Глава 8
«– Что может быть лучше, чем влюбиться?
– Да почти все. Не хочу я, чтобы без кого-то жить было невозможно. Не надо мне этого!»
«Синдром публичного дома» - как я это про себя зову, - чисто мужская напасть. Это когда кончил, и тебя накрывает тяжеленная волна отвращения к себе и копошащейся рядом приблуде, пыхтением и хрюканьем симулировавшей оргазм.
И неважно, что приблуда вовсе не приблуда, а родная и горячо привычная жена. Насрать на то, кончила она или нет. С бл*дями женский оргазм – вообще вещь не принципиальная, а с женой я давно на него положил большой и толстый. По молодости ещё бился с её комплексами, изгалялся так и сяк, пытаясь раскрепостить, разговаривать даже пытался, но ей проще было притворяться, чем открыто сказать, чего она хочет и как ей нравится. Не в пример большинству девок, которые с приходом 90х, словно сорвались с цепи и ебл*сь на каждом углу. Ларка, напичканная под завязку совковской дребеденью и строгим воспитанием, стеснялась даже собственных коленок. Серьёзно, у неё все было строго под горло и ниже колен. Мне тогда казалось весёлым раздеть эту недотрогу. Тем более, что кто-то из пацанов говорил, будто тихони самые извращенки.
Надо признать, доля истины в этом была. Однако выяснил я это спустя несколько лет, забив на Ларкиных тараканов и пустившись во все тяжкие.
Оказывается, её неосознанно возбуждали мои измены. Она в этом, конечно, никогда не признается и как всегда, скажет, что я больной придурок, но статистика – штука упрямая. А я давно заметил, как только Ларка узнавала об очередной моей шалаве, в наш следующий секс непременно кончала. От таких выводов я, помнится, и сам подохерел, но потом познакомился в Нью-Йорке с одним профессором психологии, и мы разговорились.
Честно, меня неуча, выросшего на совдеповских харчах в полнейшей изоляции, нормы «цивилизованного мира» ошеломили. То, что я считал извращениями, там называли «сексуальной практикой» и легко объясняли с научной точки зрения, как нечто вполне обыденное. Например, Ларкин феномен – кандаулезизм. Тоже норма на уровне физиологии и инстинктов. Чаще он, конечно, встречается у мужиков, но и бабы бывает испытывают потребность в некотором эротическом допинге. Конкуренция и возможная потеря партнёра заставляет надпочечники вырабатывать адреналин, он в свою очередь обостряет ощущения, а если ещё есть склонность к мазохизму, а у Ларки она есть, то удовольствие будет запредельное.
Профессор много ещё о чем тогда рассказывал. Я же понял только одно: цивилизованность - это такая бутафория, призванная держать в узде нашу животную суть, чтобы обеспечить какой-никакой порядок в этом мире. Но человек, не взирая на эволюцию, все то же животное, присыпанное красивой пудрой социальных норм. Просто кто-то это понимает и не сильно парится, когда его заносит за эти нормы, а кто-то – как Ларка, мучается и страдает биполярным расстройством.
После разговора с профессором, будучи под впечатлением, я хотел ей предложить тройничок. Ну, чтоб в полной мере кайфанула. Но поразмыслив, решил, что так можно неизвестно до чего дотрахаться. В конце концов, она – мать моих детей, и раз уж мы решили придерживаться такой социальной нормы, как семья, то не будем уж совсем переходить границы.
Однако к моему нынешнему состоянию Ларкины загоны не имеют никакого отношения. Соль в том, что загоны вдруг появились у меня самого. Я ведь лежу и гружусь на тему того, что только что трахнул не объект своего желания.
Объект же спит мертвецки-пьяным сном прямо за стенкой. И я никак не вкурю, почему с появлением этой мелкой паскуды, секс в моей жизни стал таким сложным. Какого вообще хера я на ней зациклился?!
Ну, ноги - первый класс, жопа ох*енная, ну рожа там кожа… Так видали, проходили. Но она, как какой-то гребанный, незакрытый гештальт зудит у меня под кожей.
Всю неделю я ждал. Ждал, когда девочку бомбанёт. А то, что её бомбанет было лишь вопросом времени. Она, конечно, адекватная, но в её возрасте справится с эмоциями не так-то просто, опять же её «творческую натуру» ещё никто не отменял. Да и при таких исходных не могла ситуация, как бы мне не хотелось, тихонечко разрешится в туалете парой фраз. Поэтому я поручил Феде внимательно следить в случае встречи Ольки со своей подружкой, чтобы та ненароком не проболталась. Но Настька избегала мою дочь.
Мне же изо дня в день за ужином приходилось слушать поток Олькиных переживаний и тоже, как ни странно, переживать.
Как она? О чем думает? Что собирается делать? Не совершит ли какую-нибудь глупость себе во вред, но назло мне?
Зойка к тому же нагнетала обстановку, не переставая фонтанировать идеями об агентах под прикрытием. Бред лютый, но я в этой жизни навидался всякого, так что и такой поворот событий не списывал со счетов. Не к добру было это затишье.
Я ожидал, что девочка уйдёт в загул, но она в очередной раз удивила. По сообщениям внедренной в дом Можайского крысы, сидела безвылазно в своей студии и пялилась в одну точку. Мне такое её времяпровождение совершенно не нравилось. Было бы понятней, если бы пустилась во все тяжкие, а так - хер знает, что она там накрутила в своей голове и во что это в итоге выльется. По опыту, ничем хорошим долгие думки не заканчиваются.
Поэтому, когда Олька, устав гадать «что и как», собралась вытащить Настьку из дома, я благословил этот порыв. Пусть вытащит, напоит, даст прореветься, успокоит, поддержит. Что-что, а это Олька умеет. Опасно, конечно, но девочке пора выплеснуть негатив, и лучше это сделать под моим контролем. В этом я убедился, когда более менее вменяемая дочь привезла совершенно невменяемую Настьку к нам домой. Такой комедии я давно уже не видел.
-Вознесенская, если ты мне предков разбудишь, я тебя прибью! - шипит Олька, пытаясь, вытащить хохочущую подружайку из машины. Я же едва сдерживаю смех, наблюдая за этим цирком с террасы. Сластёна, как ни в чем не бывало, развалилась на заднем сидении и, вытянув свои ножищи, начала отбивать ими какой-то ритм.
Федя завис, не зная, что делать. Оно и понятно, я бы тоже там потерялся – между её ног.
-Настенька, заинька, я тебя умоляю, я тебя прошу, пойдем баиньки, - продолжает Олька вести переговоры, но заинька нынче совсем не заинька.
-Не, мне и здесь хорошо, а у вас там воняет.
-Чего? Чё за херь ты несёшь?! – сразу же вспылила дочь, словно прочитав мои мысли.
-Воняет –воняет, мудачьём! –поморщившись, выдала эта сучонка. В это мгновение я понял, что пора вмешаться, пока она еще чего-нибудь не ляпнула.
-Оля, -выйдя из тени, позвал я дочь. Олька чуть на месте не подскочила, увидев меня. Но тут же сориентировавшись, поспешила навстречу.
-Пап, прости пожалуйста, если разбудили! Просто Настька это… Ну, перебрала чуток с дуру, и её развезло. Только не ругайся, пожалуйста, папуль. Мы собирались на квартире переночевать, но Федя сказал, что ты велел ехать домой, - затараторила Оля, не давая мне и рта раскрыть, боясь, что буду ругаться за то, что еле на ногах стоит. Утром я, конечно, ей дам втыку, но сейчас все мои мысли заняты другим, точнее - другой.
-Иди, подготовь ей комнату, - распорядился я, подходя к машине.
-О, какие люди! Вечер добрый, Сергей Эльдар… рррадович, - съязвила Настенька, пьяно улыбнувшись.
-Настя, блин! – воскликнула Олька, покраснев и кажется, даже протрезвев. – Пап…
-Иди, Оля! – с нажимом произнёс я и, когда она побежала в дом, ухмыльнулся, точнее оскалился, переводя взгляд на Настю.
Сейчас, сладенькая, я тебе покажу «какие люди»!- обещаю мысленно, и обхватив её лодыжку, без всяких церемоний дернул на себя. Девчонка вскрикнула, проехавшись по сидению, отчего платье задралось, у меня же кровь вскипела. Увидел розовое кружево, и как сосунок поплыл, завис, не в силах отвести взгляд от её точных бедер, упакованных в тонюсенькие колготки.
Это п*здец какой-то: у неё колготки и какие-то детские трусы, а у меня стоит! И вот думаешь: то ли это кризис среднего возраста, то ли пресыщенность, то ли я просто извращенец?
Нет, она, конечно, уже не нимфетка, да и я ни разу не Гумберт Гумберт, но в тот момент чувствовал себя таким же еб*нутым. Мне реально башню сносило от этих розовых, хлопковых трусиков и мысли, что её никто ещё не трахал. Что в её узенькой, сладко-пахнущей дырочке побывали лишь мои пальцы.
Да, я помню, как она пахла, когда хотела секса. Ни одна моя баба не пахла так ох*енно и не возбуждала меня своим запахом настолько. Я чуть не свихнулся, хотел её, как одержимый, до трясучки. Такая она тугая и нежная была внутри, так плотно и горячо обхватывала мои пальцы, так текла и стонала, насаживаясь на них, а как она их сосала, глядя мне в глаза… я готов был кончить только от этого.
Надо же было так лохануться и спугнуть её. Но меня, будто переклинило, когда она без присущего девственницам стыда и робости опустилась передо мной на колени, чтобы сделать минет. Как представил, что она уже кому-то сосала, едва сдержался, чтобы не свернуть ей шею. И дело было ни хера не в ревности, а в том, что я настроился на «красиво», с чувствами и романтикой. Уж очень мне приелась бездушная ебл* с прожжёнными суками, хотелось чего-то светлого. Например, нетронутую девочку чисто под себя.
И до сих пор хочется. Так, сука, хочется, что яйца трещат. Она ещё так ластиться ко мне, дразнит своим запахом, мурчит что-то в ухо, облизывает, пока несу её на второй этаж. Знаю, что Олька приготовила ей комнату на третьем, но мне нужно хотя бы пару минут, чтобы привести нас обоих в чувство и вообще оценить, насколько она не в себе, будут ли проблемы и если что проконтролировать.
Вот только кто бы меня самого контролировал. Смотрю на её рот, на эти влажные, красивой формы, пухлые губы такого глубокого розового оттенка, будто специально созданные под цвет моего члена, и вновь голову теряю.
У неё взгляд такой зовущий, обещающий. Я знаю, что она хочет, знаю, что она уже влажная, готовая для меня. Знаю, что если сниму сейчас штаны и приставлю к её губам член, она будет сосать, и не потому что пьяная в хламину, а потому что это то, чего она действительно хочет, если отбросить всякую цивилизованность. Но, как говорится, если бы да кабы…
Вся моя сила воли уходит на то, чтобы напомнить себе и ей кто мы, где мы, и кем друг другу приходимся. Как ни странно, Настьку моё напоминание отрезвляет, и вот она уже брезгливо морщится, огрызается, шлёт меня куда подальше да так остроумно, особенно, для её состояния, что я в очередной раз диву даюсь и, бл*дь, возбуждаюсь ещё больше.
Мне нравится она такая, нравится, как она кусается, как держит удар. Есть в девочке характер и огонь, а ещё в ней есть секс. Не явный, скрытый даже, но я его чувствую. Чую на уровне инстинктов, что за этой милой, ангельской мордашкой скрывается похотливая сучонка под стать моему темпераменту, просто её надо правильно разбудить. И я вроде бы начал, как надо, но всё испортил. Теперь же остаётся только кусать локти, либо как-то решить вопрос.
Может, выписать себе какую-нибудь юную модель? А что? Многие мужики с таким состоянием, как у меня, так и делают: тыкают в понравившуюся физиономию на обложке журнала, и на следующий день ему привозят игрушку прямо в спальню, ну или в ресторан, если хочется поиграть в джентльмена. Времени то особо нет, чтобы искать красивую да молодую. В конце концов, где ты её найдёшь на том же металлургическом заводе? Здесь в основном одни мыши за тридцать. Они, конечно, в работе незаменимы и настоящие профессионалы, но для секса, когда у тебя на счету миллионы долларов, все-таки хочется тёлку с экстерьером премиум-класса, и модельный бизнес в этом плане очень выручает.
Так – то оно так, но разрядка мне требуется прямо сейчас. Эти Настькины ноги… Да вся она, чтоб ей провалиться!
Хочу её так дико, что ни хера не соображаю, поэтому иду к Ларке, ставлю её сонную и ничего не понимающую раком, выдавливаю чуть ли не полтюбика смазки и без прелюдий начинаю трахать. Понимаю, что это полная херня: удовольствия ноль, удовлетворения тоже, Настька к тому же за стенкой, но я все равно продолжаю, иначе просто посажу девчонку в Гелик, доеду до ближайшего тёмного переулка и отымею прямо в машине. Я её настолько сильно хочу, что мне абсолютно пох*й на последствия.
Когда все заканчивается, легче не становится, но по крайней мере, голова проясняется, и черте не подталкивают совершить что-то из ряда вон. Однако уснуть я не могу.
-Что-то случилось? – заметив мое состояние, уточняет Лара, вернувшись из душа.
-С чего ты взяла? – не зная, что ещё сказать, отзываюсь я.
-Я же вижу, что ты мечешься и сам не свой. С Можайским какие-то проблемы?
-Да нет никаких проблем, просто не спится.
-Чтобы тебе не спалось, должны быть не просто проблемы, а катастрофа.
-Не забивай голову.
-Ты всегда так говоришь.
-И я всегда прав.
-Прав, - с тяжёлым вздохом соглашается она.
-Ну, вот и всё. Сейчас тоже нет ничего такого, о чем тебе стоит переживать.
-Уверен? – уточняет вдруг с такой серьёзностью, будто все чувствует. Будто знает, что ни черта я не уверен и впервые в жизни озадачен. Ибо никогда ещё меня так сильно не влекло ни к одной бабе. Ни разу я не хотел кого-то настолько, что терял над собой контроль.
Но Ларке об этом, естественно, знать не полагается. Поэтому я в очередной раз вру, и её это полностью устраивает. Высушив волосы полотенцем, ложится ко мне под бок и со смущённой улыбкой шепчет, что ей понравилось. Выглядит довольной. И я этому рад, пусть хоть кому-то будет хорошо от всего этого дурдома.
Утром меня будят голоса за дверью. Видимо, подружки уже проснулись, и о чем-то активно спорят. Пересекаться с Настькой мне совершенно не хочется.
Ну, её на хер от греха подальше! Лучше изменить привычному распорядку дня и отправиться сразу на работу. В спортзал можно и днем заехать, а позавтракать где-нибудь по пути.
Приняв душ, иду в кабинет за документами. Собираю все, что нужно и застываю, как вкопанный, уставившись на стену напротив, где над камином красуется мой изрезанный на лоскуты портрет.
Сказать, что я охренел – не сказать ничего. Почему-то первой на ум пришла Ларка, и я, само собой, взбеленился. Не зря мама мне всегда говорила: «Тебе, Серёжа, когда первая мысль в голову пришла, ты не спеши её озвучивать, подожди пока придёт вторая.»
Самый правильный совет, который мне когда-либо давали и которым я так ни разу, и не воспользовался. Нынешний случай, увы, не исключение.
-Лариса! – ору на весь коридор, выйдя из кабинета. Дородная девица, протирающая неподалеку окно, смотрит на меня испуганными глазищами Фроси Бурлаковой. Подмигнув ей, шлю одну из своих бл*дских ухмылочек, отчего сытый пряник краснеет, как маков цвет. Интересно, Ларка их строго по циркулю что ли отбирает.
-Лара, твою мать! – наплевав на то, что неподалёку зашкерилась Настька, рявкнул, не скрывая раздражения.
-Что?! Чего ты орёшь, как ненормальный? – вылетев со стороны лестницы, несётся она навстречу бешеной фурией.
-Сюда иди! – рычу, окончательно выйдя из себя от этой сучьей наглости.
Ты смотри, ещё и возмущается, актриса недоделанная, словно кому-то, кроме неё есть дело до этой гребанной картины.
Нет, мне она, конечно, нравилась. Работа невероятная, что бы там Ларка не несла в порыве злобы и ревности. Каждый штрих пропитан самыми светлыми, искренними чувствами, которые только может испытывать девушка к мужчине. На этом полотне меня любят. Любят так красиво и трепетно, что даже такую циничную скотину, как я, пробрало. Именно поэтому я повесил Настькин подарок напротив рабочего стола.
На столь прекрасные чувства к себе хочется смотреть на ежедневной основе. Да и что уж скрывать, хотелось побесить Ларку, подкинуть огонька в ее унылые будни, а то в последнее время она заскучала и стала лезть в дела, которые её совершенно не касаются. Однако с огоньком, похоже, случился перебор. Подгорело у благоверной знатно.
Пожалуй, я бы посмеялся, если бы она не начала беспределить. Пусть у нас с ней в отношениях, по меркам стандартов и нормы, полный п*здец, но и у них все же есть свои границы, которые нарушать не следует. Ларка же зарвалась. Причём конкретно так, демонстративно. И теперь для меня просто дело принципа подготовить ей достойную ответку, чтоб сука знала своё место.
-Что случилось? – задергавшись, спрашивает она, заходя за мной следом в кабинет.
-Это ты мне скажи, что в твоей башке случилось, что ты стала считать себя в праве портить мои вещи и ещё в наглую выставлять психи напоказ?! Ты охерела что ли совсем?! – взорвался я, когда она застыла напротив меня, аккурат под делом своих рук.
Выражение лица, как у все в той же Фроси, что сейчас наверняка активно греет уши, делая вид, что моет окно. Рот открыт от удивления, глаза по пять копеек. Ну, просто сама невинность. Видать, взыграли гены бабки-актрисы. Однако, совершенно не свойственный Ларке растерянный вид охлаждает мой пыл и убеждает, что права была моя мамуля – поторопился я, как всегда, с выводами. Сыграть такой натуральный шок даже сама Кэтрин Хепберн не смогла бы, не то, что Ларка с генами местечковой актрисы.
-Серёжа… А ты вообще сейчас про что говоришь? – чуть ли не заикаясь, ошарашенно спрашивает она.
-Я про то… что ты со своей дурой - ландшафтной дизайнершей срубила мою яблоню! А эту яблоню, между прочим, посадила моя мать, и ты прекрасно об этом знала! – переобуваюсь на ходу. Раз уж начал скандал, то пусть будет по делу. Всё равно собирался высказаться на этот счёт. Конечно, не в такой резкой форме, но сейчас важно увести Ларку подальше от истории с картиной, и чтобы она её ни в коем случае не заметила, а то тут такое начнётся…
Когда дело касается моих баб, Ларка превращается в настоящего Шерлока. Она обязательно докопается до сути, и тогда нам с Настькой не поздоровится. Тут уже на тропу войны выйдет не обманутая жена, а мать, ребёнок которой связался с бл*дью и грязью. И хрен ей, что докажешь. Ларка слушать даже не станет и сделает все, чтобы Настя пропала из жизни Ольки, да не просто пропала, а пройдя через все круги ада. А после наверняка подаст на развод, ибо эта та черта, за которую нельзя уже переступать мне.
Так что от греха подальше вывожу её в коридор, продолжая возмущаться, и веду к только что вымытому окну, чтобы наглядно показать, как хорошо бы яблоня смотрелась рядом с её прудом.
-Долгов, у тебя вообще с эстетикой проблемы! Твоя яблоня совершенно не вписывается в лесной стиль.
-Да причём тут эстетика и твой сраный стиль! Из всей этой вашей херни, единственное, нормальное дерево было! Оно хотя бы цвело.
-Господи, ты как привык у своей мамы на даче, чтоб все цвело бурьяном, дальше воображение у тебя не работает.
-Ну, зато у тебя работает: понасадили, как у каждого второго, ёлок и радуетесь две дуры.
-Знаешь че, иди ты на хер! – психанув, отмахивается она и быстрым шагом покидает поле боя.
-Яблоня моя чтоб вечером была на своём месте, иначе я завтра пригоню бульдозер и выкошу тут всё к х*ям! – бросаю ей вдогонку. Она, конечно же, огрызается, но я уже не слушаю. Подзываю Фросю и велю по-тихому убрать картину. Сам же застываю возле окна в кабинете и смотрю, как маленькая стерва спешит к ожидающему её такси.
Ну, Настька, ну, паскуда! – смеюсь про себя, испытывая какую-то волну необъяснимого восхищения, одобрения и как ни странно, нежности.
Не знаю, почему, но в Настькином исполнении эта демонстрация характера вызывает у меня совершенно другие чувства, нежели в Ларкином. Возможно, потому что посыл разный: Ларка бы просто качала права, Настька же в эти несколько взмахов ножа вложила всю душу и будто прокричала: «Ты не тот человек, которого я рисовала!».
Однако, я все равно не собираюсь спускать ей это на тормозах. Пора бы уже и Насте обозначить границы. Нужно расставить точки над «i».
***
Решив этот вопрос, наконец преступил к просмотру видеозаписи. Не знаю, чего я ожидал. Наверное, какой-то пьяной истерики. Но точно не того, что увидел.
Она ворвалась в кабинет, будто за ней кто-то гнался. Несколько секунд, обхватив голову руками, металась взад-вперёд, часто и тяжело дыша. Казалось, будто её что-то разрывает изнутри, но она борется, пытается усмирить своих демонов. И кажется, у неё получается. Замирает посреди кабинета и запрокинув голову, шумно выдыхает, открывает глаза и осматривается. Сначала с удивлением, потом немного воровато, а после на предмет камер.
Но камера у меня вмонтирована в стену и скрыта декором так, что её при дневном-то свете не разглядишь, не то, что в полумраке мягкого, ночного освещения.
Настька заметно расслабляется. Перестаёт заламывать руки, как припадочная, но ровно до того мгновения, пока её взгляд не останавливается на картине, над которой, собственно и установлена камера.
Я даже перестал дышать, когда она посмотрела мне прямо в глаза, и все для себя решила. Да-да, я ощутил, услышал это самое «бинго» - щелкнувшие в её голове.
Ухмыльнувшись горько, она подошла ближе, провела кончиками пальцев по картине, но тут же отвернулась, прикусив задрожавшую губу.
Несколько долгих минут она стояла ко мне спиной и, судя по вздрагивающим плечам, плакала. Смотреть на это было невыносимо, и я отвёл взгляд на время в углу экрана. И вот тут – то до меня дошло. Она слышала…
Слышала, как я трахаю Ларку. Возможно, даже видела. Впрочем, какая к черту разница, она просто это знала и пыталась справиться с эмоциями.
В эту секунду понимаю, что мне реально повезло, что она не зашла в спальню и не изрезала меня вместо картины. Пьяная, обманутая, на грани срыва…. О чем я только думал? Да на моем фоне Толян – просто умница. Но суть даже не в этом. С опасностью я давно на «ты», она моя неизменная спутница жизни. Я просто не хотел делать девочке больнее, чем уже есть, и сейчас меня сжирала досада, и злость на себя. Надо было из дома валить, а не играть в Карабаса-Барабаса. Тоже мне, кукловод херов!
Дальнейшее я перематываю, не в силах смотреть на Настину агонию. Слишком это… То, как она, плача, режет на лоскуты не столько мой портрет, сколько саму себя, отзывается у меня внутри тяжёлым, ноющим чувством. Хочется остановить этот вандализм, это издевательство над самой собой, обнять ее и сказать: «Ну, не надо так, малышка. Слышишь, не надо! Не стою я ни твоих слёз, ни твоих переживаний.»
Я уже почти для себя решаю, больше никогда её не трогать, не пересекаться с ней и даже не говорить, уже собираюсь выключить запись, как вдруг она стирает слезы, отбрасывает канцелярский нож и завалившись в моё кресло, несколько секунд с довольной улыбкой рассматривает свое творение, а потом замечает оставленные на столе документы по продаже пакета акций моего холдинга стратегическому инвестору. И вместо того, чтобы мельком глянуть и отложить, как положено восемнадцатилетней, ничего не понимающей в бизнесе, девочке, она, словно учуявшая кровь, хищница загорается и начинает читать. Внимательно вчитываться, хмуриться, а потом и вовсе рыться в тумбочке стола в поисках чего-то.
Вскоре достаёт оттуда листок, ручку и мой паспорт. Смотрит в него долго, и снова хмурится.
Я почти не дышу, наблюдая за ней. Напряжение достигает апогея, когда она пододвигает к себе документы и начинает переписывать с них всю инфу.
Ах, ты ж сука! – подскакиваю я с кресла, едва не переворачивая его. Перед глазами пелена, а внутри клокочет ярость.
Прикидываю, сколько минут назад отъехало такси и поняв, что ещё успею перехватить, лечу к машине.
-Пап, - окликает меня Олька на выходе из дома.
-Всё потом, Оля, мне некогда,- отмахиваюсь на ходу.
-Да я быстро. Мне надо…
-Подождешь, если надо или в следующий раз будешь раньше вставать.
-Так итак рано встала. Чего рычишь-то с утра-пораньше? – возмущается она, как ни в чем не бывало. Словно это нормально притащиться домой пьянющей вдрыбоган. Права Ларка - совсем доченька обнаглела! Меня аж трясти начинает от бешенства.
-Может, потому что ты со своей невменяемой подружкой не дала мне выспаться?
-Пап, ну я же извинилась, да и ты бы все равно не уснул, пока я не приехала, - мягко увещевает она, провожая меня до гаража.
-И что теперь? Всё можно? – не собираюсь я сдавать позицию, но дочь тут же переходит в наступление, зная, что иначе я просто сяду в машину и уеду.
-Папуль, ну, не злись. Обещаю, такое больше не повториться.
-Конечно, не повториться! Ещё раз так нажрешься, не на неделю моды поедешь, а к Михалычу на ферму - коровам хвосты крутить.
-Всё – всё, поняла. Поеду, если скажешь. Дай только поцелую, - ластиться она ко мне. Вот ведь липучка: не отстанет, пока своего не добьётся.
-Оля… - стараюсь я все же сохранять строгий вид, но куда там?
-Ну, дай, вредина. Дай поцелую своего любимого папулечку, - канючит эта Лиса Патрикеевна, сверкая хитренькими глазками и, повиснув у меня на шее, чмокает в нос.
-Вот упёртая – то, - не выдержав, смеюсь, качая головой.
-Так есть в кого, - подмигнув, продолжает она давить на нужные кнопки. Вырастил же на свою голову хитрованку.
-Ладно уж, говори, что хотела.
-А ничего, просто помириться. Я же знаю, что ты разозлился из-за вчерашнего.
Вот так поворот! Впрочем, удивляться нечему, это же моя Олька – ласковый папин котёнок. Она всегда очень чувствительна к малейшему холодку в наших отношениях.
-Разозлился, - соглашаюсь недовольно. Пусть не думает, что отделалась так легко и тема закрыта. - Я ведь не против того, чтобы ты веселились, но и меру тоже нужно знать.
-Да я понимаю, пап, но у Настьки такая драма случилась… Надо было поддержать.
Если бы не знал, что там за драма, наверное, рассмеялся бы. Слишком уж забавно это звучит от семнадцатилетней девчонки.
-Если будешь так каждого поддерживать - сопьешься.
-В том и дело, что она – не каждый, - сообщает Олька со всей серьёзность и твердостью, что мне совершенно не нравится, дочь же продолжает. - И я бы хотела попросить тебя, пап, чтобы ты не прикалывался над ней, когда будет в гостях, иначе она просто со стыда умрёт.
-Ну, я же с её «ЭльдаРадовича» не помер, - вспоминаю с усмешкой один из главных пёрлов прошедшей ночи. Олька хихикает.
-А что? Мне нравится. Сергей Эльдарадович-хорошо звучит.
Мы смеёмся, хотя вообще ни разу не смешно. Хочется сказать, чтобы больше не смела приглашать к нам эту сучку, но возникнет куча вопросов, непонимания и переживаний. А это ни к чему. Не хватало ещё, чтобы мой ребёнок грузился из-за какой-то Можайской побл*душки.
Расцеловав дочь в щёки и пообещав вечером прокатиться с ней и Дениской на яхте, сажусь, наконец, в машину и мчусь на бешеной скорости в Зойкин посёлок, к дому генералишки.
И как я раньше не догадался, откуда в деревне взялась вся такая выхоленная девочка в люксовом шмотье? Дебил! Ну, какой же дебил!
Злость во мне после разговора с Олькой ничуть не утихла, напротив, разгорелась с ещё большей силой.
Ведь эти суки не только свою падчерицу, но и мою дочь используют. Понятно, что никто большой ставки на Настьку не делает, но на всякий случай, видимо, подготовили. И этот гребанный случай, конечно же, подвернулся. Настька же, не будучи дурой, им тут же воспользовалась.
Молодец девочка – предприимчивая, далеко пойдёт, если я её не угондошу где-нибудь на дороге!
Все-таки права была Зойка, надо было запретить эту мутную дружбу. Олька у меня умненькая, смогла бы понять ситуацию. Поерипенилась бы, конечно, но потом наверняка согласилась, что так будет лучше и спокойнее для всех.
Безусловно сейчас думать об этом уже нет никакого смысла, как, впрочем, и догонять Настьку. Инфу она однозначно слила сразу же по телефону. Но я буду не я, если не покажу гаденке, чем чревато из меня дурака делать.
Сука! А ведь я действительно поверил, что девочка разбита, страдает и мучается. А она, оказывается, просто выжидала удобный момент, чтобы залезть ко мне в кабинет. И ведь как удачно все совпало: и тебе картина в нужном месте в качестве отвлекающего маневра, и секс с женой – в качестве причины для истерики. Всё это, конечно, шито белыми нитками, но ведь я почти повёлся.
Везёт мне однако на баб. Одни актрисы кругом. С этой мыслью набираю Зойке. Надо быть готовыми на случай возможной (с вероятностью в девяносто девять процентов) утечке информации.
-Зой, документы все готовы к рrivate placement? – без лишних расшаркиваний перехожу сразу к делу.
-Ой, спроси что-нибудь полегче. Я ещё даже кофе не пила, - зевая, сонно тянет сестра, даже не подозревая, что следующей фразой я ей обеспечу такой заряд бодрости, что никакое кофе и рядом не стояло.
-Просыпайся, у нас утечка, причём полная. Если доки готовы, придётся по-новой делать.
-В смысле? – моментально вскипает Зойка. – Ты, блин, серьёзно?
-Более чем.
-П*здец! – емко резюмирует она и тут же озвучивает свои выводы относительно ситуации. - А ведь я говорила тебе не брать этого англичашку на место гендира! Но ты же у нас самый умный! Вот теперь скажи, что мы будем с ним делать? Сам знаешь, если сменим СЕО накануне рrivate placement, пострадает наша репутация, и не видать нам тогда никакого Запада, как своих ушей!
-Да подожди ты лошадей гнать! Гендир тут вообще не причём!
-А кто тогда причем? Только я, ты и гендир в курсе до какой суммы мы можем упасть за блок-пакет!
Объяснять я ей ничего не собирался, иначе здравствуй очередной припадок, а у меня и без того нервы на пределе. Просто сказал все менять и не дергать моего англичашку, а после сбросил звонок.
Сестра, естественно, начала разрывать телефон, но на горизонте замаячило долгожданное такси, и мне стало совершенно не до разговоров.
Бешеный адреналин и звериная, абсолютно неуправляемая ярость вскипели в крови, стоило только представить, на сколько миллионов и отнюдь не рублей, я могу встрять из-за каких-то длиннющих ног восемнадцатилетней соплюхи.
Ну, Настенька, держись! Довертела ты своей жопой!
Прибавив газу, сигналю таксисту, чтобы тормозил. Он испуганно оглядывается. В нынешних реалиях его страх более, чем понятен. До города ещё пара километров, вокруг лесополоса и ноль свидетелей. Идеальное сочетание для налёта какой-нибудь мелко-криминальной вшивоты. Вот только я со своей лощеной рожей и машиной класса люкс на нее при всем желании не тяну.
Но, видимо, бедолага-водитель перепугался до такой степени, что перестал соображать. Жмёт со всей дури на газ, и обернувшись, жестикулирует Настьке, чтобы пристегнулась. Она же вместо того, чтобы послушаться, бросается к боковому окну и смотрит на меня глазами, полными ужаса.
Что, маленькая? Боишься? Правильно делаешь. Сейчас я тебе покажу, как наёб*вать взрослых дяденек и играть с ними в серьёзные игры.
-Да тормози ты уже, долбо*б! – ору придурку, прижимая его к обочине. Несколько минут он ещё чего-то пыжится, но потом все же понимает тщетность своих попыток. Останавливает пыхтящую клубами дыма и пыли гравицапу, и с перекошенным то ли от страха, то ли от злости лицом выскакивает мне навстречу. На вид лет шестьдесят. И это единственное, что спасает его башку от того, чтобы быть разбитой.
Баран ведь чуть не угробил мне Настьку. А вот, кстати, и она. Медленно на негнущихся ногах выходит из машины. Бледная, как смерть, дрожащая, испуганная. В этот момент она напоминает малолетнюю проститутку, которую только – только вывели на панель: волосы растрепаны, платье, едва прикрывающее задницу, измято. Обхватив себя за плечи, она жмется на десятисантиметровых каблучищах. Не поймёшь, то ли в туалет хочет, то ли на подтанцовку к Шифутинскому. И вроде смешно, и в тоже время трогательно так, красиво…
Видимо, дед, как и я, проникся её беззащитностью: встаёт в боевую стойку и та-дам – достаёт из-за пояса пистолет.
Вот так поворотик! Я даже мысленно присвистнул. Хотя зря он это, конечно, отчебучил. Пугать меня какой-то пукалкой, тем более пневматической, - крайне опасно для собственной шкуры. Знал бы дед, сколько таких фраеров в похожих лесополосах сейчас червей кормят…
Но старый дурень не чует опасности и блатует – держит меня на мушке.
А может, специально подослали? Наверное, изучили мой психологический портрет и предположили, что я поведусь на провокацию – сорвусь без охраны. Не зря же Настька дождалась утра, чтобы уехать… Однако взглянув на её остолбеневшую фигуру, понимаю, что меня, как обычно, заносит. Во всяком случае, она не в курсе засады.
Её шок и ужас слишком очевидны. Да и вообще, если так вдуматься, мои предположения попахивают бредом: взять пенсионера с пневматом на роль «быка», зная, что у меня всегда с собой Кольт – еб*нутость в квадрате. Но опять же, если сюда не собираются подогнать фургончик с молодыми да борзыми.
Просчитывая все эти варианты, охрениваю с самого себя. Это же надо так с катушек слететь! И главное – из-за кого? Из-за мелочи какой-то пузатой. Кому скажи из партнёров и врагов, что я из-за девки, которую даже не трахал, забил на безопасность, ни за что не поверят. Меня двадцать лет, чем и кем только не выманивали и хрен, а тут такая тупость…
Короче, пора заканчивать с этим цирком.
-Слышь, дед, ты давай это… угомонись. Мы с ней сами разберёмся. Настя, сюда иди! - делаю осторожный шаг навстречу, но дед настроен решительно и взводит курок.
-Стой, где стоишь, иначе пальну, мало не покажется. Знаю я, как ты с ней разбираться будешь. Потом девчонку по кусками соберут.
-Я, по-твоему, на маньяка похож? – едва сдерживая смешок, уточняю вкрадчиво.
-На маньяка – не на маньяка, а морда у тебя беспредельщика, так что садись-ка ты, дружок, в свой джип и езжай отседова. Девку я тебе все равно забрать не позволю! Ты ей кто вообще? Отец, брат, муж? Нет? Вот и не хер лезть. А то ишь ты - орёл: разбираться он собрался с молоденькой девчонкой.
-Дед, ты бы пыл свой поумерил, а то так можно и нарваться. Я из уважения к твоему возрасту и понятиям спущу, конечно, на тормозах, но ты терпение-то моё не испытывай. Лучше о себе и семье подумай. Девки эти, сам знаешь… День вы*бываются, на следующий - возвращаются, а ты потом на всю оставшуюся жизнь инвалид.
-Ты меня тут не запугивай. Без тебя разберусь, что мне делать…
Он что-то ещё говорит, но я уже не слушаю, понимая, что с этим фанатиком за справедливость вести диалог бесполезно. Перевожу взгляд на Настю. Она стоит ни жива ни мертва, глазенки блестят от слез, кулачки прижаты к груди, словно у неё сейчас разрыв сердца случится - на лицо полнейший шок. Похоже, пистолет девочка только по телевизору и видела.
Что ж, ей полезно немного встряхнуться, а то думает это все шутки.
-Настя, сядь в машину! Не создавай человеку проблемы, – кивком указав на свой «Гелик», цежу сквозь зубы и продавливаю ее тяжёлым взглядом.
У неё начинают дрожать губы, глаза наполняются слезами от безысходности. Я знаю, какая в ней сейчас идёт борьба: ей страшно и в тоже время она не хочет подставлять человека, который за неё вступился.
Дед уговаривает её не слушать меня, чем ещё больше давит ей на совесть. Не был бы таким рыцарем без страха и упрёка, она бы, возможно, подумала о себе, но в ответ на столь смелую помощь это сложно даже такому цинику, как я.
-Сюда иди, сказал! – рычу меж тем, зная, что только так можно сломать последний бастион.
-Простите, - всхлипывает она, опустив взгляд, словно в чем-то провинилась. И когда дед укоризненно качает головой, срывается на плач.
Ей стыдно и страшно. Зажав рот рукой, бежит к моей машине, стараясь не смотреть на меня. Но заметив, что я иду к таксисту, бросается наперерез.
-Пожалуйста, не трогай его! – хватает она меня за руки и смотрит таким умоляющим, совершенно диким от страха взглядом, будто я какое-то чудовище.
-Руки убрала! – взбесившись, скидываю их.
-Пожалуйста, Серёжа… - шепчет со слезами.
Не выдерживаю, беру её под локоть и усаживаю в машину.
-Сядь, бл*дь и сиди!
-А ты? – вновь хватает меня за рукав пиджака и смотрит, сука, все тем же взглядом истерзанной жертвы.
-А я пойду заплачу за твой проезд!
-Как заплатишь? – ошарашенно выдыхает она, даже плакать перестаёт.
-Деньгами, дура! – рявкаю, чтобы уже, наконец, пришла в себя, и хлопнув дверью, иду рассчитываться с таксистом.
***
По возвращению обнаруживаю Настьку более менее успокоившейся. Вот только у меня самого спокойствия ни на грамм, кипит все внутри, клокочет.
Сажусь за руль и даю со всей дури по газам, иначе не знаю, что с этой сучонкой сделаю. Все нервы мне вымотала, паскуда!
-Если ты из-за картины… - нарушает она нашу, звенящую от напряжения тишину. И я тут же взрываюсь.
-Да насрать мне на твою убогую картину!
Да, бью! Да, по-больному, в самое уязвимое место. Но мне нужно знать, было ли что-то настоящее или просто заказ.
Когда она вся будто скукоживается и прикусив задрожавшую губу, украдкой смахивает слёзы, понимаю, что было.
Было и есть.
От этого на душе становится легче и в тоже время невыносимо паршиво, особенно, когда она с горькой усмешкой произносит:
-Тогда хорошо, что я её порезала. Она действительно получилась убогой. Не знаю, зачем я её подарила… Глупость какая-то и пафос.
Она тяжело сглатывает и замолкает. А мне от её самоуничижения так херово становится, что хочется заорать: «Глупышка, ну неужели ты не понимаешь, что если бы все было так, я бы ни за что не повесил её в кабинете?!». Но вместо этого беру себя в руки и перехожу к делу. Не время сейчас для сантиментов и поблажек.
-Лучше скажи, какого хера ты шарилась в моем кабинете. Уже слила отчиму инфу?
-Отчиму? – недоуменно смотрит она на меня, что, естественно, бесит.
-Да, бл*дь, отчиму! Не прикидывайся шлангом.
Она несколько секунд ошарашенно хлопает ресницами, а потом её будто озаряет, и она с невольным смешком выдаёт:
-Так ты и есть та «Стена»?
- Какая ещё, нахрен, «Стена»? – не сразу вспоминаю я прозвище, которым меня окрестили москвичи, безуспешно пытающиеся подвинуть с сытного местечка.
То, что его знает Настька, не удивляет. Наверняка отчим и его кодла так и зовут свою операцию. Вояки же любят все эти секретные, кодовые названия. Правда, с фантазией настолько туго, что каждый такой «код», как синопсис к книге – сразу понятно о ком, про что и зачем. С Настенькой тоже теперь все понятно, хоть она и старательно делает вид, что не в теме и просто случайно мимо проходила.
-Господи, это какой-то сюр! – смеётся она, качая головой, будто поверить не может в такое стечение обстоятельств.
Я вот тоже, как ни стараюсь, не могу.
-Хорош разыгрывать комедию и тянуть время!
-Почему у вас с Олей разные фамилии? – словно не слыша меня, спрашивает она.
-Твою мать! Ты специально что ли моё терпение испытываешь?! – ору, окончательно выйдя из себя. -Ты вообще понимаешь, идиотка, что за ту информацию, что ты слила, убивают? Завозят в лес, дерут во все щели без вазелина, расчленяют и хоронят под ближайшим деревом! Понимаешь ты это или может, тебе наглядно показать?
Она бледнеет. Хотя куда ещё больше? Но, кажется, будто на её лице не остаётся ни одного живого пятна, кроме зеленющих глазенок по пять копеек. А в них такая растерянность и непонимание плещутся, словно весь её мир за секунду перевернулся. Смотришь на это… Дитя дитём. Ей бы дневники сопливые вести, а она в документы крупнейшего металлургического холдинга страны лезет.
И вот, что с ней делать? Сдирать розовые очки с мясом? Не хочу я. Жалко мне её. С другой стороны – если уж родная мать и отчим не делают скидку на возраст и не жалеют своего ребёнка, почему я должен?
-Я ничего не сливала. И к вашим с папой Гришей делам не имею никакого отношения, - едва слышно отвечает она, убеждая, что никому и ничего я не должен.
-Да ты моя лапушка! А с договора циферки ты просто так переписывала, перед школой упражнялась, да? Где, кстати, эта бумажка? – издевательски тяну и плотоядно скалюсь, заметив, как Настька неосознанно вцепилась в сумочку.
Вот и попалась, сладкая!
В языке тела я, конечно, далеко не профи, но элементарным основам, необходимым при видении бизнеса, тот Нью-Йоркский профессор по психологии меня обучил.
-Ну, так что? Так и будешь молчать?
-Мне нечего тебе сказать, - тяжело сглотнув, опускает она взгляд на свои побелевшие от напряжения пальцы. Я же только этого и жду.
-Уверена, Настюш? - обманчиво ласково уточняю, зная, как такой тон заставляет нервничать. И да, она ещё больше напрягается, напоминая натянутую струну. Наверное, если прислушаться, можно даже услышать стук её грохочущего сердца. Дав ей пару секунд потомиться, вздыхаю тяжело и, наконец, прекращаю издеваться над её психикой. – Ну, тогда показывай.
Она начинает паниковать: вскидывает на меня испуганный взгляд и прижав к себе сумку, отшатывается к двери, которую я тут же блокирую. Мало ли чего придёт в дурную голову. Судя по взгляду, я её пугаю гораздо сильнее, чем перспектива переломать себе все кости. Что ж, прекрасно, начинает соображать.
-Показывай, сказал! – цежу сквозь зубы, не видя больше смысла играть в доброго дядюшку.
-Я её выкинула, там ничего нет, - врет она в наглую.
Понимает, сучка, что, когда я увижу выписки тех самых цифр и названий, просто убью ее на том же месте без объяснений.
-Я сказал, бл*дь, показывай! – повышаю голос и не дожидаясь очередной отмазки, хватаю сумочку, а после резко вырываю из Настькиных рук.
Она шипит от боли, но сдаваться так просто не собирается. Не смотря на ремень безопасности, бросается ко мне, пытается перехватить сумку, я уворачиваюсь, и нас слегка заносит.
-Сядь на место, иначе в аварию попадём! – рявкнув, отталкиваю её. Она всхлипывает, снова дёргается в мою сторону, но я тут же припечатываю её обратно. – Сидеть, сказал!
-Пожалуйста, не надо, - просит она со слезами. Но я уже вошёл в раж. Дёргаю замок, чуть ли не вырывая его с корнем, и сразу же вытряхиваю содержимое сумки.
На колени мне летит целый арсенал: заколки, помады, пудра, духи, жвачка, деньги, расчёска, прокладки, ещё куча всякой дребедени, злосчастный листок и сверху него те самые розовые трусы.
Я смотрю на них, как завороженный и стервенею от накатившего волной горячего возбуждения, напрочь забывая за каким хреном вообще в эту сумку полез. В голове лишь одна мысль – она без трусиков, прикрытая лишь клочком измятой ткани. Стоит только руку протянуть, скользнуть чуть вверх, и буду в ней. Такой горячей, сладкой, текущей… Стонущей свое смущенное:
«С тобой. Мне нравится с тобой!»
Бл*дь, я точно свихнулся! Вместо того, чтобы разбираться с утечкой, представляю, как съезжаю с трассы, раскладываю её на заднем сидении и лижу. Так, сука, самозабвенно лижу… вылизываю каждый розовый лепесток её красивенькой, гладенькой малышки. Уверен, она там охрененно красивая, впрочем, как и везде. Я хочу её попробовать на вкус, снова услышать этот ох*енный, пряный запах. Хочу трахать её языком, чтобы текла мне прямо в рот и стонала…. на всю округу стонала, что ей нравится со мной, только со мной.
Не знаю, к чему бы привели меня эти мысли. Наверное, я действительно просто послал бы все в жопу, съехал с дороги и трахнул бы её, изнасиловал, если пришлось. Но она вдруг выхватывает у меня из рук свои трусы и скомкав, сжимает в кулачке с такой силой, что кажется козанки прорвут кожу.
Смотрю на неё. Красная, как рак, дрожащая, пылающая стыдом и праведный гневом. Я бы рассмеялся, если бы не был поражён внезапной догадкой.
Господи, да она ведь за эту сумку боролась не из-за бумажки, а из-за своих чёртовых трусов!
Резко захотелось курить. Со мной всегда так, когда я под впечатлением. А я сейчас не просто под впечатлением, я в нокауте.
Что ты за чудо такое, Настька?
Силюсь понять, но одно с другим не сходится. Не ведут себя так продуманки, подосланные врагами, но и в то, что она просто из любопытства в моих документах шарилась, при всех наших исходных тоже поверить не могу.
Сука, что же это за херня-то такая?! Схемы первоклассные разгрызал, как орехи, а какую-то девчонку сопливую вскрыть не могу. Впрочем, чему удивляться? В логике бабских поступков сам черт ногу сломит.
Вот сидит она, ручки на коленках сложила, губы кусает и молчит. А у меня руки чешутся, обхватить эту маленькую, аккуратненькую головку и раздавить, чтобы найти ответы на свои вопросы.
Только что-то мне подсказывает, ни хрена путного я там не обнаружу. Стопроцентно сплошная розовая вата. Плюнуть бы, понятно, что для неё всё, что написано в этой бумажке – какая-то абстрактная х*ёвина, но суть в том, что для меня это дело всей жизни.
Как вспомню, сколько пришлось крутиться, чтобы быть тем, кто я есть сейчас… Чего я только ни делал: сначала кулаками пробивался, потом покупал, подкупал, учился, нанимал светил менеджмента и науки, экономил на всем, жил в типовой однушке, ездил на развалюхе «Ниве», которая глохла на каждом перекрёстке, жрал и спал через раз. Я все вложил в этот гребанный бизнес, самого себя в нем похоронил, ломая через колено, чтоб с невозмутимой рожей лобзаться, несмотря на тошноту, со всей этой жадной сворой вороватых чиновников и крышующих их продажных ментов.
И после всего этого спустить девочке на тормозах, потому что она молода и наивна? Нет уж. Пусть отвечает. Пора взрослеть, раз суёт свой нос во взрослые дела.
С этими мыслями разворачиваю листок, пробегаюсь взглядом по каллиграфическому почерку и меня отпускает.
Да, кое-что важное она зацепила, но это не критично. В качестве слухов и так было известно, сколько мест займёт инвестор в совете директоров.
Однако мне всё равно интересен её мотив.
-Ну, что, Насть, объясняться-то будем?- бросаю ей на колени доказательство «преступления». Она молчит, поэтому решаю взять дело в свои руки. – Если не хочешь говорить сама, давай, тогда послушаешь мою версию.
Она, наконец, отрывает взгляд от коленок и пожав невозмутимо плечами, выдаёт:
-Отчего же не послушать? Люблю фэнтази.
У меня вырывается смешок. Умница, девочка, начинаешь приходить в себя.
-Можно мне мои вещи обратно? – кивает она на рассыпанные у меня между ног баночки-скляночки.
-Собирай, - расставив ноги по шире, не могу удержаться от провокации. Она, конечно же, краснеет, поджимает недовольно губы, но не пасует.
Хватает свою сумочку, заталкивает в неё трусы, а после начинает торопливо собирать остальное.
Я же смотрю на её тонкие руки, порхающие возле моей натянутой ширинки и понимаю, что зря это затеял.
Очень даже зря. Член, будто взбесившийся цепной пёс, рвётся из штанов, почувствовав свой лакомый кусочек. От толчков приливающей крови становиться уже не просто дискомфортно, а больно. Она ещё так изогнулась, приподняла попку, что у меня зубы сводит от желания протянуть руку и поласкать её, неприкрытую трусиками, киску.
Интересно, сильно охренеет? Успею ли, пока она в ступоре, разогреть ее и завести? Вряд ли, конечно.
Эх, сейчас бы намотать её волосы на кулак да опустить под руль…
Баран я всё-таки! Надо было не вы*бываться тогда, а позволить ей отсосать – всё хоть какая-то компенсация за весь этот дурдом.
Чтобы немного отвлечься от горячих, неуемных фантазий, возвращаюсь к теме нашего разговора и пересказываю Зойкину версию событий, пристально следя за Настькиной реакцией.
Она, наконец, собирает свои пожитки, возвращается в исходную позу и некоторое время слушает совершенно без эмоций, лишь в парочке мест её пробивает, и она одобрительно хмыкает, и весело усмехается, качая головой.
-Ну, что скажешь? – закончив, иронично интересуюсь, продолжая скользить по ней голодным взглядом. Ни хрена я не отвлёкся, просто приглушил своё «хочу», и сейчас оно требовало проценты, как озверевший кредитор.
-Потрясающе! - подхватив, меж тем, мой тон, насмешливо отвечает Настька, даже не подозревая, что за беспредел с её участием лютует в моей башке. – В этой версии я себе нравлюсь гораздо больше. Такая прямо femme fatale. – смеётся она.
-А ты не такая? – уточняю, подводя к нужным мне ответам.
-Не такая.
-И какая же? – настойчиво продолжаю допрос, давая понять, что больше не позволю ходить вокруг да около, но она опять молчит. – Настя, я жду!
-Чего?
-Откровений.
Вздохнув, словно перед прыжком, поднимает на меня взгляд и ровным, абсолютно лишенным эмоций голосом признается:
-Ну, раз откровений… Дура я. Дура, которая в тебя влюбилась. Так достаточно откровенно?
Сказать, что она убрала меня этим признанием – не сказать ничего. Всякое ожидал, но не то, что она вот так в лоб и сразу насмерть.
Вот тебе и не femme fatale. Да эта девочка со своим творческим мышлением ещё всех переиграет. Но, кажется, я начинаю понимать эту перверсивную логику. Похоже, она решила, что раз уж я видел её грязное белье, то терять ей, собственно, нечего.
Господи, какой же она ребёнок! И вот что на это ответить?
Смотрю на дорогу перед собой, пытаясь подобрать слова. На горизонте маячит город. Сбрасываю скорость, и наконец, с невозмутимой рожей сообщаю:
-Откровенно, но ни хера не информативно.
-Твои проблемы.
-Серьёзно? – охрениваю с её наглости, начиная по-новой заводиться. – А ты в курсе вообще, что я тебя и посадить могу?
-За что? За то, что перед школой упражнялась циферки переписывать? – насмешливо уточняет она. – Я же никому их не показала.
Вот ведь сучка мелкая, соображает! Ладно, один – ноль.
-А что ты с ними вообще собиралась делать?
-Не знаю, ещё не придумала. Просто хотела, чтоб тебе жизнь медом не казалась.
-А сейчас что? Не хочешь?
-Ну, почему же? Хочу.
-И что делать будешь? - снисходительно интересуюсь, угорая с нашего диалога «без купюр», вот только ответ озадачивает.
-Ничего. Просто наблюдать.
-М-м… И за чем же вы, Анастасия Андреевна, будете наблюдать, если не секрет?
-Помилуйте, Сергей Эльдарович, какой же это секрет? – смеётся она наигранно, подхватив мой елейный тон. – Наблюдать и с превеликим удовольствием я буду за тем, как мой отчим и Влад Елисеев отымеют тебя во все щели без вазелина, расчленят, а потом позволят шакалью догрызть где-нибудь под деревом.
Она веселится, а я просто херею.
-Что, бл*дь? Че ты сказала? - ударив резко по тормозам, и едва не вписавшись в кого-то, поворачиваюсь я к ней, сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не дать волю своему гневу и не придушить суку. Вот ведь стерва!
-Ты совсем придурок?! - кричит она, ударившись головой.
-А ну-ка пошла вон!
-Что? – видимо, все ещё находясь в шоке, не догоняет она.
-Выметайся, сказал! - рычу, чувствуя, что еще чуть-чуть и Настенька себя будет по кускам собирать.
Меня колотит от ярости и я уже ни черта не соображаю. Даже промелькнувшие в её зеленющих глазах слезы не отрезвляют.
Несколько секунд мы сверлим друг друга дикими, полыхающими взглядами, а потом она усмехается, не скрывая презрения и отстегнув ремень безопасности, выходит из машины, со всей дури хлопнув дверью. У меня все вскипает внутри и от раздражения, и накатившей пустоты хочется ее добить, поэтому опустив стекло, бросаю:
-И чтобы больше я тебя не видел в своем доме!
Она оборачивается и показав средний палец, выплевывает:
-Да спи спокойно, мудак, больше не увидишь!
И все, я просто озверел.
Выскакиваю из машины и лечу следом за этой паскудой. Она, заметив меня, меняется в лице и не глядя, бросается через дорогу.
-Стой, дура, задавят же! – ору во все горло, но она будто обезумевшая летит навстречу своей смерти.
Когда слышу истеричный визг тормозов и гудок клаксона, в груди все замирает. Зажмуриваюсь, как маленький, когда её фигурка исчезает в разом застывшем потоке машин и не дышу. Боюсь пошевелиться, увидеть, узнать… Боюсь, что все так нелепо. Она ведь такая юная, красивая, умненькая, невероятно талантливая. Ей жить и жить, украшать этот мир, олицетворять все самое прекрасное, что в нем есть и делать его лучше. Уж если не такие, как она, то кто?
Я много в этой жизни повидал смертей, и виновен был, « и мальчики кровавые в глазах» [1]. Вот только я не Бориска Годунов, а они совсем не царевичи Димитрии, невинно убиенные. Сплю, короче, спокойно.
Однако точно знаю, если с этой девочкой что-нибудь случится, спать спокойно я уже не смогу. Винить себя буду, сжирать изо дня в день. И не потому что чувствительный шибко. Нет. Просто прикипел я к ней, как-то так по-особому прикипел, несмотря на то, что она мне костью в горле.
Не знаю, до чего бы я ещё додумался на панике, но тут услышал отборный мат и её крик.
Сам не понял, как сорвался с места и помчался на голос. То, что я увидел, привело в такое бешенство, какое я не испытывал с малолетнего возраста, когда мне просто башню срывало, и я зверски избивал тех, кто мне был не по нраву.
Она сидела на асфальте с разбитыми коленками, рыдала, прижимая ладонь к щеке, а над ней стоял какой-то двухметровый мудила и схватив её за волосы, замахивался для второго удара.
-Шалава, я тебя научу, как под колеса кидаться! – последнее, что он сказал, прежде чем я подлетел и без лишних церемоний и слов, ударил под дых, а после впечатал его мордой в капот.
Как только раздался характерный хруст и кровь хлынула рекой, тишину разорвал Настькин истерический визг.
-Серёжа, не надо! – кричит она, но её голос кажется таким далёким, что я не обращаю внимание.
Перед глазами красной пеленой стоит картина, как эта двухметровая, раскормленная тварь замахивается на нее, и я просто не могу остановиться. Херачу со всей дури, выплескивая скопившееся за утро напряжение. У качка уже давно рожа в мясо, кровь хлещет со всех щелей, а мне мало. Хочу его убить, отбить нахрен все, потому что никто, никакая сука на этой Земле не смеет трогать мою девочку! И плевать мне, что она сама виновата, и что из-за неё он мог сесть в тюрьму. Мне на все плевать! Когда дело касается того, что мне дорого, мои чувства безоговорочны, они не знают объективности и разума. Я просто топлю за своё, а на остальное мне пох*й!
Наверное, я бы и правда убил его, если бы меня не оттащили. Несколько минут бьюсь в руках каких-то мужиков, рвусь обратно в бой, подстегиваемый кипящим в крови адреналином и тестостероном, пока не замечаю приличную толпу.
Но на неё мне похер, меня волнует Настя, а я нигде её не вижу. И вот это по-настоящему отрезвляет. Вернув, наконец, себе свободу, лихорадочно оглядываюсь. Вокруг какие-то перекошенные охающие и ахающие рожи, все гудят, галдят – дорвались до крови и зрелищ сволочи.
-Она туда пошла, - касается моего плеча какая-то баба.
Прослеживаю её взгляд и чувствую, как в груди нарастает колючий, острый ком. Сластёнка бредет по аллее босиком сломанной, хромой куклой.
Втянув с шумом воздух, спешу к ней, но тут дорогу мне перекрывает какой-то смелый.
-Слышь, щас менты приедут, будем разбираться.
-С дороги уберись, иначе я тебя так разберу, потому не соберут!
Видимо, моя дикая рожа, бешеный взгляд и окровавленные руки говорили сами за себя. Смельчак решил не связываться, и правильно сделал. Когда я выходил из себя, становился совершенно отбитым.
Растолкав толпу, перебегаю через дорогу и лечу в парк. Завидев ковыляющую Сластенку, сбавляю скорость и аккуратно, чтобы не напугать, подхожу к ней. Накидываю на озябшие плечи свой пиджак, но она тут же шарахается в сторону. Смотрит испуганно.
-Не подходи! – выставив вперёд руку, хрипит сорванным голосом.
-Тихо, все хорошо, - пытаюсь успокоить её, хотя у самого все внутри кипит. Эти её содранные колени и припухшая щека…
-Не приближайся, иначе я буду кричать, - истерично предупреждает она. Поскольку нервы у меня у самого ни к черту, не выдерживаю и рявкаю:
-Да прекрати уже концерт, всем насрать!
Как ни странно, мой окрик приводит её в чувство. С неё будто съезжает маска невменяемой, и вот она уже усмехается сквозь слезы и горько шепчет:
-Я знаю, что насрать, Серёжа. Хоть трахай, хоть расчленяй, хоть под деревом закапывай. Все равно никто не расстроится. Ну, разве что мама – она чёрный цвет не любит, да и про тусовки придётся забыть. Так что вперёд! Ты же хочешь. Я видела. На мне даже трусов нет. Просто платье задерешь и…
-Ты совсем отъехала? Что ты мелешь? – охренев с таких речей, не знаю, что еще сказать.
Да и что тут скажешь? Понятно, что у неё срыв. Слишком много всего навалилось на девчонку за одни сутки, да и вообще, судя по всему, дома обстановка не сахар, а тут ещё я… Первая, мать ее, любовь!
Бедная моя Сластенка, угораздило же. Самое паскудное, что я не знаю, чем ей помочь. Если бы мог, отмотал на три недели назад и не трогал бы, не приближался и даже в сторону её не дышал. Но я не могу, ни хрена я не могу. Поэтому просто протягиваю руку и ласково прошу:
-Иди ко мне, маленькая.
-Зачем? Тебе ведь тоже насрать, - еле слышно произносит, задыхаясь от слез.
-Не насрать, Настюш. Пойдём, - настойчиво тяну её к себе за лацканы пиджака.
-Врешь. Ну, почему ты все время врешь? – качает она головой и уткнувшись мне в шею, плачет навзрыд.
-Не вру, малышка, сейчас не вру, - прижав её к себе, целую в макушку, понимая, что это истинная правда.
Не вру. Не насрать мне на неё. Совсем не насрать. Вот только, что теперь с этим делать?
[1] «И ма́льчики крова́вые в глаза́х» — крылатая фраза из трагедии А.С. Пушкина (пушкинизм) «Борис Годунов». Используется как указание на чью-либо нечистую совесть; также для описания сильного эмоционального потрясения. Нередко носит иронический оттенок.