, источающий сильный жар и лёгкий дымок. Время от времени с запекаемого мяса на уголь падают капли сока, вызывая резкое возмущение. Капля — вспышка и шипение. Капля — вспышка и шипение.

Эта комбинация странным образом успокаивает меня, да и лучше наблюдать за ней, чем видеть маячащую на заднем плане Шумилину. Я и так проснулась в крайне скверном настроении, а тут еще она со своим жалким взглядом обоссавшей ковёр собаки.

Меня тошнит от нее. От того, как она ежесекундно что-то там на себе поправляет, одёргивает, улыбается невпопад и не знает, на чём остановить свой затравленный взгляд, куда деть руки, куда, по большому счёту, деть саму себя.

Какая же она все-таки жалкая, мерзкая тварь!

-Насть, мы можем поговорить? – блеет ангельским голоском, словно почуяв, что мои мысли крутятся вокруг ее сучьей персоны.

-Поговорить? – вскидываю бровь, окатив ее презрительным взглядом, отчего она опускает глазки в пол и нервно теребит край кофты. Цирк, да и только. И почему самые гадкие люди вечно корчат из себя святош и милых заек?

-Насть, пожалуйста, я хочу все объяснить, - настаивает она.

-Да что ты? – тяну с улыбкой милой гиены. – Можешь не утруждаться, мне с тобой все понятно, так что засунь эти объяснения себе куда подальше. Но вот ты меня послушай. И послушай внимательно, потому что я скажу тебе это всего один раз! Держись подальше от Оли с Ванькой, иначе я превращу твою жизнь в ад. Будешь у меня шарахаться от собственной тени!

После того, как я озвучиваю свою угрозу, с Шумилиной сползает маска невинно-блеющей овцы, и она показывает свое истинное лицо.

-А может, ты будешь? – приосанившись, бросает она с вызовом и дерзко добавляет. - Ты вообще кто тут? Всего лишь новенькая…

-Вот именно, идиотка, - перебиваю грубо, едва сдерживая клокочущую ярость.

Ты смотри, дрянь, как запела. Ну, ничего, я тебе сейчас звук убавлю быстро. Уж этому-то меня мамочка научила.

Хмыкнув про себя, расплываюсь в ядовитой ухмылке и ехидно разжевываю:

-Я – новенькая, да. А это значит, что никому еще не успела поднасрать, да и даже если бы успела, мне бы простили, потому что я - падчерица губернатора. А вот ты - всего лишь дочь бизнесмена среднего пошиба, которая наверняка нагадила не только своей лучшей подруге, но и куче других людей, так что лучше тебе заткнуться и покивать головой, иначе я попрошу отчима направить в конторку твоего папочки налоговую службу, и тогда покупать тряпье из позапрошлых коллекций станет не на что.

О, да! Удар приходиться прямо в цель. Мне в общем-то на ее Burberry не первой свежести глубоко фиолетово, но для таких, как она, стремящихся казаться богаче, чем они есть, подобные уколы смерти подобны, поэтому она краснеет и, выпалив, что я – редкостная сука, сбегает.

Что ж, пока один - ноль, но определенно, это еще не конец. Шумилина так просто не сдастся, и нам предстоит повоевать. В какой-то степени я даже рада, хоть немного отвлекусь от собственных проблем и будет на кого спустить пар. Пожалуй, Олька права, я действительно превращаюсь в стервозину.

Кстати, о Проходе… Только сейчас замечаю, что подруга до сих пор не встала, хотя совой вроде никогда не была. На душе делается неспокойно, и я спешу к их с Ванькой палатке.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Открывшаяся картина бодрит почище энергетика. Взмокшая, разметавшаяся Олька горит огнем. На ощупь все сорок градусов, и мне становится так страшно, что я, как электровеник, начинаю носиться в поисках аптечки и того, кто нас отвезет в город. Как назло, Ванька и большая часть пацанов снова уехали сплавляться, а те, кто остались – уже изрядно навеселе, но один трезвый все же находиться. Напичкав Проходу таблетками, укутываю пледом и сажусь с ней на заднее сидение: обтираю влажным полотенцем и отпаиваю чаем. Постепенно Олька приходит в себя. Она даже начинает шутить и наверняка завалила бы меня кучей вопросов о прошедшей ночи, если бы не раздирающая боль в горле.

Пока едем, все мои мысли сконцентрированы на ее самочувствии, и я не особо задумываюсь о конце нашего пути. Только, когда перед нами открываются ворота её дома, осознаю, куда приехала, и что это значит. По телу пробегает озноб, страх липкими щупальцами опоясывает изнутри, и меня начинает тошнить.

Я боюсь увидеть Долгова, боюсь той боли, что скрутит меня при одном взгляде на него, и в то же время, как бы не было стыдно признавать, до дрожи хочу этой встречи. Мне она необходима, как воздух. Всего лишь раз. Один –единственный раз…

Но моим желаниям не суждено осуществиться. Встречает нас Олькина бабушка и Дениска. Я смотрю на него, и меня почему-то радует, что он совершенно не похож на своего отца. Наверное, я ненормальная, совершенно, напрочь отбитая, но мне легче от того, что с женой свой генофонд Долгов реализовал как-то так незаметненько.

Со мной наверняка получилось бы лучше. – проскакивает дичайшая мысль, но я тут же пресекаю блудливую мразёвку.

Передав Ольку на попечение врача и бабушки, еду домой, где меня ждет «чудесная» новость – вечером должен прилететь Яша Можайский.

Мама, решив по такому случаю организовать грандиозный ужин, порхает бабочкой, вспоминая райдер горячо-любимого пасынка. Весь дом гудит в ожидании, а меня воротит.

Не думая ни секунды, поднимаюсь в свою комнату и собираю чемодан. Оставаться под одной крышей с этим вечно-обдолбаным ублюдком я не стану. Если раньше у меня была хоть какая-то «крыша» в лице Диаса Кацмана, то теперь руки у Можайского развязаны, и он их обязательно распустит. Уверенна, именно за этим сюда и едет. Обещал ведь, что я ему за все отвечу. Правда, за что «все» непонятно. Но у меня нет совершенно никакого желания встречаться с необоснованной ненавистью и полнейшим неадекватом.

Мама, само собой, устраивает скандал. Уж очень ей хочется поиграть в примерную семью. Она грозится лишить меня денег и вышвырнуть к чертям собачим из дома, но мне плевать, выслуживаться за мой счет перед папой Гришей я ей больше не позволю, поэтому просто вызываю такси и еду в лучшую гостиницу города.

Буду жить там, пока Можайский-младший не уберется обратно в столицу. Конечно, меня за такое по головке не погладят, и по возвращению обязательно будет ждать наказание, но я настолько устала от эмоциональных качель, что уже абсолютно все равно, как к этому отнесется папа Гриша. Впрочем, мама что-нибудь наверняка придумает, чтобы не накалять обстановку.

Лучшая гостиница города оказывается вполне себе приличной. Конечно, не Ритц и не Хилтон, но более, чем на уровне. Номером я остаюсь довольна. Мне немного не по себе от того, что неделю придется жить в гостинице, но других вариантов у меня просто нет.

Точнее, они есть, но они мне не подходят: к Ольке я даже под дулом пистолета не сунусь, а к Илье… нет, я пока не готова. Приняв душ и разобрав чемодан, ложусь спать. На часах всего пять часов, но день был настолько суматошным, что я чувствую себя выжатым лимоном, да и бессонная ночь не дает о себе забыть.

Будит меня телефонный звонок. Звонит мама. Отвечать я не хочу, поэтому отклоняю вызов и пишу смс, что у меня все нормально, и что вернусь, когда уедет Можайский. В ответ получаю стандартное: «Настя, ты –свинья. Можешь не возвращаться.»

Знаю, что она это на эмоциях пишет, но мне все равно больно. Уснуть уже не получается, да и очень хочется есть. Чувство, будто желудок прирос к спине и теперь умоляет вернуть его на законное место. Я бы с удовольствием спасла бедолагу, но время почти полночь и рестораны уже закрыты. Внизу, правда, есть какой-то бар, но мне что-то страшно идти в него одной. Однако, голод не тетка…

***

Помаявшись еще полчаса, я все же решаюсь сходить на разведку. Одеваюсь скромно, чтобы не слишком привлекать к себе внимание, но, и в тоже время, чтобы не выглядеть белой вороной: джинсы с высокой посадкой, черное полупрозрачное боди и пиджак оверсайз. Накрасившись, заплетаю волосы в высокий хвост, и не давая себе времени на раздумья, спускаюсь в бар. Выглядит он, как и гостиница, вполне добротно: дерево, кожа, фоном какой –то джаз бэнд. Публика тоже вроде бы приличная, так что я расслабляюсь, заказываю долгожданный ужин и бокал шампанского на аперитив. Свободного стола мне, к сожалению, не достается, поэтому приходиться сесть за барную стойку.

В ожидании заказа потягиваю шампанское и лениво обвожу взглядом отдыхающий народ. Все веселятся, болтают о чем-то, никаких тебе грустных одиночек, как в американских фильмах, кроме разве что меня. От этого на душе становится еще поганей. Ухмыляюсь невесело и застываю истуканом, наткнувшись на до боли знакомый профиль. Я еще ничего толком не успеваю понять, а сердце делает кульбит и со всей силы начинает отчаянно долбить об ребра: ОН, ОН, ОН…

И это действительно ОН. В компании таких же солидных дядечек и совершенно несолидных девочек, которые едва ли старше меня. Та, что рядом с ним поднимается и, шепнув ему что-то на ухо, модельной походкой идет в уборную. Я же не могу глаз оторвать: кошачью пластику топ – модели ни с чем не спутаешь, да и рост под два метра говорит сам за себя. Не знаю, откуда он ее себе выписал, но однозначно птичка неместного разлива. Ухоженная, стильная и… очень сильно похожая на меня - тот же размытый дождем Невский с золотистыми волосами по пояс.

Может, кому-то и польстил бы такой выбор, но я почувствовала себя вещью, которую можно легко заменить на более статусный аналог, и от понимания этого меня обжигает едкой болью.

Передо мной ставят мой заказ, но есть я уже не хочу. Хочу просто уйти. Убежать подальше или вовсе исчезнуть. Раствориться и не чувствовать этого удушающего отчаянья и унижения. Допиваю залпом шампанское, чтобы перебить вкус горечи на языке, но становиться только хуже.

Мне так противно. Господи, до чего же противно! Держусь из последних сил, чтобы не дать волю слезам, кусаю до крови губы, но не помогает. Ни черта не помогает! Больно. Так мне больно, что хочется орать дурниной. Но я молчу, сверлю затуманенным взглядом свои сине-черные «бланики» и не могу даже шевельнуться, особенно, когда чувствую на себе его взгляд.

Не смотри! Не смотри! Не смотри! – повторяю, как молитву, сжимая пальцы в кулак и разжимая до болезненного хруста, прекрасно зная, что не смогу удержаться.

Поднимаю голову и будто получаю удар под дых, проваливаюсь на самое дно ледяного, сапфирового озера. Меня пробирает озноб, как если бы с температурящего тела сдернули одеяло, оставив дрожащую и обнаженную в своей незамутненной, концентрированной боли у его ног. Я знаю, что со стороны выгляжу потерянной и раздавленной, но, как ни стараюсь, не могу взять себя в руки. Нет у меня сил! Я так устала от этих изматывающих чувств: от тоски по нему, от ревности, от отчаяния и слез, что хочется просто лечь тут посреди этого бара и умереть. Я уже умираю, смотрю на него такого красивого, холеного, притягательного и внутренне истекаю кровью, когда возвращается моя копия и, улыбнувшись, касается его плеча, будто имеет на это полное право.

Не выдержав, срываюсь и иду в туалет. Я стараюсь не бежать, идти ровно, степенно, но прожигающий спину взгляд жалит, будто хлыст. В уборную я буквально врываюсь. Дышу рвано, на грани истерики, но каким-то чудом, походив взад – вперед, все же успокаиваюсь, даю себе мысленного леща.

Нет, Настя! Ты не будешь вести себя, как жалкая, тоскливая дура! Ты сейчас пойдешь, сожрешь свой ужин с невозмутимой рожей, а после отправишься спать, будто ничего и не было. Потому что ничего и нет! Всего лишь Долгов, которому на тебя плевать. Но разве это новость? Все ведь то же самое, просто - другими словами.

Отхлестав себя по щекам, легче мне, конечно, не стало, но жалость к себе отступила, и я настроилась доиграть спектакль до конца. Правда, стоило покинуть уборную, и встретиться с подпирающим стену Долговым, мое самообладание пошло трещинами, как ледяная корка на луже, которую слегка коснулись носком сапога.

От одного его присутствия у меня начинает гореть в груди, а от лениво - скользящего взгляда – слабеть колени. Он не смотрит, он разворачивает меня лицом к стене, спускает джинсы с трусиками и поставив раком, дерет, как шалаву, зная, что я не скажу «нет» и буду для него отчаянно мокрой, скользкой, готовой. Я уже такая, и за это невыносимо стыдно перед собой.

Что, блин, со мной не так? Да и с ним тоже? Его в зале ждет девка премиум – класса, так зачем ему я? Зачем эти игры в гляделки?

-Развлекаешься? – приклеив на дрожащие губы стервозную улыбочку, киваю в сторону зала.

-Работаю. Это переводчик, - со снисходительной ухмылкой поясняет он. И я знаю, что врет. Нагло врет. Вот только опять же – ЗАЧЕМ?

-Да? А мне показалось, я ее в каком-то журнале видела.

-Тебе показалось.

-Мм… Ну, да. И на меня еще так похожа… По ногам выбирал? - язвлю, стараясь за насмешкой скрыть ядовитую, разъедающую меня ревность.

- Не только, - умудряется он произнести это так, что слышится: «У нее еще ох*енная жопа и сиськи».

Я киваю и не в силах справиться с болью, бросаю с издевкой:

- Тебе, наверное, приходится на табуретку вставать, когда раком ее трахаешь?

Долгов смеется и качает головой.

- Ну, зачем же? Можно попросить прогнуться посильнее.

«Мудак!»- рвется из меня, но озвучивать не вижу смысла. Он по взгляду понимает, что хочу сказать. Улыбается хищно и все тем же издевательски-вежливым тоном тянет:

-Ну, что мы все обо мне да обо мне, Настюш. Как там твой мальчик?

-Прекрасно, - скалюсь во все тридцать два и елейно добавляю. – Прогибаться не просит, подходит мне по росту, да и по возрасту, знаешь ли.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍«Паскуда!» - читаю в его горящем, плотоядном взгляде.

«Наслаждайся, любимый!»

-И где же твой герой? Почему одна? – продолжает он допрос.

-Не твое собачье дело! – чеканю чуть ли не по слогам и разворачиваюсь, чтобы уйти, но он перехватывает меня за руку и дергает на себя.

Замираю в нескольких миллиметрах. Дыхание обрывается, а голова идет кругом от этой близости и аромата его парфюма.

-Не хами, Настюш, - ласково предупреждает он, обжигая мои губы смесью мяты, сигарет и алкоголя. Я же начинаю дрожать, хоть и стараюсь не подавать вида.

-А то что? – шепотом бросаю вызов. Он скалится и также тихо, проникновенно шепчет:

-А то вы*бу в туалете, и сразу базар научишься фильтровать.

Наверное, в это мгновение я напоминала дуру: застыв с возмущенно открытым ртом, хлопала ресницами, не в силах подобрать слов.

-«Переводчицу» свою воспитывать будешь, а ко мне не смей даже прикасаться! Меня от тебя тошнит! – придя в себя, цежу ему с отвращением прямо в лицо и вырываю руку из крепкого захвата.

Долгов бледнеет от гнева, мощное тело напряжённо застывает, чувственные губы сжимаются в тонкую линию, отчего челюсть кажется ещё более волевой, тяжёлой, ноздри раздуваются. От него веет дикой, звериной силой, опасностью и сексом. В этот момент он особенно красив: эдакий породистый жеребец на низком старте. Все-таки ему надо ещё детей. Такой генофонд должен быть воспроизведён по полной программе.

Господи, что я несу?! Помешанная, совершенно свихнувшаяся! Бояться надо, а я стою и любуюсь.

-Я задал тебе вопрос, Настя. Отвечай! – с нажимом произносит он и такой интонацией, что диафрагму в пружину скручивает.

-Я тебе уже ответила.

-Бл*дь, ты дура что ли?! Ты вообще понимаешь, какой здесь контингент собирается? – взорвавшись, орет он, отчего пружина во мне разжимается и хлещет со всей дури, обжигая страхом. – Какого хера ты шляешься без охраны и сопровождения? Думаешь, у тебя на лбу написано, чья ты падчерица? Думаешь, кто-то будет разбираться? Приглянешься какой – нибудь блатоте, пискнуть не успеешь, как посадят в машину, и толпой вы*бут где-нибудь в сауне. А потом твой папка Гришка может хоть поубивать всех, тебе от этого легче не станет. Понимаешь ты это, идиотка?

-Понимаю. Тоже так делал? - спрашиваю тихо, меня трясёт от страха, но я все равно нагло смотрю ему в глаза.

-Ты совсем еб*нутая? – вкрадчиво уточняет он, словно не веря, что я вместо того, чтобы признать его правоту, доумилась такое спросить.

-Ну, почему же? – пожимаю невозмутимо плечами, хотя никакой невозмутимостью и не пахнет. Просто продолжаю переть на адреналине, зная, что дёргаю тигра за усы. Но мне, черт возьми, нужна эта буря, я слишком устала держать все в себе, поэтому, ухмыльнувшись, добавляю. - Ты ведь тоже элемент маргинальный. В туалете изнасиловать грозишься, а чем сауна хуже?

Несколько секунд он прожигает меня пристальным взглядом, будто раздумывает: свернуть мне шею прямо сейчас или чуточку попозже. Однако вместо этого усмехается и в очередной раз качает головой.

- Не твоё собачье дело, Настенька, - возвращает он мне мой же ответ. Но я его и жду. Скалюсь и приторным шёпотом парирую, склонившись к его уху:

-Как и моя безопасность, Сергей Эльдарович, не ваше. Горите желанием нести за меня ответственность? Разводитесь или удочеряйте. А если нет - не тратьте моё время, у меня ужин стынет, и я не собираюсь из-за ваших пьяных, рыцарских потуг есть холодный суп.

Он, кажется, охренивает с такой отповеди. Я же разворачиваюсь, и иду на выход.

-Ох, Настюша-Настюша… - ласково с нотками одобрения и даже восхищения посмеивается Долгов мне вслед. Оборачиваюсь перед самым выходом в зал. Сама не знаю, зачем. Просто хочу ещё раз взглянуть на него.

Он стоит, скрестив руки на груди и будто любуется мной.

-Что? – смутившись, бросаю раздражённо.

-Красивая ты, Сластён. – усмехается он и тихо, будто самому себе добавляет. - П*здец, какая красивая.

Это грубое, до невозможности банальное признание пробирает до дрожи и звучит так, как никакой «размытый дождём Невский» никогда звучать не будет. Сглатываю подступивший, острый ком, и отвожу взгляд. Меня скручивает болью и становится нечем дышать. Я не понимаю… Просто не понимаю!

Зачем он пошел за мной? Зачем говорит такие вещи, когда в зале его ждёт не менее красивая девочка? Зачем этот голодный, жаждущий взгляд, если меня так легко заменить? Зачем это всё? Зачем?

Не помню, как вернулась в зал. Перед глазами стояла пелена из слез и все мои силы уходили на то, чтобы не дать им прорваться. Суп был холодным и соленым, но я все равно ела. Морщилась, но ела. Только бы не оборачиваться и не видеть, как он там со своей прогибающейся «переводчицей» проводит время. Хотелось убежать, но гордость не позволяла. Не для того я выиграла наш словесный бой.

Доев суп, выпиваю еще один бокал шампанского для храбрости и готовлю себя к новой порции боли, ибо знаю, не удержусь и все равно посмотрю напоследок. Однако, стоит мне обернуться, вместо Долгова и его модельки передо мной предстает Яша Можайский собственной персоной, и все внутри обмирает.

-Ну, привет, сестрёнка, - противно растягивая гласные, облизывает он стеклянным взглядом.

-Как… как ты меня нашел? – выдыхаю через силу, даже не сомневаясь, что он здесь неслучайно.

-Кто ищет, тот всегда найдет, - гаденько ухмыляется он. – Поехали, прогуляемся.

Он берет меня чуть выше локтя, стягивая с барного стула мое парализованное ужасом тело. А я, как и в детстве, не могу от страха ни закричать, ни сопротивляться.

{1} - Пытки американских военнопленных в Северном Вьетнаме происходили в период активного участия США во Вьетнамской войне в 1965—1973 годах. Одной из распространённых форм пытки было лишение сна. Пленного привязывали или приковывали к стулу, заставляя сидеть в одном положении дни напролёт и при этом не позволяя спать.

{2} - Песня потрясающего поэта Ассаи “Остаться”. Рекомендую послушать на youtube, чтобы в полной мере почувствовать момент)))