Глава 6
«Мы сами создаем для себя тернии и даже не задумываемся, чего нам это будет стоить.»
Твою… мать! – единственное, цензурное из того, что крутится в голове. Хотя Зойка бы наверняка сказала, что головы у меня, как не было – так и нет, и я с ней абсолютно согласен.
Только будучи отбитым наглухо дебилом, можно в сорок лет попасть в подобный переплет, отдающий стойким душком бразильских сериалов.
И смешно, блин, и убить хочется. Вопрос только – кого?
Стою, как идиот, таращусь на эту малолетнюю сучонку, едва сдерживающую слёзы, и не могу собраться. Изнутри всего скручивает от какого-то непонятного, совершенно незнакомого чувства то ли стыда, то ли неловкости, то ли сожаления, но я давлю его в себе.
Не время сейчас для эмоций. Сейчас думать надо и действовать. Быстро! Пока Настька с катушек не слетела, а она может. Вполне. Вон застыла, как парализованная, а на лице всё-всё написано, чёрным по белому, жирным шрифтом, да и сам я, наверное, недалеко уехал - как придурок таращусь на нее, открыв рот. Благо, Ларка занята пролитым чаем, и не видит наших вполне красноречивых взглядов, иначе в момент бы всё поняла. Бабы на каком-то энергетическом уровне чуют своих соперниц.
Поэтому мозг лихорадочно кипит, ища решение, как обезвредить эту тикающую «бомбу», да только толку –то?! Мысли расползаются, как тараканы, и я не знаю, за какую хвататься в первую очередь, хотя всегда мастерски переобувался на ходу, умудрялся каким-то неведомым чудом сохранять хорошую мину, даже если меня жизнь прямо мордой об асфальт шарахнула. Что-что, а импровизировать я умел. А тут…
Это какой-то лютый п*здец! Так феерично врюхаться! И ведь знал же! Знал, что она что-то скрывает, но я настолько расслабился, настолько привык к вседозволенности, что мне это казалось не стоящим внимания.
Ну, в самом деле?! Какие там могли быть тайны у залюбленной, обласканной судьбой девочки? Да даже если и были, мне они до фонаря. Я мог себе позволить всё, что угодно и кого угодно. Высота полета позволяла класть большой и толстый на законы, мораль и прочую муть. Для меня в этом мире существовала лишь одна причина, по которой я готов был отказать себе в чём-то. Всего одно - единственное табу, и оно по логике, ну ни коим образом не должно было пересекаться с Настькой. Вот только жизнь – не шахматы, скорее – знатная юмористка. И я бы посмеялся, если бы не охреневал с каждой секундой все больше и больше, осознавая масштаб проблемы.
Я ведь собирался трахать подружку своей дочери. Подружку, мать её, моей Ольки!
Именно это, главным образом, и коробило. Ибо мои дети – вот та причина, то единственное ради чего я готов был наступить себе на глотку, задавить любое желание, если оно угрожало их счастью. Только Олька и Дениска были тем моральным компасом, на который я ориентировался, который мог заставить меня стыдиться и рвать жилы, чтобы быть самым лучшим на свете папой для своих детей. И сейчас стоило только представить, что почувствует моя дочь, когда узнает, что ее «самый лучший на свете папа» чуть не отымел её подружку, внутри все холодело. Я не мог этого допустить, а потому готов был поступиться не только собственными желаниями, но и чувствами юной девочки, которая виновата лишь в том, что однажды перелезла через забор, чтобы нарисовать рассвет.
Впрочем, решив связаться с этой девчонкой, я понимал на что иду: понимал, что однажды, когда интерес начнет понемногу угасать, правда вскроется. Поэтому еще в тот день на озере, когда она осторожно спрашивала, есть ли у меня кто-то, я знал, что придет момент, и она также, как сейчас, задрожит от шока и боли, умоляя горящим, все еще надеющемся на чудо, взглядом, сказать, что это просто шутка: что нет никакой жены, нет детей и что этот ухмыляющийся мудак, ранивший её в самую душу, которую она так по-детски щедро и наивно открыла нараспашку, вовсе не я.
Да, я все это знал и заранее предвидел. Вот только не думал, что заноет так в груди, сожмется до невозможности сделать вдох от одного взгляда в эти, полные слёз, глаза, в которых прямо в эту секунду что-то медленно угасало.
Впрочем, не «что-то», а ребёнок. Наивный, доверчивый, чистый ребенок, готовый подарить всего себя без остатка. И так мерзко становиться, так противно от самого себя, от того, насколько меня изуродовали такие же уроды, как я сам. А ведь когда-то последнюю рубашку отдавал, наизнанку выворачивался ради тех, кому верил, ради тех, кто меня же потом за три копейки и продавал.
Перед мысленным взором проносятся все те предательства, которые превратили меня в того, кто я есть теперь: Колька, с которым я чуть ли не с пеленок дружил, который, стоило только почувствовать запах денег, кинул меня на них, так подставив, что я потом в реанимации лежал с ножевым ранением и пробитой башкой. Светка – моя первая «любовь», травившая всю беременность ребенка какой-то дрянью, чтобы спровоцировать выкидыш, а в оконцовке, сделавшая нашего сына инвалидом.
Нам было по семнадцать лет и мы, естественно, не планировали становиться родителями. Но раз так получилось, я готов был взять на себя ответственность и за ребёнка, и за неё. Для меня не было ничего невозможного. Я забил на фазанку, на бокс, в котором у меня были очень хорошие успехи, и один из лучших тренеров России, заметив меня на одном из турниров, звал тренироваться к себе в Москву. Я забил на все перспективы, чтобы стать отцом. Уже в те годы во мне был этот, не поддающийся никакой логике, родительский инстинкт. Я готов был стать уродом для всего мира, кроме своих детей. Светка же, не имея ни перспектив, никаких мало-мальских интересов и планов, не смогла быть даже просто человеком. Она, конечно, заботилась о Ваньке, пока я пахал и отдавал всё им. Но потом, когда стало известно, что у него ДЦП, меня, как раз, в это же время призвали в армию, она просто взяла и сдала моего ребенка в детский дом, а сама свалила в Питер, думая, что я ее там не найду.
Я нашел. Как только получил письмо от мамы, послал к черту службу, сел на первый же поезд и помчался, сам не зная, что буду делать. В тот момент со мной творилось что-то невообразимое. Я от отчаянья и ужаса на стены лез. Мой беспомощный Ванька в детском доме! С обозленными на жизнь, безразличными до всего, чужими тварями, которые выгнали меня взашей, когда я сразу с поезда помчался, чтобы увидеть своего ребенка. Я рвался, как ненормальный, кидался драться, поднял такую шумиху, что естественно, меня тут же забрали в отделение милиции. Мама потом со слезами умоляла успокоиться, просила не делать глупостей, а я не мог, у меня внутри все горело, жгло раскалённым огнем.
-Мама, пожалуйста, помоги, я не знаю, что мне делать, - не выдержав, разрыдался я, как ребёнок. Это был первый и последний раз, когда я о чем-то просил в своей жизни.
Мама сцеловывала с моих щек слезы, обещая:
-Я помогу, сынок, мы обязательно заберем Ванечку, только пожалуйста, я тебя прошу, родной мой, не делай глупостей! Я понимаю, что у тебя болит, что тебе очень плохо. Знаю, сыночка, все знаю, но, пожалуйста, пожалей маму. Не губи себя и свою жизнь из-за тех, кто этого совершенно не стоит. Просто потерпи, время все расставит по своим местам, не надо делать это самому.
Я тогда пообещал ей, что потерплю, но увидев Светкину подружку, снова бешенством накрыло, а когда она еще рассказала про то, что эта сука всю беременность травила Ваньку, вообще с катушек слетел. Стряс с нее адрес, наскреб денег на билет в один конец, и поехал «расставлять всё по местам».
Расставил в тот же вечер по приезду, превратив «первую любовь» в инвалида, как она превратила моего сына. И нет, я ни разу об этом не пожалел, и никогда не стыдился, что поднял руку на женщину. Для меня она не была ни женщиной, ни человеком, ни животным, потому что даже они заботятся о своем потомстве. Но что удивительно, людская мораль и законы почему-то прощали ей бессердечие в силу возраста и глупости, а мне – в силу того, что я любил всей душой своего ребенка – нет. Именно поэтому я чихал и на законы, и на мораль.
Конечно, следующий год мне пришлось не сладко, меня разыскивали менты и за уклонение от службы, и за умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, и так – по мелочи, но я выкарабкался. Жизнь потихоньку наладилась: мать собрала все документы на Ваньку, с Михалычем расписалась, чтобы не отказали в опеке, я бы на тот момент ее ни за что не получил, поэтому делал единственное, что мог - крутился, как белка в колесе, зарабатывая копеечку. Помню, каким-то неведомым чудом достал и кроватку, и коляску, тогда еще процветал товарный дефицит, Зойка подключила своих подружек, и они быстренько обновили ремонт в квартире: покрасили, побелили, обои новые поклеили. В общем, мы вовсю готовились. А потом какая –то тварь не доследила, и Ванька, подавившись пластмасской, умер от удушья. И всё… Во мне что-то окончательно надломилось, и я утратил всякую человечность. Меня больше не трогали ничьи проблемы, горе и слёзы. Существовали только мои желания и потребности моей семьи, и я шел по головам, чтобы удовлетворить их.
Эти воспоминания привычно вызывают злость и ненависть. Смотрю на Настьку и начинаю закипать. Я не собирался ее жалеть. Нет. Я собирался ложками жрать ее красоту, молодость, наивность. Трахать её, ломать, заставляя прогибаться, портить, развращать – так и только так, но не жалеть. Потому что меня жизнь била в сотни раз сильнее и ни разу не пожалела. И нет, это не озлобленность, это просто жизнь, где каждый сам за себя и за то, что ему дорого. Поэтому, когда неловко извинившись, она сбегает в туалет, я иду следом, чтобы окончательно расставить все точки над «i», чтобы даже на эмоциях она побоялась мутить воду.
Стучусь в запертые двери, в ответ - тишина, даже вода не журчит. Стучусь снова.
-Я сейчас, - раздается ее надтреснутый голос и приглушенный всхлип, задевающий меня за живое, что вызывает еще большее раздражение и злость.
-Открывай, - бросаю небрежно. Она молчит. Я же дергаю ручку и уже громче цежу. – Открывай, сказал!
-Пошёл на хрен! – четко, чуть ли не по слогам выговаривает она.
-Что? – вырывается у меня изумленный смешок.
-Что слышал!
-Ты охренела там что ли?
-Смотри, как бы тебе не пришлось охренеть, - выдает с намеком, чем окончательно выводит из себя. Наплевав на все, со всей дури бью плечом в дверь, выбивая давно сломанный, хлипкий замок. Настька с глазами, полными ужаса, отскакивает к противоположной стене.
-Что ты творишь? – выдыхает дрожащим голосом, когда я подхожу к ней вплотную. От бешенства ни черта не соображаю. Просто клокочет где-то в груди и хочется выплеснуть. И я выплескиваю, понимая на задворках сознания, что несет меня куда-то не туда.
-Слушай сюда, гадина малолетняя, еще одна угроза или хоть один намек Ольке и кому бы то ни было, и я тебе обещаю, ты пожалеешь! Впредь, чтоб я не слышал от тебя никаких «ты»! Поняла меня? – рычу прямо в испуганное, совсем юное лицо, на котором впервые за две недели нашего знакомства замечаю легкий макияж: песочно – золотистые тени, красиво сочетающиеся с ее изумрудными глазами, едва заметные персиковые румяна на пухлых щечках и слегка съеденная неброская помада на соблазнительных губах.
В это мгновение понимаю, что это все было для меня. Девочка готовилась, ждала встречи. В очередной раз становится тошно, и я отступаю. Она же прикусывает задрожавшую нижнюю губу. И без того заплаканные глаза наполняются слезами, и уже в следующую секунду они крупными дорожками стекают по щекам. Она же, будто не замечая их, смотрит на меня, и столько в этом взгляде разочарования, столько презрения, осуждения, что я не выдерживаю, отвожу свой. У нее вырывается горький смешок, а потом она отправляет меня в нокаут спокойным, абсолютно безжизненным голосом.
-Не волнуйтесь, Сергей Эльдарович, такой кусок дерьма, как Вы, не стоит того, чтобы о нем даже намекали!
Не знаю, как бы я отреагировал на это заявление, за спиной вдруг раздался голос Ольки:
-О! А вы чего тут делаете?
Мы с Настькой одновременно вздрагиваем и быстро переглядываемся, словно два сообщника, застуканные на месте преступления.
-Я сам, - произношу одними губами, она опускает взгляд в знак того, что поняла, и торопливо вытирает слезы, а после мы, как по команде поворачиваемся к Ольке, натягивая на лица маску непринужденности.
-Да замок заклинило, пришлось выбивать. Говорил же, чтоб мастера вызвали, - проворчал я, словно старый дед. Вот только Ольку это ничуть не убедило.
-А выбивать-то зачем? – недоуменно воззрилась она на меня. Но прежде, чем я дал волю раздражению, Настька, как ни странно, пришла мне на помощь.
-Ну, ты же знаешь, я боюсь замкнутых пространств. Запаниковала немного, Сергею Эльдаровичу пришлось меня спасать, - выдала она со смущенной улыбкой и прямо так натурально покраснела, что мне захотелось ей поаплодировать.
Ай да Настенька, ай да умница!
Но вместо этого добавил для пущей убедительности:
-Не немного, девочка, а в пору к мозгоправу обращаться. Я думал у тебя припадок.
-Папа! – возмутилась Олька.
-Что папа? Слышала бы ты, как она истерила, - вошел я в роль.
-Ой, иди уже, - отмахнулась дочь и переведя обеспокоенный взгляд на Настьку, поспешила к ней. – Сластёнчик, ты как? Нормально всё?
Меня это «Сластёнчик» резануло. Как бы по-идиотски не звучало, но я не хотел, чтобы кто-то звал ее также, как я, даже если этот кто-то - моя дочь.
-Нормально, Олюнь, - шмыгнула Настька носом, заставляя меня поморщиться.
Всё-таки не надо было мне на неё наезжать. Девчонка она не глупая, без моих напутствий всё поняла бы, в чём я убедился уже в следующее мгновение.
-Пойдём я тебе ликёрчику накапаю, - приобняв ее, мягко предложила Оля, но Настька, тяжело вздохнув, покачала головой.
-Не могу, коть, мама позвонила, нужно домой срочно ехать.
Она, конечно же, врала, но меня это более, чем устраивало. Её присутствие действовало на нервы. Поэтому удовлетворившись таким ответом, я уже хотел заняться своими делами, как дочь вдруг воскликнула.
-Вознесенская, да ты издеваешься?! Я всю ночь не спала, думала, что и как, а теперь ты хочешь опять меня продинамить? Пожалей своего мужика: он исчешется, изыкается и у тебя будет веселое свидание!
Пожалуй, я бы посмеялся, но обернувшись, встретился с Настькой взглядом, и понял, что просто-напросто размазал девчонку, став свидетелем этих подробностей. Она стояла бледная, как полотно, и силилась выдавить улыбку. Такая беззащитная, совсем юная еще, что я почувствовал себя самым, что ни на есть куском дерьма.
За живое задевали ее попытки сохранить гордость. Наизнанку выворачивали. Ведь, как бы там ни было, а я всё же проникся этой девочкой: её не испорченностью, её теплотой, принципами, мечтами… Нравилась она мне. Вся нравилась. Даже когда врала, потому что врать совершенно не умела. Вот и сейчас опустила бегающий взгляд, и теребит нервно браслеты на руке, покусывая губы. А мне и смешно, и леща себе отвесить хочется. Ведь как все могло быть просто, если бы я озадачился причинами этих, забавляющих меня, ужимок. Но поздно пить боржоми, когда почки отлетели.
Тяжело вздохнув, разворачиваюсь и молча выхожу из туалета. Ни к чему унижать девчонку еще больше. Я вообще не должен был этого всего слышать и видеть её такой… От досады и эмоционального раздрая разве что зубами не скреплю. Черте что!
С одной стороны, хочется, чтобы она убралась без лишнего шума и больше никогда не появлялась передо мной, не взывала к моей совести и не угрожала покою, а с другой – это, как упавшее с палочки, охрененно - вкусное мороженное, которое ты едва успел попробовать. Обидно, блин. Да что там? Ломает. Так, сука, ломает, что хоть на стену лезь. Хорошо, что она Ольке не успела ничего рассказать, а то вообще был бы п*здец.
***
-Пап, подожди, - отвлекает от идиотских мыслей бегущая следом дочь. Обернувшись, недоуменно приподнимаю бровь в ожидании пояснений. И они тут же следуют. – Можно послезавтра соберемся с ребятами у нас? А то ты же сегодня уезжаешь, а потом у вас там какой-то вечер…
Она невинно хлопает ресничками, словно они тут в домино собираются играть, а не раскулачивать мой бар с коллекционным бухлом и трахаться по углам. И меня это впервые бесит, а не веселит. Особенно, когда Настька выходит из туалета, и привалившись к стене в ожидании Оли, устремляет задумчивый взгляд в окно. Представляю, как она будет заливать разочарование среди всей этой Олькиной шантропы; как все эти голодные щеглы будут пускать на нее слюни, и начинаю закипать.
-Нет, не «можно», - произношу прежде, чем успеваю обдумать.
-В смысле? – обалдело застывает дочь, не ожидав такого поворота событий.
-В прямом! – отрезаю раздраженно, встретившись с Настькиным презрительным взглядом.
-Но, пап…
-Я всё сказал. Здесь, чтоб никого не видел! – чеканю, недвусмысленно глядя в зеленые глаза. Настя тяжело сглатывает и отводит взгляд, я же разворачиваюсь, чтобы уйти. Но тут, как назло, из-за поворота появляется Ларка.
-Что происходит? –в момент оценив ситуацию, спрашивает обеспокоенно.
-Не знаю, кто-то, видимо, не с той ноги встал, - язвит дочь.
-Поговори мне еще! - бросаю, не оборачиваясь.
-Больно надо, - огрызается она и намеренно громко стучит каблуками по паркету. – Пойдем, Насть.
-Ты чего рычишь на всех? – удивленно приподняв бровь, интересуется жена, когда мы остаемся одни.
-Ничего. Где черная папка, которую я вчера привез? – не в силах унять злость, выплескиваю ее на жену. Ларка в должниках не остается и тут же заводится.
-Вот если бы ты не раскидывал свои вещи по всему дому, ты бы знал…
-Я и знаю! Это с твоими порядками хер че найдешь. Я ее вчера оставил в спальне на тумбе, сейчас она где?
-Где ей и положено быть – в кабинете.
-На положено, знаешь, что наложено?!
-Ну, у тебя –то, конечно. Ты вообще на всё и на всех клал.
-Ой, не начинай-а, - поморщившись, отмахнулся я и направился в кабинет, Ларка зачем-то пошла следом.
Впрочем, как только мы вошли, причина стала, более, чем очевидна. Остановившись возле камина, она сложила руки на груди и не скрывая злости, процедила:
-Что это?
-«Это» – это что? – обнаружив, наконец, папку, бросил я на автомате, ища нужный документ.
-Вот это убожество, - выплюнула Лара, ткнув в Настькин подарок, висящий над камином. Меня этот высокомерный плевок почему-то царапнул. Отложив документы, перевел холодный взгляд на жену, и добавив в голос, как можно больше яда, издевательски оповестил:
-Твой муж, если ты не заметила.
-Я заметила, - съязвила она. – Более кошмарной попытки впечатлить я еще не видела!
-Ну, ты же под впечатлением, значит, попытка удалась, - насмешливо парировал я, доводя ее до бешенства.
-Думаешь, это смешно?
-Просто не пойму, в чем твоя проблема. Хочешь поспорить об искусстве или что?
- Я хочу, чтобы ты свое бл*дство напоказ не выставлял. По-твоему, я совсем дура что ли?
-По-моему, у тебя паранойя.
-Паранойя?! – вскричала она. – Засосы у тебя на шее – это тоже у меня паранойя?
Черт! А я думал, крем помог, и она не заметила.
-Ну, я же не психиатр, чтобы диагнозы ставить, - развожу руками, не видя смысла оправдываться. Впрочем, я никогда и не оправдываюсь. И Лара это прекрасно знает, поэтому мне совершенно не понятно, чего ради поднимает больной для себя вопрос.
Хочет побыть жертвой? Видимо, так и есть: глаза горят, побледневшие от негодования губы жадно хватают воздух, а пальцы бессильно сжимаются в кулаки.
-Какая же ты… скотина, Долгов! – помедлив, с чувством выплевывает она. – Мерзкая, ублюдочная скотина!
-Напомни мне об этом в следующий раз, когда будешь также, как вчера орать подо мной, – не могу удержаться от сарказма. Ведь Ларка наверняка сразу по приезде заметила и картину, и засосы. Так какого хера только сейчас заверещала? Где вчера была ее гордость?
А я знаю «где», именно в том месте и была, потому что так было удобней: сначала потрахаться, поиграть в воссоединение семьи, а потом только закатить скандал. И я всегда презирал ее за приспособленчество, за эту игру в «любовь долготерпящую и жертвенную».
Ни хрена это никакая не любовь. Удобство, привычка, нежелание менять что-то, но не любовь. Когда что-то чувствуешь, держать это в себе невозможно. Я это знаю, потому что у меня были люди, которых я любил и которые меня предавали. Я мог их понять, мог даже простить, но после находиться рядом и видеть не мог. А вот, когда насрать - тогда и жрать за одним столом, и спать в одной постели за милую душу. Так что пусть оставит свои эти спектакли для других зрителей, я же, как Станиславский – «Не верю!». Слишком жалкое зрелище.
Видимо, поняв это, Ларка тут же переменилась в лице и взяв себя в руки, процедила:
-Убери это уродство!
-Мне нравится.
-А мне нет! Я не собираюсь смотреть на бесталанные потуги твоих бл*дей!
-Не смотри, дверь прямо по курсу! – прорычал я, едва сдерживаясь, чтобы самому не вышвырнуть Ларку. Достало все до невозможности!
К счастью, она больше ничего не стала говорить, поняв, видимо, что бесполезно. Хлестанув взбешенным взглядом, развернулась на каблуках и хлопнув со всей дури дверью, покинула кабинет.
Я же облегченно выдохнул, и откинувшись в кресле, закурил, пытаясь понять, какого вообще хрена со мной творится: на кой сдался этот Настькин подарок – отстаивать его еще с пеной у рта? Что за упрямая, баранья натура? Но разбираться в собственных задвигах не было сил. Выжало до нитки.
Не день, а дурка на выезде. Еще и Можайский этот - сука, исподтишка начал воду мутить. Поэтому необходимо было выкинуть из головы всякий бред и заняться, наконец, работой, что я и сделал, позвонив Зойке, дабы решить ряд вопросов.
За разговором проблемы личной жизни быстро отошли в сторону, и я полностью сконцентрировался на делах. Только, когда мы обсудили все насущные вопросы, я взглянул на свой портрет в лучах рассвета и спокойной глади озера, и вспомнил, что хотел отдать распоряжение, чтобы собрали на Настьку досье. Я, конечно, не сомневался, что проблем с ее стороны не будет, но узнать о ней побольше считал не лишним. В конце концов, она подруга моей дочери, а мне известно только то, что познакомились они в церковном лагере, и что живет она в Москве, все остальное прошло как-то мимо ушей.
-Зой, позвони Мирошниченко, мне надо досье на Вознесенскую Анастасию Андреевну, - попросил я сестру, так как самому звонить начальнику службы безопасности было в лом.
-А ты что, потерял его? – вдруг огорошила она меня.
-В смысле? Ты когда уже успела нарыть?
-Как когда? Сразу. На Можайского собрали абсолютно полное досье чуть ли не до семиюродных братьев. Ты что, не дочитал его до конца?
-Подожди –подожди. А причем здесь опять Можайский? – повысил я голос, еще ничего не понимая, но уже нутром чуя, что сейчас меня шарахнет. И точно. Шарахнуло. Так шарахнуло… Со всей дури.
-Как причем, Сережа?! Это его падчерица! – чуть ли не по слогам отчеканила сестра и тут же с подозрением уточнила. – Стой, а почему ты тогда спросил?
Поскольку я знал, что ей потребуется всего секунда, чтобы сложить дважды два, то сразу перешел к главному вопросу.
-Ей есть восемнадцать?
-Так это твоя художница? - одновременно со мной выдохнула сестра и тут же заорала. – Твою мать, Сережа! Да твою же мать! Как таким дебилом можно до сорока лет дожить?
-Не ори и мать не трогай!
-Не орать? А что мне, бл*дь, делать? Ты вообще понимаешь, во что нас впутал? Ты понимаешь, что сейчас начнется?
-Прекрати истерить! – рявкнул я, хотя у самого адреналин в крови зашкаливал. Пахло жаренным, сильно пахло, и сестра с успехом растравливала это ощущение.
-А как мне не истерить, Сережа? Как не истерить? Думаешь, она случайно оказалась в то же время и в том же месте, что и ты? Думаешь, так бывает? Ты и падчерица твоего конкурента? Серьезно?
-Ну, та встреча в любом случае череда случайностей… - начал было я, но сестра уже вошла в раш.
-Да неужели?! Как будто так сложно внедрить сюда свою крысу и следить, кто и куда пошел.
-Даже если и так, я с ней не спал, так что можешь успокоиться, - раздраженно отрезал я, пытаясь проанализировать весь этот дурдом, вот только ни черта не получалось, Зойка продолжала паниковать.
-Да какая уже, нахрен, разница, спал ты с ней или нет! Им достаточно будет одной зацепки, чтобы обвинить тебя в изнасиловании или еще какой-нибудь херне. А поскольку, я уверенна, они специально подкладывали её под тебя, зацепку они найдут, даже не сомневайся. Ты ведь с ней разбился на машине? С ней?
-Ну, с ней. И что?
-А то! Вот увидишь, из этого вполне можно слепить хорошую историю о том, как ты вывез ее за город, а она сопротивлялась, ты не справился с управлением, вы слетели с трассы, после ты ее изнасиловал, а поскольку она падчерица губернатора, шум будет стоять до потолка. И то, что ей уже есть восемнадцать, сути не меняет!
-Господи, что ты несешь?! Она просто девчонка, а не какая-то Мата Хари, - вырывается у меня обессиленный смешок, хотя не смешно ни разу. Перед глазами проносится нелепое знакомство, потом тот ожог, встреча ночью, намеренное превышение скорости, попытки отсосать мне…
Зацепок и в самом деле более, чем предостаточно, чтобы состряпать историю и при этом не слишком девочке испачкаться, вот только я не верю. Не верю и все! Не умеет Настька врать, недоговаривать -да, но не врать так в наглую.
Видимо, что-то такое я сказал вслух, потому что сестра, тяжело вздохнув, резюмировала:
-Она, может, и просто девчонка, Серёжа, но Можайский – жадный до власти и денег ублюдок. Если, не дай бог, он узнает, что у тебя с его падчерицей была какая-то связь, поверь, у него хватит рычагов давления, чтобы превратить эту девчонку в кого угодно ради своей выгоды.
С этим я поспорить не мог, но поскольку в отношении Насти для себя уже все решил, то проблемы особой не видел. Оставалось только что-то решить насчет их дружбы с Олькой.
Вот только что?
Запретить?
Оля без сомнения взбунтуется и пошлет меня. Но и позволить – слишком большой риск. Прежде всего, риск для меня.
И я отчетливо понимаю это, наблюдая из окна, как Настька подходит к приехавшей за ней машине. Золотистые волосы развеваются на ветру, юбчонка при каждом шаге дразняще ползет вверх, приковывая взгляд к ее обалденным ногам, от которых у меня в очередной раз дух захватывает и в штанах становиться тесно, стоит только представить, что уже ночью мог быть между этих космических ножек…
Гребанная папка! Если бы не она…
Да, вопреки всем запретам и непреодолимым «но», я всё также хотел эту девчонку. И теперь не знал, что с этим желанием делать, ибо всегда считал, что лучший способ избавиться от искушения – поддаться ему. Вот только поддаваться нельзя. Никак нельзя.