Глава 7
«Что толку томиться по человеку, если он все равно твоим никогда не будет?»
-Обязательно набери мне, как приедешь со свидания и освободи завтра весь день, иначе я за себя не ручаюсь! – пригрозила Олька, открывая передо мной парадную дверь.
-Хорошо, - натянуто улыбнувшись, целую ее напоследок и подхватив сумочку, направляюсь к ожидающей меня машине.
Спина прямая, шаг ровный, на губах улыбка – всё, как и час назад, вот только внутри вместо радости и предвкушения, с которыми я вошла в этот дом, пустота. Даже боли нет. Вообще ничего нет. Меня будто эмоционально парализовало, стянуло что-то в груди раскаленным жгутом с такой силой, что не вдохнуть, не выдохнуть. Трясет только всю, как припадочную. Перед глазами стоит искаженное бешенством лицо, и я не могу унять эту дрожь.
Господи, Олин отец. Он – Олин отец!
В голове не укладывается весь этот сюр. И в тоже время все становится на свои места. Пазлы, еще вчера казавшиеся неподходящими, завершают неприглядную картину.
Картину, в которой я влюбилась в нарисованного иллюзиями мужчину и, как полная дура, легкомысленно отмахивалась от любых сомнений, намеков и даже фактов. А ведь всё указывало на то, что за этим образом парня – рубахи скрывается кто-то другой. Кто-то грубый, циничный, жестокий… Но я гнала от себя эти мысли, точнее – как и всякая влюбленная идиотка, верила, что особенная для него, и что по отношению ко мне он честен, открыт и порядочен.
Святая наивность! – как сказала бы моя тетушка. Вот только наивность ли?
Скорее, глупость. А еще самообман и страх.
Я до безумия боялась вновь стать ненужной, второстепенной, «довеском»… Той, кем всегда ощущала себя до встречи с ним. Даже Олька не могла полностью заглушить во мне это чувство ненужности. Я всегда оставалась недолюбленным ребенком, ярмом, висящим на шеях родителей. И только с ним все это вдруг утратило такое фундаментальное значение. Только с ним моя внутренняя зажатость будто исчезла. Не в раз, конечно, но с каждым разговором, взглядом, я чувствовала все больше свободы и все меньше страха быть открытой, быть собой. Я перестала стесняться своих мыслей, своих желаний, своего хобби, перестала казаться лучше, чем я есть. Я просто наслаждалась нашим общением. Его интерес, его внимание, отклик заменили для меня весь мир. И в какой-то момент стало вообще абсолютно все равно, что я не нужна своим родным. Главное - я была нужна ему. Он так всегда смотрел на меня, что не оставалось сомнений - здесь и сейчас только я имею значение, только я ему по-настоящему интересна, только меня он хочет. От этого сносило крышу. Я захлебывалась чувствами, новыми ощущениями, «новой» собой и не хотела ни в чем разбираться. Я просто хотела любить его и делать счастливым. Вот так по-бабски глупо и, пожалуй, все-таки наивно.
Сейчас же от этого становится невыносимо тошно. Господи, такая дура! Зажмуриваюсь, а перед мысленным взором, как кадры киноленты последние полчаса; он врывается в туалет, и грубо, без колебаний добивает меня, показывая мое место в системе своих ценностей, точнее то, что такого места в ней просто-напросто нет. Что я – ничего не значащий эпизод, и ему абсолютно наплевать, как низко он упадет в моих глазах. В конце концов, какая уже разница, если маски сброшены?
Но для меня почему-то разница была. Несмотря на всё, что вскрылось, я не думала, что он НАСТОЛЬКО мерзкий ублюдок, чтобы опуститься до угроз, и вести себя так по-скотски. У меня в голове не укладывалось, как можно утром ласково подтрунивать и писать, что соскучился, а буквально через пару часов вылить ушат помоев, словно перед ним какая-то шваль, прицепившаяся в грязном притоне.
Я, правда, этого не понимала. И не потому, что дура набитая, и жизнь мне казалась сказкой. Нет. Как и все, я знала, что вокруг полно моральных уродов, и всякое бывает. Но знать – это одно, а понять, что именно с тобой случился этот моральный урод – совершенно другое. До последнего надеешься хотя бы на то, что ему хоть немного стыдно, хоть самую малость совестно; что влюбилась ты не в конченную сволочь.
Но, увы. В конченную. Не было ему ни стыдно, ни совестно. Плевать он хотел на меня и на все, что ему не выгодно. Беспринципная, наглая, способная на гораздо более отвратительные вещи, беспощадная зверюга. Глядя в его, горящие бешенством, глаза, я это понимала очень отчетливо. Смотрела и цепенела от ужаса. Почва уходила из-под ног, стоило только в полной мере осознать, кому я позволила коснуться себя, с кем хотела провести сегодняшнюю ночь, о ком, черт возьми, были все мои мысли.
Ведь эта грязная скотина не просто женатик, он – отец моей Ольки! И я целовалась с ним, кончала от его ласк, хотела его… Господи, это какой-то кошмар! Я не представляла, как буду смотреть Проходе в глаза. В эти гребанные, синие – пресиние глаза…
Теперь становилось понятно, отчего так ёкнуло внутри, когда с Олькой встретились взглядами. Видимо, не зря говорят, что сердце не обманешь - угадало оно любимые черты. Пожалуй, над всей этой Санта –Барбарой можно даже посмеяться, но мне ни то, что не смешно, мне никак. Не чувствую ни боли, ни обиды, ни разочарования – ничего не чувствую, да и нечем. Все там оставила: мечты, надежды, душу, сердце, как ту чашку с чаем уронила прямо ему под ноги, а он и раздавил. И нет больше наивной, глупой Настьки, осталась только та, которая никому не нужна. Пустая, раздавленная и оцепеневшая.
В таком состоянии я приехала домой и провела следующие несколько дней. Я не истерила, не плакала, не жалела себя. Я просто закрылась в своей студии, под которую мне выделили гостевой домик, и свернувшись калачиком в подвесном кресле у панорамного окна, смотрела невидящим взглядом вдаль.
Звонила Прохода, звонила Лиза, звонил папа, но я не отвечала, зная, что как только сделаю шаг из своей психологической изоляции, на меня обрушится весь тот шквал эмоций, который невероятным усилием воли пришлось запереть внутри себя, чтобы сохранить хоть какие-то остатки гордости. Не знаю, каким чудом мне это удалось, но я всеми силами продолжала держать оборону. Я боялась притаившейся где-то на глубине души боли, боялась отчаянья, слёз и бесконечных мыслей о нем. Мне было уютно в моем коконе пустоты и безделья, поэтому я не разговаривала даже с домашними, сославшись на простуду.
Наверное, мой уход в себя мог продлиться несколько недель, но Олька была не из тех, кто молча сидит и ждет. Вскоре она без приглашения заявилась ко мне домой, чем немало удивила мою матушку, и несмотря на сообщение о том, что я болею, потребовала встречи. Деваться было некуда, поэтому я передала охране, чтобы впустили.
-Вознесенская, я тебя убью! – ворвавшись в мою мастерскую, с порога начала возмущаться Олька. Но увидев меня, переменилась в лице. – Насть, с тобой че? – ошарашенно выдохнула она, присаживаясь на корточки возле моего кресла.
«Со мной твой папа», - невесело усмехнулась я про себя, но для Оли постаралась выдавить что-то похожее на улыбку.
-Ничего, просто… отравилась, - последнее слово я уже произносила еле слышным шепотом. Грудь сдавило от поступивших слез и стало нечем дышать.
-Угу, и токсины прямо в голову пошли, да? – с ласковой ехидцей уточнила Олька. У меня вырвался смешок, а вместе с ним всхлип. Прохода тяжело вздохнула, и покачав головой, обняла меня. Этого оказалось достаточно, чтобы сорвать хлипкий замок моего самоконтроля. Боль взрывом разнесла внутри все на ошметки и ядом потекла по венам, наполняя меня до отказа.
Уткнувшись в Олькино плечо, я зашлась слезами. Мне было так плохо, так стыдно, мерзко и больно, что хотелось на стены лезть. Разочарование топило с головой, сжигало мою душу. Я вспоминала, как лежала по ночам с глупой улыбкой, прокручивая в голове наши встречи: его обалденную улыбку, его горячие взгляды, его подтрунивания. Вспоминала себя - дурочку влюбленную, взлетающую от каждого ласкового слова. Я никогда не была такой счастливой, как в те недели с ним. Я вообще, как оказалось, до него не знала, что такое счастье. Теперь же… я не знала, как мне жить, я загибалась от стыда. Меня будто сдернули с невероятной высоты и шарахнули со всей дури об асфальт, размазав по нему уродливой правдой.
Так больно… Как же это зверски, невыносимо больно!
Я ведь в этого козла по уши. С ума схожу. От одного взгляда уносит. Он улыбается, а меня трясет всю, как припадочную, планки срывает. Я ни о чём так в своей жизни не мечтала, как о нём. И теперь не знала, что мне делать и как быть. Я ведь даже рассказать ничего не могу.
Господи…
Ну, почему? Почему всё должно быть так… Почему он? Почему я? Почему все мы?
Меня скрутило очередным спазмом, и я заревела в голос, не в силах терпеть это рвущее на части отчаянье.
-Настюш, ну, ты чего, родная? – погладила меня Олька по плечам, и поцеловав в макушку, начала укачивать, словно маленькую. – Не надо так, малыш. Не изводи себя. Мы обязательно всё решим. Ты только не молчи, не держи в себе.
У меня вырвался горький смешок. Хотела бы я не держать, но юлить и выдумывать какую-то полуправду не могла. Только не с Олей. Впрочем, суть проблемы она поняла и без моих выдумок.
-Всё из-за этого мужика, да?
Я не стала отрицать и отнекиваться. В конце концов, говорить все равно что-то придется, поэтому, всхлипнув, просто кивнула. Прохода же, втянув с шумом воздух, смачно выругнулась, и сжав меня еще крепче в своих объятиях, ласково прошептала:
- Шш, никто не стоит слёз моей девочки, моей королевы. Ты только от счастья у меня должна плакать, а не из-за какого-то мудака.
Она еще много чего говорила, как всегда заваливала меня комплиментами, заставляя, не взирая на боль и разрывающую аорту горечь, смеяться, захлёбываясь слезами и чувствовать себя особенной. Теперь понятно, от кого ей передался этот талант: с ним я тоже ощущала себя исключительной, одной такой на свете и от этого уносило просто. Ещё бы нет! Такой шикарный мужчина обратил на меня – школьницу, - внимание, есть с чего корону напялить.
Только корона липовая оказалась. Как же особенная… Так - очередная соска, чтобы скоротать время, пока жена в отпуске. Козёл! Ну, какая же скотина, кобель вонючий! Еще и ухмылялся, весело ему. Животное!
Злость приводит в чувство, и Олька это сразу понимает.
-Всё? Успокоилась? - вытерев слезы с моих щек, улыбнулась она.
Я кивнула, хотя никаким спокойствием и не пахло, внутри был разгром, как в Новом Орлеане после урагана Катрина, но Оле ни к чему было давать лишний повод для беспокойства, она и так теперь изведет меня вопросами, а я даже не знаю, как на них буду отвечать, не говоря о чем-то ещё.
Как мне с ней обсуждать что-то, зная, что он - её отец? Да и вообще, как хранить секрет? У нас с ней раньше не было никаких секретов, и меня ломало, что он у меня вдруг появился, да ещё такой мерзкий. Но что мне остается?
-А теперь рассказывай! Всё! С самого начала, - недвусмысленно даёт Оля понять, что ничего.
У меня вырывается обессиленный смешок. Пытаюсь собраться с мыслями, но ни черта не получается. Перед глазами проносится история нашего с ним знакомства, и меня вновь начинает душить слезами. Спасибо проведению или кому там, что не позволили ничего рассказать Ольке в первую встречу. Она бы сразу все поняла, и тогда… Я даже боюсь представить, что тогда.
- Нечего рассказывать. Влюбилась, как дура, а он женат - вот и вся история, - тяжело сглотнув подступивший ком, отвожу взгляд.
Подруга меняется в лице. На несколько минут повисает тишина.
-А ты как узнала? – осторожно начинает Прохода допрос.
-В магазине увидела с семьей, - ляпаю первое, что приходит в голову.
-Пизд*ц! - качает Олька головой и тут же выдает в своем стиле. - И че он? Обосрался поди?
-Ну, да, - усмехнулась я сквозь слезы, вспомнив Сереженькино лицо. - Сделал вид, что не знакомы.
-Г*ндон трусливый! – сплюнула подруга, а мне и смешно, и не по себе. Он ведь ее отец. Но обдумать, насколько это правильно – обсуждать его в таком ключе, не успеваю. Прохода продолжает. – И сколько этому козлу лет?
Я прикусываю губу, и помедлив, нехотя признаюсь, зная, какую реакцию вызовет эта новость:
-Под сорокет где-то.
-Чего? - обалдев, воскликнула Олька, уставившись на меня, как на восьмое чудо света. – Серьезно?
-Ну, по виду не скажешь, конечно. Выглядит он шикарно, но… в общем, да, сорок, - смущенно пробормотала я, приложив к горящим щекам похолодевшие ладони.
-Охренеть! Вот это ты дала тут без меня маху, – резюмировала Прохода и осторожно уточнила, вгоняя меня еще сильнее в краску стыда. – Ну, а… Было что?
От этого вопроса внутри все переворачивается, но я тут же давлю в себе любой намек на воспоминание и качаю головой, но Олька, естественно, не поверила.
-Настьк, ну, come on! – закатила она глаза. - Хочешь сказать, сорокалетний дядя две недели с тобой за ручки держался?
-Ну, не за ручки, конечно, но я с ним не спала, - поднявшись с кресла, открестилась я и принялась собирать разбросанные подушки, только бы не видеть лицо подруги и не вспоминать ту ночь, когда сходила с ума от ласк ее папаши-ублюдка. Но Олька, словно прочитав мои мысли, продолжила.
-Ой, я тебя умоляю! Можно так охрененно пообжиматься, что никакой трах и рядом не валялся. А уж со взрослым мужиком и подавно. Он-то уже прошаренный – всякие штучки должен уметь, - она многозначительно пошевелила бровями, а меня передернуло.
Нет! Обсуждать с ней, какие «всякие штучки» умеет ее папа - это за гранью.
-Оль, пожалуйста, давай, закроем эту тему. Всё закончилось, и говорить об этом я не хочу, - устало попросила я. Прохода, естественно, возмущенно открыла рот, собираясь что-то возразить, но в последнюю секунду передумала. Вздохнула тяжело и недовольно поджав губы, поднялась со своего места.
-Ладно, не хочешь – не будем. Но и киснуть в четырех стенах я тебе не позволю, так что собирайся, - распорядилась она.
-Куда еще?
-Ну, как говорит мой папа, проветривать спаленку.
-Фу! – кинула я в нее подушку, едва сдержавшись, чтобы не высказать все, что думаю о ее папе и его остротах.
-Да шучу, - засмеялась подруга. – Просто будем бухать, танцевать и кадрить горячих, молодых самцов.
-А ничего, что у тебя уже есть горячий, молодой самец?
-Да мы же чисто так… глазами пострелять, самолюбие потешить. Не, ну тебе, конечно, пора бы и «спаленку проветрить», но сейчас я бы не советовала.
-Спасибо, коть, но я воздержусь. Настроения нет ни «спаленку проветривать», ни горячих самцов кадрить. Да и смысла никакого не вижу. Лучше мне точно не станет, - постаралась я, как можно мягче, отвертеться, но Олька даже слушать не стала.
-Ой, Вознесенская, ты, как старая бабка, ей-богу! Собирайся! Лучше, может, не станет, но душу отведешь, так что давай… Юбку покороче, каблуки повыше, макияж поярче, - хлопнула она в ладоши и подтолкнула меня к выходу из студии.
Минут десять мы спорили. Желания контактировать с кем бы то ни было, а особенно, с похотливыми взглядами мужиков, у меня не было от слова «совсем», но поскольку проще застрелиться, чем переспорить Проходу, пришлось наводить марафет. Мама, как ни странно, поддержала этот вояж.
-Прекрасная идея, тебе давно пора развеяться и завязать знакомства по статусу в соответствующих местах, а то ты скоро совсем одичаешь в этой глуши, - в своей высокомерной манере недвусмысленно намекнула она на мои предрассветные шляния непонятно где и с кем, и дав парочку стандартных напутствий: сильно не пить и куда попало не лезть, благословила нас на загул.
Олька после общения с ней осталась под большим впечатлением. Особенно, подругу поразил наказ переночевать в гостинице и не позориться перед папой Гришей, если буду нетрезвая.
-Я в ахере, честно. Это вообще нормально? - высказалась Прохода, когда водитель открыл перед нами дверь автомобиля.
Я улыбнулась и развела руками, не зная, что ответить. Для меня уже давно стало нормой, что маму, прежде всего, заботит мнение папы Гриши, его спокойствие и удобство, поэтому я не была особо удивлена. Олька же от негодования разве что на месте не подпрыгивала.
-Капец! Оторвись, но домой приезжай только, когда проспишься. Круто, ничего не скажешь.
-Так у нас всегда, - с невеселой усмешкой резюмировала я и как можно оптимистичней добавила. – Но это даже удобно.
-Удобно, конечно, но, как ни крути, неправильно. А если тебе плохо станет или в гостинице мест не будет или пристанет кто… да мало ли что может случиться?! Это хорошо у тебя есть я, и мои предки вытащат нас из любой передряги, но она – то этого не знает. А вдруг я напьюсь, брошу тебя одну в незнакомом городе с непонятными типами… Как она вообще спать собирается, не имея представления, как ты и что с тобой? Неужели у нее совсем сердце не болит? Да мои родаки, стоит только куда-то выползти, каждый час начинают наяривать, и это при том, что со мной охрана. А тут… Нет, мне ужасно за тебя обидно, - расстроенно покачала Олька головой. Она всегда меня чувствовала и переживала, как за саму себя. И это в очередной раз тронуло до глубины души. Улыбнувшись, беру ее за руку и, сжав, заверяю:
-Все нормально, Олюнь, не переживай. Я уже давно привыкла.
-Вот это и пугает, - отзывается она с тяжелым вздохом. – К такому отношению нельзя привыкать, иначе перестаешь себя ценить.
-Ты права, но родителей ведь не выбираешь.
-Да я понимаю. Просто… Ты для меня особенный человек, и хочется, чтобы все у тебя было хорошо.
От этого признания внутри все сжалось, слезы навернулись на глаза. Сглотнув их, притягиваю Ольку к себе и целую в макушку.
-И ты для меня, роднуль, - шепчу с чувством, в очередной раз убеждаясь, насколько мне повезло с подругой. Не каждая примчится, вытащит куда-то и примет без обид то, что подруга не хочет выворачивать душу. Большинство бы обиделось. Впрочем, большинство бы обиделось еще после пары непринятых звонков. Все ведь такие гордые, эдакие пупы Земли, вокруг которых должна крутиться планета. Это ведь только у них бывают проблемы, только их должны слушать, только у них спрашивать: «Как дела?», «Как настроение?» и прочее, а они, если и вспоминают, что дружба – это не игра в одни ворота, то исключительно потому, что больше никто не станет слушать их нытье. Тех же, которые умеют по-настоящему дружить, переживать, заботиться… таких – единицы. И мне действительно невероятно повезло встретить эту единицу. Олька была настоящим сокровищем, о чем я не преминула сказать.
-Мне кажется, еще чуть-чуть и мы поедем не в клуб, а в ЗАГС, - подколола она, разряжая атмосферу. Я засмеялась, вызывая у подруги довольную улыбку. – Ну вот, уже улыбаешься. Сейчас накатим хорошенечко и будет вообще супер, - пообещала она и, опустив салонную перегородку, обратилась к водителю. – Федя, мы сегодня собираемся нажраться, так что следи, чтобы всякие уроды не доставали, ну, и чтоб мы не слишком чудили. Если начнем, сразу домой вези…
-Нет, меня, пожалуйста, в гостиницу, - тут же запротестовала я. Одна мысль о том, чтобы переступить порог ее дома, не говоря уже о чем-то еще, приводила в ужас. Но Ольке, естественно, мой отказ был непонятен.
-Какую еще гостиницу? Сдурела! – возмутилась она и безапелляционно заявила. – Ко мне поедем, это даже не обсуждается!
-Еще как обсуждается! Позориться перед твоими родителями я не стану, - подкрепила я свой отказ вполне себе достойным аргументом, но Проходу он совершенно не впечатлил.
-Я тебя умоляю! Мои к таким вещам относятся с юмором.
-Ага, видела я, как твой… папа с юмором отнесся к идее устроить вечеринку.
-Ой, просто попали под горячую руку. Забей.
-Нет, Оль, даже не настаивай, я не поеду.
-О, Господи, как с тобой сложно! – чуть ли не взывала она, но поняв, что уговоры бессмысленны, с тяжелым вздохом признала свое поражение. – Окей, будем ночевать в городе, у нас есть квартира. Но никаких гостиниц, поняла?!
-Ладно, - согласилась я, зная, что большего не добьюсь. Олька удовлетворенно кивнула, и побурчав еще немного, решила, что меня нужно развеселить. Через пару минут она уже полностью вошла в роль гида и отпускала восторженным тоном ироничные комментарии в адрес проносящихся за окном «красот». Остаться равнодушной к этому комичному представлению было невозможно, поэтому я хохотала до слез.
***
В клуб мы приехали на кураже. На душе, конечно, было паршиво, но я старалась не думать о причине. Впрочем, у меня бы и не получилось при всем желании. Не успели мы подняться в ВИП-зону, как к нашему столику потянулся народ. Естественно, исключительно из «наших кругов». Видимо, в них уже прошел слушок, что падчерица губернатора дружит с внучкой председателя краевого совета и теперь каждый спешил быстрее других оценить нового члена светской тусовки. Олька с удовольствием помогала им в этом. Еще неделю назад я бы сидела красная, как рак от столь лестных ремарок в адрес своей скромной персоны, но после всего произошедшего меня мало волновало чье-то мнение и какое-либо знакомство. Я просто хотела напиться и не помнить. Ничего не помнить: ни глаз его бесстыжих, ни наглых прикосновений, ни проклятую улыбку, ни себя – идиотку, опустившуюся на колени, чтобы сделать ему минет.
Перед мысленным взором в очередной раз проносится все, что между нами было, и я едва не рычу от бессилия. Втягиваю с шумом воздух и, зажмурившись, хорошенечко прикладываюсь затылком об спинку кожаного дивана, но не помогает.
Ни черта не помогает!
Я по-прежнему там: вдыхаю запах сигарет и мяты, чувствую на языке солоноватый вкус его крови, и тону в горящем похотью взгляде, от которого внизу живота сладко обрывается, а по коже бегут колкие мурашки и хочется еще и еще, еще и еще….
Это невыносимо! Так душно, липко, стыдно, что хоть в голос ори. Но я молчу. Захлебываюсь болью, но молчу… Вот только Проходе не нужны слова, чтобы все понять. Отправив любопытствующих восвояси, она плюхается рядом со мной на диван и заявляет:
-Не смей думать об этом козле.
У меня вырывается смешок. Хотела бы не думать, но голову ведь себе не отрубишь. Думает и думает, наполняется мыслями, как сеть рыбой. К счастью, принесли наш заказ, и у меня появилось средство избавления от мук. Поставив перед собой шесть шотов с текилой в надежде выжечь те две недели, начала опрокидывать их один за другим, мысленно желая Сергею Эльдаровичу всех «благ».
Правда, исчерпав фантазию на предмет изощренных способов мучительно и позорно сдохнуть этой скотине, легче не стало, напротив, воспоминания расцвели, словно яблони в мае, и боль огненной лавой вскипела внутри, требуя хоть какого-то выхода.
Поскольку окон тут не было да и мне порядком осточертело размазывать по лицу питательную маску из соплей и слез, я накатила еще пару сотен грамм, а после нетвердым шагом направилась на танцпол, соблазнительно извиваясь под «All that she wants».
Танцую, перед глазами калейдоскопом проносятся разноцветные огоньки прожекторов, размытые лица людей, их, пестрящие всеми цветами радуги, наряды - все это смешивается в неоновый коктейль, в котором я растворяюсь, пьянея с каждой секундой все больше и больше. Меня развозит, и вот уже к коктейлю примешиваются искрящиеся весельем сапфировые глаза и снисходительная улыбочка, с ласковой ехидцей вопрошающая: «Ну, как, Настюш, помогает?»
«Поможет, не переживай», - елейно улыбаюсь в ответ, уже не понимая, что мираж, а что – реальность.
«Ты у меня немного дурочка, да?» -раздается в голове смешок, я же продолжаю скалиться, пошло выписывая телом:
«Не у тебя, Сергей Эльдарович. Не у тебя…»
И словно в подтверждение этих слов вместо того, чтобы оттолкнуть пристроившееся сзади парня, прогибаюсь ему навстречу. Он, не теряя времени, обхватывает мои бедра и бесцеремонно прижимает к напряженному паху. Я сбиваюсь, не ожидая столь откровенной реакции, парень же расценивает это, как сигнал к действию: перехватывает меня поперек талии и резко притягивает к себе, опаляя разгоряченную кожу жарким дыханием. Меня передергивает, становится противно, но я, как можно непринуждённее высвобождаюсь из крепких объятий и, обернувшись, шутливо грожу пальцем.
К счастью, мальчик попался адекватный: улыбается в ответ, подмигивает. У него обаятельная улыбка, кудрявые волосы и довольно интересное лицо - из тех, что так любит индустрия моды. Еще каких – то пару недель назад он мог бы мне понравиться, а сейчас… Сейчас мне абсолютно все равно. Тем не менее, я даю добро на знакомство, и даже запоминаю, что он говорит.
Его зовут Илья, ему тоже восемнадцать, и его папа владелец сети клубов, в том числе и этого. Когда я возвращаюсь в нашу с Олькой вип-ложу под ручку с новым знакомым никому из собравшихся, а их там каким-то чудом оказалось человек десять, представлять его не пришлось, зато на меня обрушился очередной поток имен, фамилий и статусов. Естественно, я их пропустила мимо ушей, покивала для приличия и со спокойной душой завалилась к Проходе под бок, чтобы продолжить свою алко-терапию.
-Ну, как тебе Сенька? Понравился? – хитренько сверкая пьяными глазками, шепнула подруга после того, как мы всей дружной компанией выпили за знакомство. Я недоуменно приподняла бровь, и Олька едва заметно кивнула в сторону Ильи.
-А почему Сенька?
-Он у нас стихоплет: тексты песен пишет.
Поскольку я была уже почти «мордой в салат» и проследить связь между Сенькой, и стихоплетством не представлялось возможным, пришлось в очередной раз недоуменно вскидывать бровь. Прохода закатила глаза и как слабоумной пояснила:
-Стихи – Есенин - Сеня.
-Аа…
-Ну, так что? – вновь расплылась она в этой, начинающей меня подбешивать, игривой улыбочке.
-Что? – тупо переспросила, чтобы поскорее ее стереть. Реакция не заставила себя ждать.
-Вознесенская, блин, не тупи! Понравился, спрашиваю, Сеня?
Я посмотрела на Илью и столкнулась с его заинтересованным взглядом, который он тут же перевел на рядом сидящего парня, сделав вид, что все это время вел с ним оживленную беседу, а не пожирал меня глазами. Это было так мило и вместе с тем по-детски, что я невольно сравнила с наглыми повадками Сергея Эльдаровича, но тут же одёрнула себя. Нашла тоже с кем сравнивать!
-Он забавный, - резюмировала, вспомнив, что Олька ждет ответ.
-Он хороший, Сластёнчик, очень хороший. Присмотрись. Вы, как творческие натуры, стопудова найдете точки соприкосновения. А тебе сейчас надо отвлечься.
-Ну, точки соприкосновения твой «хороший» у меня и безо всякого творчества нашел, а вот с каких пор ты в свахи заделалась, мне очень интересно? – не удержалась я от сарказма, делая обслуживающему нас официанту знак, чтобы наполнил бокал.
-С тех самых, как моя лучшая подруга стала влюбляться в женатых старпёров и превращаться в стервозину, - ехидно парировала Прохода, и перехватив протянутый мне бокал, залпом осушила его с таким видом, словно там не «шампанское героев и королей», а палёнка.
-Эй, что за беспредел? – возмущенно ткнула я ее в бок, отчего она поперхнулась.
-Коза! Я о тебе вообще-то забочусь: намешаешь, потом блевать будешь дальше, чем видеть, а какой-то престарелый козел этого определенно не стоит.
-Он не престарелый, - зачем-то решила я защитить светлый образ этой твари. Прохода, естественно, закатила глаза.
-Тяжелый случай.
-Ну, а ты мне что предлагаешь? Старательно выжимать из себя веселье? – раздраженно поинтересовалась я и демонстративно налила себе шампанского сама.
-Ну, почему выжимать? Я тебе предлагаю реально повеселиться и хорошенечко проучить твоего Казанову.
-В смысле? – пришла моя очередь поперхнуться.
-В прямом! Надо его наказать, - заботливо похлопала Олька меня по спине, отправляя в нокаут отбитыми идеями. – Сейчас попрошу папину СБ, чтобы пробили адрес по номеру телефона и поедем туда: разхерачим ему машину, испишем весь подъезд или че там у него… поорем, что он кобель и мудак, чтоб жена и все соседи узнали, а потом можно еще папиных быков вызвать, чтоб почки с яйцами отбили и окончательно пропало желание пудрить мозги молоденьким девочкам.
Представив всю эту картину, стало смешно. Пожалуй, я бы не отказалась от столь лютой мести, чтоб дальнейшее Серёженькино бл*дство не было таким до неприличия жизнерадостным. Однако цена слишком высока. Кровь не вода, а зная, как Олька боготворит отца, я не уверенна, что наша дружба выдержит такое испытание. Впрочем, никакая бы не выдержала. Слишком уж ситуация грязная. И хотя, будучи пьяной, море кажется по колено, я все же отказываюсь от соблазна. Прохода, естественно, разочарована, и чтобы хоть как-то порадовать ее, иду искать «точки соприкосновения» с Сеней.
Как ни странно, эти самые точки находятся. Илья действительно довольно интересный и забавный парень. Возможно, все дело в алкоголе, но рядом с ним мне становится весело и легко. Чуть позже к нам присоединяются Олькины школьные подруги и Ванькины друзья– хоккеисты, и начинается полный отрыв: алкоголь льется рекой, ржач стоит такой, что даже музыку не слышно. Я уже в том состоянии, что люблю всех вокруг, поэтому с удовольствием пью с какой –то новоявленной звездой НХЛ на брудершафт и вместо поцелуя кусаю его за нос. Он возмущается и бросается всей своей огромной тушей ко мне, чтобы получить своё. С невероятной для моего состояния скоростью взбираюсь на стол и, опрокинув пару бутылок, со смехом перебираюсь на другой его конец. Словно по заказу в это же мгновение начинает играть любимая Metallica, и меня пронзает высоковольтным разрядом. Визжу от восторга и, подхватив мелодию, начинаю отплясывать прямо на столе. Недолго думая, ко мне присоединяются другие девчонки, и вот мы уже вовсю скачем в лужах элитного бухла, крича на весь клуб:
«Exit, light
Enter, night
Take my hand
We’re off to never-never land»
Пацаны от нас не отстают: стучат по столу кулаками в такт рубки риффоф Джеймса Хэтфилда и добавляют своими басовитыми голосами недостающей нам мощи. Всем смешно, и дико весело, я же, несмотря на то, что обожаю эту песню, внутренне истекаю кровью, вспоминая, как мы однажды с Серёжей ехали на завтрак и на всю машину горланили её, обнаружив, что наши музыкальные вкусы полностью совпадают. Оказывается, мы оба безумные фанаты Металлики. Тогда мне по-детски казалось, что это определенно знак. Такая вот наивная дурочка. Смешно, если бы не так грустно.
Опрокинув очередной шот, чтобы вернуть былое настроение, понимаю, что переборщила с терапией.
Дальнейшее происходит, как в тумане.
Вот Илья пытается о чем-то со мной договориться, я согласно киваю, чтобы он побыстрее отстал, и снова проваливаюсь в пьяный дурман. Потом какой-то мужик тащит меня из клуба. Я начинаю яростно сопротивляться, пока до моего опьяненного сознания не доходит Олькин голос.
-Вознесенская, мать твою! Это Федя, мы едем домой!
Эта информация странным образом успокаивает, и я –таки позволяю усадить себя в машину, где меня окончательно развозит, и я перестаю соображать.
Мне чудится его запах: дым сигарет… не совсем с ментолом, но какая к черту разница, если меня прёт и хочется петь. И я пою:
-Дым сигарет с ментолом. Пьяный угар качае-е-т…. Лала лала другому…. Лала лала ласкает. А он нашёл другую-ю …
-Настенька, угомонись, ради бога. Никого я пока еще не нашел, – вдруг врывается в моё соло его насмешливый голос и меня это совершенно не удивляет. Кому, как не спонсору этого позорного концерта царствовать в моих пьяных фантазиях?
-Ну да. Зачем тебе искать? У тебя же жена есть, - усмехаюсь, захлебываясь горечью. - И как это я забыла?
Он ничего не отвечает, несет меня куда-то, а потом укладывает на кровать. Его дыхание на коже расползается жаром и магмой, прикосновение скользящих по бедрам горячих рук – первыми ступеньками спуска в ад. Дрожу, все расплывается перед глазами и кружится кружится кружится. Лишь он один, как орбита моей пьяной в хлам планеты, удерживает меня в подобии какого-то сознания. Смотрю на него. Такой красивый. Ну, какой же он, сука, красивый…
Не в силах удержаться, касаюсь кончиками пальцев его щеки. Он замирает, обжигает потемневшим взглядом, в котором от каждого моего прикосновения загораются опасные огоньки. Но черт возьми, могу я хотя бы разочек в мыслях позволить себе эту слабость? Думаю, что могу: скольжу от щеки к затылку, продолжая смотреть ему в глаза. Ладонь щекочет короткий ежик его волос, так же щекочет и колит мои нервы адреналин, а нарастающее с каждой секундой возбуждение отдается сладкой, ноющей пульсацией между ног. Воспоминания о его ласках так свежи, что, кажется, еще чуть –чуть и почувствую, как умелые пальцы двигаются во мне.
Я хочу это «чуть-чуть». Мне оно сейчас, как воздух, необходимо. Притягиваю его за шею ближе, стараясь не думать обо всех уродских «но». Однако, когда наше дыхание смешивается и до поцелуя остается всего одно мгновение, он вдруг насмешливым шепотом напоминает:
-У меня же жена есть, забыла? И она сейчас спит прямо за этой стенкой, - стучит он для наглядности над спинкой кровати. – Так что давай-ка, красавица моя, помурчим в более подходящем месте.
Господи! Он даже в моих фантазиях козёл.
Морщусь и отталкиваю его от себя.
Придурок! Помурчит он. Ага! Десять раз.
-Как себя чувствуешь? Тошнит? – по –своему расценив мою гримасу, обеспокоенно интересуется. Ну, надо же заботливый какой!
-Не тошнило, пока тебя не увидела, - язвлю, смерив его брезгливым взглядом.
-Настенька, ты говори да не заговаривайся, а то плохо кончишь, - ласково тянет, вот только взгляд жесткий, предупреждающий. Но мне абсолютно по барабану его предупреждения. Я сегодня гуляю по-полной.
-Как я кончу – не ваша забота, Сергей Эльдарович, - в тон ему парирую ехидно.
-Идиотка и пьянь, - уловив намек, покачал он головой с тяжелым вздохом. - Будешь столько п*здеть и бухать, окажешься в ближайшем лесу изнасилованная с отрезанным языком.
-Только после того, как босая и простоволосая спляшу на твоем гробу тарантеллу.
-Смотри не свались спьяну.
-Не переживай. От радости парить буду.
-Тогда тарантелла не пойдет. Ламбаду хочу. В короткой юбке и без трусов.
-На твоем гробу – хоть голышом лезгинку. Лишь бы ты был внутри. Дохлый!
-Паскуда! – засмеялся он, накидывая на мои ноги одеяло.
-Козел! – догадавшись, куда все это время соскальзывал его взгляд, натягиваю одеяло до самого подбородка.
-Рад, что мы, наконец, познакомились, сладкая.
-П*здец – радость.
-Кончай буянить, Настька, «п*здец» ты еще не видела, - слышу уже, словно через какую-то вату. Мне вновь становиться дурно, комната продолжает кружится и происходящее кажется каким-то сюром. Где-то на бэкграунде слышу Олькин голос. Она что-то говорит про то, что приготовила мне комнату на третьем этаже, на что Сереженька выдает, что тащить такую лошадь на третий этаж ему вообще не досуг.
Козёл он всё-таки. Хочется повторить ему это еще раз, чисто для острастки, но язык меня не слушается. Закрываю глаза и слетаю-таки с орбиты.
Очнувшись, я ничего не понимаю, оглядывая огромную спальню, тускло-освещенную льющимся из примыкающей комнаты светом. Очень предусмотрительно оставить его включенным именно в ванной. Мутит меня со страшной силой, а голова совершенно нерабочая, чтобы искать ближайший унитаз, с которым уже через пару минут я со всей страстью обнимаюсь.
Так меня ещё никогда не выворачивало наизнанку. И когда этот кошмар заканчивается, легче отнюдь не становится. Перед глазами все плывёт, голова гудит, мысли путаются, а во рту такой привкус… Благо, нахожу в шкафчике под раковиной целый арсенал новеньких средств для личной гигиены. Всё в миниатюре, прямо, как в гостинице.
А может, это и есть гостиница?
Хотя сомневаюсь, что в этом городишке найдутся люксы размером с футбольное поле и роскошью покоев падишаха. Да и Олька вряд ли позволила бы мне остаться в отеле. Кажется, она что-то говорила про квартиру в городе. Точно! Мы же с ней ещё поспорили.
Интересно, сколько же я выпила, что ни черта не помню?! Пока принимаю душ, пытаюсь восстановить события вечера, но в голову лезет такой бред, что становится смешно. Чего только не привидеться по синей грусти, даже нянькающейся с пьяной подружкой дочери Сергей Эльдарович. Вот только, когда я выхожу из ванной и обнаруживаю в спальне панорамное окно с видом на реку и лес, сердце ухает прямо с этой горы, на которой стоит дом, и тут же начинает колотится, как сумасшедшее.
Ну, уж нет. Мы же договорились. Она мне обещала, а если Олька обещает – она делает. Наверное, это дом кого-то из друзей. Видимо, клуб нам надоел, и мы решили сменить локацию. Другого объяснения просто быть не может! Или может? Как назло, телефон разряжен, комната же настолько обезличена, что определить, кто хозяин дома, просто невозможно.
Пометавшись несколько минут, решаю идти на разведку. До рассвета ещё, как минимум час, я столько не вытерплю.
Пошатываясь, выползаю в тёмный коридор. Пульс зашкаливает, диафрагму сводит. Сама не знаю, чего боюсь, но боюсь дико. Хорошо ещё, что не до конца протрезвела, а то бы вообще с ума сошла и ни за что не решилась бы заглянуть в соседнюю комнату в надежде, что найду Ольку.
К сожалению, так я думала ровно до той секунды, пока не приоткрыла дверь и моего слуха не коснулись немного истеричные, женские стоны в дуэте с вполне характерными звуками шлепков.
Кровь тут же с размаху ударила в лицо, я ошарашенно замерла, чтобы в следующее мгновение получить контрольный в сердце.
-Сюда иди, на лицо хочу кончить, - шепчет охрипшим голосом мой любимый мужчина, судя по всему, своей жене.