Глава 3

«Края бездны сомкнулись, дышать нечем. Стоишь на дне и понимаешь – слишком поздно.»

              К. Макколоу «Поющие в терновнике»

«Все в жизни возвращается бумерангом!» – вечно грозит мне Ларка в припадке бешенства.

Не то, чтобы я не верил в эту заезженную хрень, просто конкретно в случае моей жены не видел смысла опасаться. Даже, если она решит в отместку гульнуть, вряд ли меня это заденет или как-то впечатлит. Ну, нарушится привычный порядок, придётся заняться делёшкой – все это, конечно, утомительно, но не смертельно.

Однако бумеранг он на то и бумеранг, чтоб попадать четко, куда надо.

Смотрю на суетящегося возле мангала зятька и едва сдерживаюсь, чтоб башкой его в этот мангал не сунуть.

Если бы не Дениска, не отходящий от меня ни на шаг, прибил бы гада. Одно дело подрюкивать какую-нибудь молодуху на досуге, другое – завести себе на стороне семью с двумя детьми. И о чем только баран думает?

Я, когда увидел вчера, глазам не поверил. Первой мыслью было пристрелить к чертям собачьим вместе с новой семейкой. К счастью для Жеки, слишком торопился на заседание совета директоров, иначе мы бы сегодня не на барбекю собрались, а на его похоронах.

За ночь, конечно, эмоции немного поутихли, я переварил ситуацию и решил, не гнать лошадей. Но с этой мусорской морды ещё обязательно спрошу. Похер мне на двойные стандарты и всякое «а сам-то», моя сестра не для того объехала столько репродуктологов и чуть в психушку не загремела в попытках родить ребёнка, чтоб этот мудила давил на самое больное.

Потрахивал бы тихо – мирно кого-то, слова бы ему не сказал. Что уж я не понимаю что ли, как оно бывает?! Но дети, да ещё не просто залет, а аж целых два! Нет, так просто я этого не оставлю. Хотя объективно, чисто по-мужски понять могу.

Зойка совсем осатанела от денег и власти. Одни разговоры только о делах. Злющая, как собака, тощая, вечно всем недовольная, куда-то спешащая и замороченная. С такой женой не то, что трахаться, пересекаться лишний раз не захочешь.

«Самодостаточная», успешная баба – это, конечно, хорошо, и порой, восхищает, пока она не начинает превращаться в мужика в юбке. А каждая! Вот практически каждая на руководящих должностях заигрывается в начальника и забывает, что женщина это не только про макияж, сексуальное бельишко и маникюр с педикюрами. Трансы на Бич Роуд в Тае ухаживают за собой покруче любой тёлки, но с бабами их спутать можно отнюдь не поэтому. Просто они, как никто понимают, что женщина – это, прежде всего, ласка, нежность, понимание и уют. Не зря их там называют женщинами высшего сорта.

У Зойки же напрочь атрофировалась не только женственность, но и человечность. Я совершенно перестал узнавать свою сестру. Какая-то зомбированная машина -убийца. Деньги, сделки, схемы, махинации, откаты и снова деньги, сделки, схемы, махинации, откаты. Говорить о чем-то другом она просто – напросто разучилась.

Вот и сейчас вместо того, чтобы побыть с семьёй, вина выпить, расслабиться немного, висит на телефоне и талдычит о своём, расхаживая взад-вперёд, как невротичка, даже не подозревая, что за п*здец твориться у неё под носом.

 Впрочем, все к лучшему. Не время для грызни между собой. Дело принимает серьёзный оборот и не столько из-за Можайского, сколько из-за грядущих перемен в стране. Ходящие в кулуарах слухи об отставке президента и очередных играх семибанкирщины, не нравились мне от слова «совсем».  Нужно было ехать в Москву, разведывать обстановку и думать, в каком направлении двигаться дальше.

Примерно я, конечно, представляю, к чему все идет, и план у меня на этот случай готов. Я всегда знал, что из гонки мне позволят выйти только вперёд ногами, но рассчитывал, что это произойдёт не раньше, чем через пару лет. Придётся, короче, мобилизоваться, подчищать хвосты. И пока лучше семейные разборки оставить на потом.

Не хватало ещё, чтобы зятек, загнанный в угол, перекинулся к Можайскому. Все-таки, как никак, глава УВД края, а с этим в нынешних реалиях нельзя не считаться. Поэтому вместо того, чтобы дать волю гневу, гоняю с сыном мяч, вполуха слушаю Женькин трёп о весёлых ментовских буднях и жду смс от Настьки.

Если бы не её занятия по английскому, позвонил бы сам. Прошло уже три дня, а мы так ни разу и не смогли встретиться. То у неё какие-то спецкурсы, конец семестра и приставленная Можайским охрана, то у меня налоговая, подписание договоров, и прочий гемор.

 Так, если вдуматься, от зятька по степени дурости я, конечно, недалеко уехал – такой же баран, запиливший свои рожищи в самое пекло. Знаю, что проблем не огребусь, но… Тянет, сука. Манит с такой силой, что ни жрать не могу, ни спать, ни думать ни о чем, кроме моей Настьки.

Какой-то гон, словно впервые девку попробовал: кровь кипит, энергия бешеная, башка, будто пьяная и голод… Дикий, нестерпимый, от которого на третий день просто крышу рвет. Ощущение, словно не сорокалетний, перепробовавший все, что можно и нельзя, мужик, а вьюноша с эндокринной горячкой.

У меня так в пятнадцать не стояло, а тут просто напасть: только подумал и уже готов. Ларка ещё, как специально, купила Настькины духи. У меня чуть когнитивный диссонанс не случился, стоило учуять. Потом всю ночь не мог уснуть. Чувствовал Сластенкин запах, и перед глазами калейдоскопом её смущенная улыбка, робкие ласки, эти стыдливые, тихие стоны и нежное, до дрожи тягучее «Серёжа».

 Послушать себя со стороны: такая, прости господи, сопливая дичь, а я все равно лыблюсь, как блажной дебильсон, и хочу ещё.

Ещё в её ни черта не умеющий, но такой жаркий, влажный рот. Ещё в неё: горячущую, мокрую вхлам, до искр в глазах тугую, и только мою.

Что это, если не любовь?

Вполне вероятно, что долбо*бизм в квадрате.

Но попытки включить мозг, закончились тем, что этот пиндос выдал лишь одну, бесспорно «гениальнейшую» мысль: ещё ни с одной бабой мне не было так…

Как? А хрен его знает, ещё не понял. Но то, что «ни с одной» впечатляет, как ни крути. И будоражит настолько, что хочется послать все к такой-то матери, увезти эту мелкую занозу подальше от всего и всех, и как минимум, неделю не выпускать из койки.

Хорошо, что поездка в Москву так удачно совпала с Настькиными каникулами, а то бы я забил на всякое благоразумие и осторожность, и таки увёз бы куда-нибудь без спроса. Впрочем, так я и сделаю, если она мне сейчас напишет какую-нибудь туфту про то, что ей не разрешат или она не сможет отпроситься.

– Слушай, а может, мне с тобой поехать? – разомлев от вина, предлагает Ларка, привалившись к моему плечу.

– Конечно, поезжай, чего он там один будет, – поддакивает тёща.

– И правда, Серёнь, с женой – то веселее, – подмигнув, прячет Зойка за бокалом вина ехидную улыбку, прекрасно зная, что однозначно я буду не один.

Стерва, а не сестра!

– Не выдумывай, у меня дел по горло, – отмахиваюсь от Ларки. Она, естественно, начинает возражать, но я уже не слушаю. Телефон вибрирует входящим смс от Настьки.

Не обращая внимание на застывших в ожидании моего ответа родственников, выхожу из-за стола.

– Серёжа, я вообще-то тебе говорю? – бросает возмущённо Лара.

– Потом, у меня срочный разговор, – в очередной раз даю отмашку и, накинув куртку, выхожу на террасу.

Закурив, вдыхаю прохладный ноябрьский воздух, и звоню моей девочке.

– Дуньчик, ты уже дома?

– Ещё раз назовете меня так, Самурай ЭльдарАдович, и я отправлю вас в чёрный список, – мурчит она, не скрывая радости. На бэкграунде у неё играет какой-то чилаут, и гудят оживленные голоса, сразу становится понятно, что ни о каком доме речи не идёт.  И меня это, как ни странно, напрягает.

– Где ты?

– А мы с девчонками с курсов решили немного посидеть. Заехали в кофейню.

– Только с девчонками? – уточняю шутливо, хотя самому ни хрена не смешно и, прежде всего, от того, куда меня несёт. Настька же напротив – вовсю веселится и дразнится:

– Ну, конечно же, нет. Тут столько классных, обходительных мужиков: официанты, администратор, охрана. Думаю, и среди поваров мужики есть.

– Балалайка ты, – сделав затяжку, смеюсь, мысленно крутя себе у виска. – Лучше скажи, что насчёт того, чтобы поехать со мной послезавтра в Москву?

– А что тут говорить? Поеду, – отзывается она, не думая ни минуты. Поскольку я настроился на очередной гемор, то меня это несколько удивляет.

– Ну, мало ли? Может, с родителями какие-то сложности…

– Нет. Я, как раз, собиралась к папе. Так что возьму на завтра билет, и уже в Москве встретимся, – с энтузиазмом заверяет она, не позволяя мне раскатать губу. А ведь я только понадеялся, что обойдёмся без конспираций.

– Насть, ну, какой ещё билет?! У меня «фалькон». Кто тебя на частном самолёте увидит? Не выдумывай, пожалуйста! Вместе полетим.

– Серёж, я не выдумываю! Меня просто так никто никуда бы не отпустил – это, во-первых, а во-вторых…

Дальше я слушаю целый список доводов, почему нам лучше лететь по-отдельности.

Если бы я был агентом 007, идеальней девушки придумать было бы невозможно. Но поскольку я всего лишь привыкший к комфорту олигарх, то меня необходимость шкериться и действовать с оглядкой на людей, до которых мне нет совершенно никакого дела, просто бесит.

Естественно, мы спорим, но в итоге приходиться уступить, потому что по-другому эта мелкая трусишка не согласна.

– Бесишь ты меня, Настька, – резюмирую с тяжёлым вздохом.

– Это вы не по адресу претензии, Сергей Эльдарович. В конце концов, не у меня супруга и дети.

– Так вот и именно, что не у тебя.

– Ну, будешь свободным мужчиной – буду в твоём полном распоряжении в любое время, в любых локациях, – сообщает она приторно-ядовитым голоском.

– А-а, это типа у тебя тактика такая? – парирую насмешливо, не в силах сдержать сарказм, о чем тут же жалею.

– Нет, это типа у меня твоими молитвами такая жизнь! – отрезает она и бросает трубку.

Поговорили, называется!

Нет, я все понимаю, но она теперь что, на постоянке будет мне мозги выносить?!

На хер мне вообще это надо? Мало что ли вокруг красивых, молодых, умных девок, знающих, когда вовремя рот закрыть?

Да до х*я, я вам скажу. До х*я! Только успевай уворачиваться. Нет же, втюхалась мне эта малолетняя паскуда, теперь нянькайся с ней!

Не знаю, сколько я так кипел, бродя туда – сюда, скуривая одну сигарету за другой, но в конечном счёте эмоции схлынули, и я перезвонил Настьке.

– Успокоилась?

– Успокоишься тут, – отзывается она с невеселым смешком.

– Не злись, маленькая.

– Я не злюсь, Серёж, просто… соскучилась сильно.

– Я тоже соскучился. Хочешь, приеду за тобой и сегодня же улетим в Москву?

– Хочу. Но я с охраной. Давай уж, потерпим денёк, зато потом без всяких нервяков проживем неделю.

– Иногда мне кажется, что это тебе сорок, а мне – восемнадцать, – в который раз поражаюсь её благоразумию.

– Тебе бы я точно больше не дала.

– Чёт как-то звучит не очень воодушевляюще, – подкалываю её. Настька, сообразив, что сказала, начинает смеяться.

– Ну, как говорится, если каждому давать – поломается кровать.

– И не только кровать. Ноги, например, ещё, шея, – предупреждаю шутливо.

– Ужас. Ладно, давай закругляться, а то девочки на меня уже косо смотрят, весь вечер на телефоне.

– Лады, напиши, как приедешь домой.

– Хорошо, целую тебя.

– И я тебя, малышка.

Закончив разговор, закуриваю ещё одну сигарету и с удовольствием затянувшись, смотрю на загорающиеся в небе звезды. Хорошо так…  Пока за спиной не раздаётся Ларкин ядовитый смешок:

– Вот значит, каких у тебя «дел по горло».

Приехали… Только её истерик мне для полного комплекта не хватало.

Теперь вот выкручивайся, импровизируй, воображение напрягай.

Если честно, в падлу как-то.

Ну, а что делать?

Что делать – ах, что делать… Тоже мне, Гамлет, принц Датский, недорезанный. Думать надо было головой, а то ишь любовь у него.

Кое-как сдерживаю крутящий на языке мат и, втянув с шумом воздух, поворачиваюсь к Ларке.

Несколько долгих секунд она смотрит мне в глаза. Не знаю, что пытается высмотреть, но меня эта попытка пристыдить раздражает.

Потому что да, как ни крути, не красиво. Не люблю я без особой надобности жену обижать. Но, мать её так, она же упорно лезет на рожон.

Вот чего, спрашивается, добивается? Для чего следит, подслушивает? Какой в этом смысл, если в конечном счёте, все равно проглотит и сделает вид, что ничего не было?

– Ну, и что ты хочешь от меня услышать? – не щадя, спрашиваю прямо.

А какой тоже смысл церемониться?! Сама выпрашивает, у меня же корчить из себя артиста погорелого театра нет настроения.

К счастью, Ларка не ахает в притворном возмущении. Ухмыляется зло и подходит почти вплотную, продолжая сверлить меня пристальным взглядом.

– От тебя, Долгов, ничего, – язвит, растягивая губенки в наигранной улыбке. – Просто шалаве своей объясни, чтоб незаметней была и когти при себе держала, а то смотреть тошно на эту пошлятину.

Она недвусмысленно переводит взгляд на мою шею. Я же впервые, как ни странно, соглашаюсь с её претензиями, ибо так демонстративно палиться – совсем уж наглость. Правда, следующая фраза тут же на корню убивает мою, не ясно каким чудом проснувшуюся, совесть.

– Да и тебе советую поостеречься, пока я не подала на развод, и не продала свои десять процентов Назарчукам. Посмотрим тогда, как ты запоешь, когда у них будет контрольный пакет акций.

Охренел ли я? Не то слово.

Нет, Ларка мне всегда чем-то грозила, а уж разводом так вообще – хоть рингтоном ставь на её имя. Но никогда в ее угрозах не было ни единого намёка, что однажды она может ударить в спину.

Поэтому это наглое заявление, да ещё именно тогда, когда против меня все шакалье сбилось в стаю, выводит из себя настолько, что от накатившего волной бешенства перед глазами начинают полыхать красные всполохи.

– Твои десять процентов, значит? – вкрадчиво уточняю, оскалившись. Ларка, взглянув на мою перекошенную рожу, бледнеет. Видимо, сообразив, наконец, что зарвалась, но остановить во мне тикающую бомбу уже не под силу даже мне самому. – А ты ничего не попутала? Тебе может напомнить, кто эти десять процентов заработал и почему тебе дал?

– А может, тебе напомнить кое – что? – огрызается дрожащим голосом и окончательно выводит меня из себя. – Не помнишь, чью квартиру ты продал, чтобы купить акции своего проклятого завода?

Если меня можно было довести чем-то до неконтролируемого состояния, то это была именно та самая тема. Тема сыгравшая, можно сказать, роковую роль в нашем браке.

– Та-ак, и чью же квартиру я продал? – тяну, едва сдерживая клокочущий в груди гнев.

– Не прикидывайся. Ты моей матери и её сёстрам за бабушкину квартиру копейки заплатил. Так что, да, мои! И не жалкие десять, а как минимум двадцать пять процентов!

– Да ты что?! – взрываюсь гомерическим хохотом и тут же, захлебнувшись многолетней злобой двадцатилетнего пацана, которого на*бывала собственная теща, ору. – Ты, тварь такая, охренела что ли совсем? Копейки я им заплатил…

– А что, не так что ли было? – орёт Ларка в ответ.

– Да откуда ты можешь знать?! Ты, бл*дь, всю молодость проспала на ходу, пока я ишачил, как проклятый! Похеру тебе было до всего! Лишь бы тебя не трогали.

– О, не волнуйся, из тебя такое говно лезло из-за этой квартиры, что спать на ходу, как ни старалась, не получалось. Ты же каждый день, сука, мне нервы мотал! Обманула его теща, понимаешь ли, бедненького. Да ты себя слышишь вообще? Кто тебя, морду беспредельную, мог обмануть?

– Ты – идиотка просто, поэтому ни черта понять и не можешь! Я к твоей матери относился, как к семье! Если бы знал, что она – такая алчная тварь, конечно, не церемонился бы, но мне было двадцать три года! Я ни черта не знал в этой жизни, кроме того, что чужие могут меня обмануть. Вот только оказалось, что свои делают это с особой наглостью, –  усмехаюсь, вспоминая весь этот дурдом и себя – наивного дуралея.

Я ведь и правда верил их семейке. А история довольно банальная: я начал зарабатывать, но не столько, чтобы сразу купить квартиру. У тещи же, как раз, умерла мать, и оставила ей на троих с сестрами двушку. Подумав, я решил, что родня пойдет навстречу и согласится продать ее мне в рассрочку. Денег в стране ни у кого не было, купили бы ее не скоро, а жить на что-то надо было. За полгода, крутясь, как белка в колесе, я выплатил доли тещиным сестрам. Да, не всегда деньгами. Техникой, мебелью, машинами, шмотками… Что получалось урвать – тем и платил, но это были не «копейки», поэтому Ларкины тетки без претензий переписали свои доли.  Казалось бы, можно выдохнуть. Уж с тещей -то проблем не возникнет. Все-таки, как- никак, родная дочь и внучка будут жить, но не тут-то было. Эта сука, впервые почувствовав запах денег, начала мутить воду и требовать каждый раз еще, и еще. Я бы послал ее на хер. В конце концов, никому бы она свою долю не втюхала, но именно в это время началась вся эта песня с приватизацией предприятий, и надо было рвать когти, покупать акции. Я чувствовал, что дело выгорит и должен был срочно продать квартиру. Очень удачно нашелся покупатель, но эта тварь, решив содрать с меня побольше денег, просто встала в позу – не продам и все тут. Сколько я потратил нервов, денег, времени – не описать. И после этого Ларка будет говорить, что я должен ее семейке? Похоже, мне в свое время не с лестницы надо было ее мамашу с папашей спустить, а пристрелить к чертям собачьим, может, тогда бы, наконец, до нее что-то дошло, и она не кривила бы передо мной лицо, язвя:

– Ой, боже ты мой, как же ты себя любишь, Долгов! Как же ты себя жалеешь! А ничего, что тогда инфляция за инфляцией была? Поэтому мама и назначала каждый раз новую сумму …

– Да неужели?! – иронизирую, заводясь с еще большей силой. – А ничего, что ты – ее дочь? Ты вообще представляешь, чтобы мы с тобой у Ольки какие-то деньги требовали и не за квартиру даже, а за сраный клочок, который нам в принципе не нужен?

– Не надо сравнивать наше положение с положением моих родителей! Они не обязаны были нам что-то дарить.

– А их никто и не просил. Я лишь хотел, чтобы мне продали эту чертову квартиру по рыночной цене. Но вместо этого твои суки-родители ободрали меня, как липку.

– Да потому что ты шлялся, как скотина! – взрывается Ларка. – Мама смотреть не могла, как я днями и ночами мечусь с ребенком, не зная, где ты, с кем и что вообще происходит: не убили ли тебя, не посадили…

– Ах, вот оно что?! – хохочу в голос, хотя самого трясет от бешенства. – Так с этого и надо было начинать!

– Что у вас тут происходит? Вы чего орете? – вклинивается Зойка, но я, не обращая внимания, продолжаю:

– А ты, значит, вспомнила мамашин успех и решила тоже так отыграться, да? Только вот перед тобой уже не двадцатилетний мальчик, ты учти…

– Так, я не поняла, что это значит? –  возмущенно вскрикивает теща, действуя на меня, как красная тряпка. Оборачиваюсь к застывшей толпе родственников, смотрю на их раскормленные за мой счет, наглые рожи и просто зверею.

– Это значит, что вы мне все осточертели, мрази! Собирайтесь, и валите на хер из моего дома! – ору не своим голосом, едва сдерживаясь, чтобы не дать каждому пинка под зад. – И ты тоже, – ткнув пальцем в Ларку, – собирай свои монатки и у*бывай вместе с ними. Будешь ты мне здесь еще условия ставить!

– И буду! И даже не сомневайся, акции твои продам Назарчукам! Ты мне за все ответишь, свинья! – орет она в ответ. Я же, сам не понимаю, как кидаюсь к ней. Она визжит, меня кто-то перехватывает, но я настолько не в себе от ярости, что уже не соображаю, что творю.

– Только попробуй, сука, хоть что-то с ними сделать, и я тебе клянусь, ты и вся твоя семейка без штанов у меня останетесь. И сына моего в ближайшие десять лет будешь на фотографии только видеть, поняла?!

– Да чтоб ты сдох, скотина! – захлебнувшись слезами, выплевывает Ларка и, оттолкнув мать, убегает. Теща начинает выть и причитать, тесть хватается за сердце. Сестра с Женькой крутятся вокруг меня, пытаясь куда -то увести.

– Да отвяжитесь вы! – рыкнув на них, отмахиваюсь и быстрым шагом иду в кабинет.

Падаю без сил на диван и, закрыв глаза, лежу так какое-то время. Внутри клокочет: злость, обида какая-то, занозой сидевшая во мне столько лет, да куча всего… Но потом как-то разом стихает, и я чувствую дикую усталость, и опустошение. Думать, насколько все неправильно и что дальше будет, совершенно не хочется.

Не знаю, сколько бы я так сидел, но тут раздается робкий стук в дверь.

– Пап, можно?

– Заходи, дочунь, – отзываюсь с тяжелым вздохом. Олька тихонько проскальзывает в кабинет и, недолго думая, устраивается рядом со мной. Обняв за пояс, кладет голову мне на грудь. Целую ее в макушку, прижав к себе, чтобы не свалилась с дивана, и чувствую, как потихонечку начинает отпускать.

– Пап, зачем ты так с мамой? – спустя какое-то время спрашивает дочь осторожно. Она с детства так делает: когда мы с Ларкой ругаемся, приходит, разговаривает с каждым по-отдельности, а после пытается помирить. И я всегда ради неё, ради её маленького, счастливого мирка, уступал и делал все, чтобы Ларка долго не держала зла, даже если и не был виноват по сути. Но сейчас настолько она меня выбесила, что даже ради детей нет никакого желания с ней контактировать. Возможно, надо успокоится, но пока даже слышать о ней не хочу.

– Дочунь, мы с матерью сами разберемся. Закрыли тему.

Дочь разочарованно поджимает губы.

– Не дуйся, мышонок. Лучше иди, скажи ей, что я сейчас сам уеду, пусть не дергается. И потом попроси Егоровну собрать мне чемодан, я послезавтра улетаю, пусть завтра с водителем пришлет, – поднявшись с дивана, прошу ее и начинаю собирать необходимые документы.

– Ты надолго?

– Дней на пять – семь.

– Я буду скучать, удачи в делах, и не переживай, ладно, – поцеловав меня в щеку, ласково сжимает она мою руку в неловкой попытке поддержать, и это, конечно же, не оставляет равнодушным. В горле застревает ком, притягиваю дочь к себе, обнимаю крепко, четко осознавая: что бы мы с Ларкой друг другу ни наговорили в порыве гнева, мы никогда не переступим ту черту, за которой наши дети будут вынуждены разрываться между нами, как между двух огней.

Через два дня эмоции утихли. Пришлось признать, что в очередной раз перегнул палку. Не стоило устраивать такой цирк. Кровь – не вода. Все мы, так или иначе, зависим друг от друга. Кто-то в большей, кто-то в меньшей степени. И хотя этим дармоедам – моим родственничкам полезно иногда встряхнуться, все же сейчас не самое подходящее время для выяснения отношений.

Но что уж теперь?

С такими мыслями обвожу сонным взглядом, творящийся вокруг меня развеселый п*здец, и понять не могу, за каким вообще хреном позволил этому зверинцу кобелировать у меня в самолете?!

А вот же…  заскочил на свою голову, чтоб время потом не тратить, в соседние медвежьи углы, и конечно же, каким-то чудесным образом набились попутчики, причем такие, что не откажешь. Мне в принципе и не жалко, пусть летят, все равно без Настьки скучно, но как-то так повелось, что если летишь компанией в бизнес – джете, то тяжелая пьянка с элементами цыганщины и бл*дства обеспечена. И ладно бы, нажрались да заснули, так нет же, все это сопровождается невыносимым воем на все лады под караоке, плясками до упаду, и, конечно же, похабенью.

Стандартных объектов паскудного вожделения два – стюардессы и секретутки. Только, если девки из команды вышколены и умело отбиваются, то пьяных дур второй древнейшей регулярно еб*т.  Опять же, хрен бы с ними со всеми. Я и сам часто бывал среди этого зверинца. Но то ли старею, то ли, правда, любовь. Хочется просто отоспаться перед встречей с моей девочкой, поэтому выставляю охрану возле первого салона, чтобы парочки не ломились прелюбодействовать в носовой туалет.

Правда, все равно выспаться не удаётся. В Москву прилетаю злой, как черт и сразу же еду сначала на встречу с правительственными говножуями, а после – за моей Настькой.

По дороге покупаю ей цветы, с удивлением осознав, что ещё ни разу ничего не дарил. Честно говоря, я вообще забыл, когда бабам делал подарки. Ну, так чтоб от души, а не на отвяжись. А тут вдруг настолько захотелось, что сам бродил растерянным додиком по цветочному магазину, не зная, что моей Сластенке может понравится.

От консультанши, как оказалось, толку тоже ноль: стоило ей только услышать «художница», как она начала грузить меня стереотипной дичью про ромашки, одуванчики и какую-то экзотическую по*боту типа плюмерий, стрелиций, альстромерий…

В итоге: из магазина вышел с букетом нежно-розовых роз в оформлении эвкалипта с повеселившим меня названием «Серебристый доллар».

Банально? Да и похер. Главное, что красиво и подходит моей Сластенке.

Подъехав к сталинке Настькиной бабки в Лефортово, выхожу из машины, и тут же из подъезда вылетает моя девочка с чемоданом наперевес. Даю охране знак, чтоб забрали багаж, а сам подхватываю эту светящуюся от счастья егозу. Наверное, со стороны кажусь тем ещё придурком: с букетом цветов, в дорогущем костюме и пальто, кружа молоденькую девчонку в кислотно-розовой крутке и рваных джинсах. Но мне плевать.

Сжимаю её в объятиях с такой силой, что она судорожно втягивает воздух, я же вдыхаю цветочный аромат её волос и едва сдерживаю горячую дрожь.

Хочу её. До ломоты хочу.

– Серёж, ты меня раздавишь, – шепчет она, нежно коснувшись губами моей щеки.

– Соскучился по тебе, маленькая, – сжав её напоследок ещё сильнее, позволяю соскользнуть на землю. Настька с улыбкой целует меня в кончик носа и, отстранившись, замечает, наконец, букет.

– Это мне? – ахает она восторженно и сложив ручки домиком прикрывает рот, словно не верит.

Смотрю на неё такую и отвешиваю себе мысленного леща. Все-таки придурок я: мог бы и раньше сообразить что-то. У неё ведь все впервые. Ей красиво хочется, с цветами, конфетками и походами в кино, а не шкериться где-то по квартирам.

Кивнув не столько ей, сколько самому себе, протягиваю букет. Настя нежно обнимает его, с улыбкой зарываясь лицом в лепестки, и так смотрит на меня из-под полуопущенных ресниц, что я вдруг, как пацан, смущаюсь.

– Нравится? А то не знал, какие ты любишь, – откашлявшись, неловко отвожу взгляд, отчего она, будто поняв все, улыбается ещё шире.

– Те, которые от тебя люблю, – погладив меня по щеке, заверяет тихо.

– Вот как…

– Угу, – втягивает с шумом запах роз и подмигнув, добавляет. – Но эти теперь самые любимые.

– Буду знать, – ухмыляюсь в ответ.

Без понятия, сколько мы так стоит, но, наконец, заметив, что на нас пялится весь двор и охрана, садимся в машину.

Настька смущенно смеётся. А у меня башку от неё снова сносит: от запаха её охрененного, от глазок горящих, от губ этих сочных.

Кажется, будто не неделя прошла, а целая вечность. Соскучился так, что сил нет.

Не выдержав, сгребаю рукой горловину её куртки, дёргаю на себя и жадно впиваюсь в удивлённо- приоткрытый рот. Облизываю её сладко – липкие губы. Она тут же обхватывает мой язык ими и начинает сосать.

 Медленно, со вкусом и так ох*енно причмокивая, что я просто дурею от похоти.

Хочу трахнуть её в рот до глубоких горловых звуков, кончить на эти нежные, пухлые губы. Чтобы так же, причмокивая, слизывала с них мою сперму.

От промелькнувших фантазий член каменеет. Подминаю Настьку под себя и, распластав на сидении, вклиниваюсь между длиннющих ног.

Моя девочка всхлипывает, выгибаясь мне навстречу.

– Серёженька, – шепчет лихорадочно между поцелуями и шарит по моим плечам, пытаясь забраться под пальто и пиджак. Я и сам разве что не рычу. Слишком мало ее губ и шеи.

Хочу всю. Каждый миллиметр кожи.

Зацеловать. Вылизать.

Не в силах терпеть и разбираться с заевшей, как назло, молнией на куртке, просто задираю ее вместе с кофтой и начинаю покрывать живот быстрыми поцелуями. Сдвигаю полупрозрачное кружево лифчика, вскользь отмечая, что моя девочка подготовилась – подобрала сексуальное бельишко.

Выглядит бесспорно шикарно. Но мне сейчас абсолютно наплевать на все эти приблуды. Я ее так хочу, что трахнул бы, будь она даже в каких-нибудь бабкиных панталонах.

Усмехнувшись, сжимаю ее упругую, налитую грудь. Провожу языком по торчащим, ярко-розовым соскам, а ребром ладони между ее ног. Сластенка судорожно втягивает воздух и дрожит.

Я знаю, что ей это дико нравится. Знаю, что она уже потекла, и меня это до дрожи заводит.

Спускаюсь поцелуями ниже и расстегиваю пуговицу на джинсах, но Настька перехватывает мою руку.

– Сереж…

– Шш, просто чуть-чуть поласкаю, Настюш. Перегородка звуконепроницаемая, не волнуйся, никто не услышит, – пытаюсь притушить ее вдруг вспыхнувшую стыдливость и продолжаю расстегивать молнию. Однако Настька тут же отпихивает мои руки и, неуклюже одернув куртку, тараторит:

– Я пока не могу.

– В смысле? – нахмурившись в ожидании очередного мозговыноса, наблюдаю за тем, как она вся скукоживается, будто хочет провалиться сквозь землю.

– Ну, – покраснев, неловко опускает взгляд и на выдохе едва слышно признается. – У меня эти дни.

Можно ли обломать сильнее?

Вот уж вряд ли. Но в данную минуту меня это заботит в последнюю очередь, хоть я и возбужден так, что мозги плывут. Просто смотрю на Настьку, и глаза на лоб лезут, когда она начинает торопливо оправдываться.

– Они вообще должны были только через неделю начаться. У меня обычно нет сбоев и я не думала, что так получится, но… мы же можем как-то по-другому…

Она сглатывает тяжело и нервно прикусывает губу, разглядывая свои сцепленные в замок пальцы, а я просто не знаю, что сказать.

Господи, девочка, ты, блин, серьезно что ли? – крутится у меня в голове. Мне и смешно, и в то же время охрениваю.

Дичь какая-то.

Что вообще должно быть в голове, чтобы оправдываться за такие вещи? Тоже самое, если бы я начал извиняться за то, что у меня на нее стоит.

Ну, бред же!

И вот думаешь, этот бред продиктован смущением, низкой самооценкой или это очередной намёк на то, что я – мудак?

Впрочем, тупой вопрос. Конечно же, мудак, раз не развёлся в ту же секунду во имя большой и светлой. Но, мать ее за ногу, неужели она правда думает, что все теперь сводится исключительно к койке?

Судя по тому, как продолжает зажиматся, так и есть. Меня это, естественно, раздражает.

– Не, Насть. Возвращаемся. Че теперь с тобой делать – то?! – резюмирую едко, чтоб хоть немного встряхнуть. А то аж челюсть сводит от её ужимок. Ощущение, будто я её на раз потрахаться снял.

И аллилуйя!

 Настька вскидывает на меня возмущенный взгляд и смотрит во все глаза.

– Очень смешно, – сообразив, наконец, что я просто стебусь, бурчит, покраснев, как маков цвет.

– Ага, обхохочешься, – закурив, приоткрываю окно и, глядя на пролетающие улочки, добавляю грубо. – Но ты же сама позиционируешь себя, как…

«Просто дырку» едва не вырывается у меня. К счастью, вовремя торможу себя, но, похоже, Настька понимает все без слов. Сглатывает подступившие слезы, а я тут же жалею, что вообще рот открыл.

Честно, обижать её хотелось меньше всего, но не могу справиться с эмоциями. Меня злит это патологическое желание быть удобненькой. Только вот злюсь я вовсе не на Настьку, а на всех тех, кто её такой делает. И на себя в том числе.

В общем, дебил я. Вспыльчивый дебил.

Сделав последнюю затяжку, выбрасываю сигарету и притягиваю мою ранимую девочку к себе.

– Настюш, – выдыхаю ей в макушку, – ты ко мне очень несправедлива.

Настя застывает на мгновение, а потом медленно поворачивается и смотрит на меня удивлённым взглядом, я же понимаю, что вот с этого и надо было начинать.

– По-твоему, я совсем чурбан неотесанный? Думаешь, больше ни на что не годен? – возмущаюсь вполне себе даже искренне, Настька открывает рот, чтобы что-то возразить, но, понимающе улыбнувшись, качает головой.

– Ну, что вы, Сергей Эльдарович?! И в мыслях не было.

– Вот и славно. Тогда поехали перекусим, а потом будешь показывать мне Москву, а то я вечно набегами, – подмигнув, подвожу итог. Настька кивает. Сжимаю ее крепче, и, поцеловав в висок, ставлю точку в скользкой теме. – Не надумывай больше всякую херню. Главное, что ты рядом. Этого уже достаточно. Ты вообще никому ничего не должна, запомни это!

– Запомню, – помедлив, соглашается она и, расслабившись в моих объятиях, с улыбкой добавляет. –  Но учти, однажды это может сработать против тебя.

– Да я уже понял, что погорячился.

Мы смеёмся, и атмосфера разряжается.

В ресторане Настька окончательно приходит в себя. Забыв о смущении и неловкости, щебечет, как птичка, набрасывая план, куда мы обязательно должны сходить, что попробовать и заценить.

От глинтвейна у неё раскраснелись щёки, глаза горят счастливым блеском, а с губ не сходит довольная улыбка.  Глядя на неё такую, на душе становиться тепло и спокойно.

– Серёж, тебе вообще интересно, а то у меня ощущение, что ты даже не слушаешь? – спрашивает она, когда нам приносят десерт.

– Слушаю, Настюш. Просто залюбовался тобой, – погладив ее по щеке, заверяю с усмешкой. Настька, застеснявшись, опускает взгляд. Смешная такая, все еще смущается. Беру ее за руку и, поцеловав, шепчу. – Все интересно, маленькая, продолжай, я толком ничего и не видел, так что не ошибешься.

– Как? Вообще -вообще?

– Ну, в шестнадцать, когда был на соревнованиях, прогулялся по главным достопримечательностям. Впечатлился тогда настолько, что даже думал переехать жить, но в итоге все закрутилось иначе…

– Ты будто жалеешь, – словно почувствовав мою ностальгию, замечает она.

– Да не то, чтобы… Просто тот путь был бы гораздо легче, – признаюсь с невеселым смешком.

– Ты из-за сына ушел из спорта? – все поняв, осторожно уточняет она.

По привычке хочу отмахнуться, перевести тему, но почему -то, встретившись с ее взволнованным взглядом, киваю.

– Не хочешь рассказать? – предлагает она тихо.

– А зачем, Настюш? Все равно уже ничего не изменишь.  Да и как-то от разговоров легче не становится. Во всяком случае не тогда, когда хоронишь детей.

– Ты прав. Прости, что лезу, просто… Возможно, если бы я знала о твоем прошлом, лучше бы понимала тебя.

 Что сказать? Попала, куда надо. Понимание – это, пожалуй, заветная мечта каждого женатого мужика. Мало, какая баба догадывается, но главной женщиной в жизни мужчины становится вовсе не та, что родила ему детей и даже не та, которую он любит.

Главная женщина в его жизни – та, которая его понимает. Но, чтобы понимать, надо слушать. Бабы же, в большинстве своём, слушать не умеют. Они умеют только говорить или слышать то, что им хочется. Поэтому многие мужики держат все в себе, ибо смысла что-то рассказывать нет никакого. Я тоже не привык трепаться, но с Настькой почему-то есть ощущение чего – то особенного.

Однако настроение и обстановка не особо располагают к откровениям, так что решаю повременить.

– Потом, Настюш, расскажу. Давай, уже доедим десерт и пойдём, а то я в самолёте насиделся, потом на встрече. Надо размяться.

Настька, улыбнувшись, кивает и принимается за десерт. Правда, съев ложку, морщится и быстро запивает водой.

– Что такое? – нахмурившись, смотрю, как ее передергивает.

– Там грецкий орех, – капризно надув губы, отставляет она креманку, но сразу же поясняет ситуацию. – Я его терпеть не могу. Бабушка заставляла в детстве есть с медом. Чуть ли не силой мне его пихала и стояла над душой с ремнем, пока все не съем. С тех пор даже вид его не выношу.

– Хорошая у тебя бабуля, – смеюсь, представив этот дурдом, но Настька вдруг огорошивает.

– Любовь, порой, принимает странные облики.  Иногда вообще, как кривое зеркало из-за отпечатка прошлого со всеми его неправильностями. Я поэтому и спрашиваю про твое. Когда знаешь, через что прошел человек, тогда многое воспринимается легче.

Честно, я не знаю, что на это ответить. Не должна девочка в восемнадцать лет понимать такие вещи, поэтому могу лишь пораженно произнести:

– Откуда в тебе это?

– От мамы, – пожимает она плечами с грустной улыбкой. – Просто, если бы я не научилась угадывать хоть какие -то правильные черты в том, что она делает, я бы сошла с ума от ее ненависти.

– Ты удивительная, знаешь, – шепчу, нежно коснувшись костяшками пальцев ее щеки. Все сказанное находит во мне сильнейший отклик.

– Может, просто терпила? – иронизирует она меж тем со смешком.

– Ну, тогда мы все терпилы в той или иной степени. Меня вот батя п*здил, как собаку, но я тоже умудрялся как-то во всем этом разглядеть любовь.

– А мама?

– А что мама? Зачастую брала огонь на себя. Защищала меня, сама получала. Потом, закрывшись в ванной, сидели с ней, жалели друг друга, сопли на кулак наматывали, – вспоминаю с кривой усмешкой ужасы своего детства.

– Почему же не ушла? Разве нормальная мать станет терпеть, когда ее ребенка унижают, а то и наносят вред здоровью?

– Ну, ты уж не гони коней, Настюш. Мать у меня была – дай бог всем такой! – торможу ее, задетый несправедливым упреком.

– Прости, я просто…

– Ты просто не понимаешь, что такое жизнь в советское время, когда все жили с оглядкой на то, что люди скажут. Это сейчас на каждый пук полно всяких психологов – х*елогов, и то бабы терпят всякое!  А тогда люди вообще темные были: всего боялись, а порой, даже и не знали, что можно как-то иначе. Мамка у меня тоже мало, что в жизни видела и знала, но любила нас с Зойкой так, что несмотря на побои, во взрослый мир мы вышли с гранитной уверенностью в себе, своих силах и в том, что у нас за спиной железобетонная поддержка и опора. Думаю, это самое важное, что каждый родитель должен подарить своему ребенку.

– Тогда ты на все сто справился с задачей. Олькина уверенность в себе иногда не знает границ, – подкалывает меня Настька.

– Я что-то не понял, Анастасия Андреевна, это вы сейчас так тактичненько раскритиковали мою дочь?

– Упаси Господь, Сергей Эльдарович. Вашей дочерью я только искренне восхищаюсь, – открещивается она поспешно и, тяжело вздохнув, отводит взгляд.

– Что такое? – сразу же улавливаю перемену ее настроения.

Настька качает головой, но потом все же признается.

– Не знаю, как быть с ней. Хотела отстраниться под надуманной ссорой, но… не получилось, не хватило смелости. Теперь чувствую себя мразью какой-то. Не хочу за ее спиной вот так…

– А как хочешь? Правду рассказать? – мгновенно напрягшись, пытаюсь понять ее логику.

– В том и дело, не знаю, как лучше поступить. Понимаю, что спрашивать у тебя совета – смешно, но мне больше не у кого. Да и кто, если не ты учтет все интересы?

Что ж, справедливо. Заварил кашу – расхлебывай. Вот только тут, как ни поступи, все равно будет плохо, причём всем. Самое верное – не обострять раньше времени.

– Насть, я понимаю, ситуация некрасивая. Мне, так же, как и тебе, все это не по душе, –  пытаюсь донести до неё свою позицию. –  Олька – самое дорогое, что есть в моей жизни. Как отец, я, конечно же, не хочу, чтобы она почувствовала себя обманутой, преданной и посмотрела на меня однажды с отвращением, НО! Дело не только в этом. Я не пытаюсь за твой счет хорошо устроиться, просто не вижу смысла накалять сейчас обстановку. Через полгода вы разъедетесь, поступите в университеты, и тогда без лишних нервов, и шума эта дружба сойдет на «нет». Так зачем создавать проблемы, которые можно избежать? Чего ради, Насть? Тебе станет легче, если ты обрушишь нам на голову всю нашу жизнь?

– Не станет, – устало признает она мою правоту и, втянув с шумом воздух, добавляет. – Но и так тоже невыносимо.

– Понимаю. Но потерпи эти несколько месяцев. Обещаю, к лету все изменится.

Настька хмыкает и нехотя соглашается:

– Надеюсь, так и будет.

– Не сомневайся. А теперь давай уже, наконец, доедим и пойдём. Закажи себе что-то другое, – резюмирую, дивясь, как мы с десерта перескочили на такие серьёзные темы.

– Ой, это ещё на полчаса затянется, – отмахивается Настька.

– Ну, давай тогда махнемся, мой вроде должен быть без орехов, – предлагаю, пододвигая к ней нетронутый десерт.

– Но я в своем уже поковырялась ложкой, – предупреждает она.

– И?

– Негигиенично как-то…

– Правда что ли? – не могу не сыронизировать. – А когда я вас вылизывал, Анастасия Андревна, нормально было? – уточняю доверительным шепотом, отчего она, конечно же, краснеет, но взгляд не отводит.

– «Нормально» – это не совсем то слово, Сергей Эльдарович, – шелестит в ответ.

– А какое тогда то? – подавшись слегка к ней, ласкаю взглядом её губы. Настька, соблазнительно прикусив их, тоже перегибается через стол, и чувственно выдыхает мне на ухо:

– Ох*енно.

От ее горячего дыхания, сладкого аромата и этого грязного шепота, кровь моментально вскипает.

– Ты в курсе, что за такие словечки хорошим девочкам моют рот с мылом? – повернув к ней лицо, интересуюсь насмешливо, почти касаясь губами ее губ.

Несколько долгих секунд смотрим друг другу в глаза. Сам не замечаю, как провожу по ее нижней губе большим пальцем, который она коротко целует, а после, приблизившись вплотную, обводит языком контур моих губ и дразняще прикусив, мурчит:

– Мой рот в вашем полном распоряжении, Сергей Эльдарович.

Естественно, от такой заявочки у меня тут же встал.

Моментально, бл*дь, по стойке смирно.

Эта же паскуда, все поняв, с довольной улыбкой отстраняется и, поменяв наши креманки, снимает ложкой крем. А после, стреляя смеющимися глазками, облизывает ее своими влажными, бл*дскими губищам с таким вкусом, что я просто стервенею от нахлынувшей жаркой волной похоти.

– Ты нарываешься, Сластен, – предупреждаю хрипло. Но ей хоть бы хны. Продолжает своё порно – шоу в мою честь. А я, как завороженный, смотрю. Нет. Жадно жру каждое движение ее языка, откинувшись на спинку дивана.

– Да? И на что же? На газосварщика? – игриво уточняет меж тем Настька и, медленно скользя языком по ложке, довольно жмурится.

Несмотря на то, что ей не хватает раскованности, чтобы поминутно не краснеть, все равно то, как она посасывает, облизывает и просто обхватывает своими сочными губами ложку, выглядит охренительно настолько, что я едва сижу на месте.

–На неотесанного чурбана, – парирую с плотоядным смешком и демонстративно, расставив ноги, поправляю член, а после для полноты эффекта несколько раз провожу по нему, не отрывая пристального взгляда от ее лица.

У Настьки округляются глаза, и на мгновение она зависает с приоткрытым ртом.

Да, пирожечек, мне глубо похер, где мы и сколько вокруг народу.  Учитывай это, когда начинаешь свои игры.

– И что это должно означать? – поняв мой посыл, прочищает она горло и, напустив на себя невозмутимый вид, поспешно проводит салфеткой по губам, стирая с них остатки крема.  Жаль, было красиво.

– Это означает, что еще чуть-чуть, сладкая, и так же старательно ты будешь сосать мой член в ближайшем туалете, – обещаю тихо, представляя её на коленях с размазанной под глазами тушью и опухшими, растраханными до кровавой красноты губами. – Отсосешь мне, Настюш?

Она снова краснеет, а во мне просыпается оголодавшее, похотливое зверье. Я не просто хочу отыметь её на все лады. О, нет! Я хочу с ней таких диких, отбитых вещей, которые у многих баб вызовут приступ адского негодования. Но мне до многих нет никакого дела, главное, чтобы позволила она. А она позволит. Более того, ей понравится. Я это нутром чую, в глазах её читаю, когда она почти беззвучно отвечает на мою провокацию:

– Да.

Будь она хоть чуточку поматёрей, я бы не стал себя тормозить. Но, несмотря на все смелые выкрутасы, передо мной не заведённая на максимум бабёнка, которой неважно где, лишь бы уже где-нибудь, а девчонка, ещё не вошедшая во вкус. Понятно, что она не столько хочет секса, сколько произвести впечатление. Поэтому в туалете я просто мою руки, а после мы с Настькой идём гулять.

Поначалу кажется смешным бродить по улицам, держась за ручки. Последний раз я такое практиковал в классе десятом и то с огромной неохотой. Не круто это было. Сейчас вроде бы тоже как-то глупо выглядит. Но я смотрю на счастливую улыбку моей Сластенки, слушаю её смешные рассказы, вдыхаю суетной столичный воздух, и понимаю, что мне по-настоящему хорошо.

Хорошо с ней строить дурацкие рожицы в объектив камеры на Красной площади, вспоминать детство, гуляя по Патрикам, хорошо жевать яблоки в карамели на ВДНХ и жадно целовать липкие, сладкие губы, зажав Настьку в какой-то подворотне и, как малолетний, ошалевший от возбуждения, пацан шарить по ее груди холодными руками, пока она коленом поглаживает мой пах.

 Даже сходить с ума от желания рядом с ней, делясь своими довольно банальными мечтами о спокойной жизни и «домике у океана» в Хэмптонсе, тоже хорошо. Но еще лучше молчать, встречая закат на Воробьевых горах, обнимая ее и вдыхая нежный аромат её духов. А после, перебрав за ужином вина, с пьяной улыбкой любоваться, как она, заливаясь смехом, танцует на Арбате под гитару каких -то уличных музыкантов.

Видел ли я что-то или кого-то красивее?

Может, и видел, но глядя на неё, забыл весь мир. Его просто не существовало.

Только она и это щемящее чувство, от которого внутри все как-то так слегонца подрагивает. Я и не знал, что так вообще бывает, что можно быть настолько счастливым рядом с женщиной.

Бабы в моей жизни вообще были не про счастье, скорее, про удовольствие и удобство. Она же… Она такая одна. Не «особенная», не «любимая», вообще без сравнительных степеней. Просто единственная, как бы нелепо это ни звучало в сложившихся обстоятельствах.

Такая вот романтичная фигня крутится в голове весь вечер.

В Ритц мы приезжаем глубокой ночью, все еще пьяные и на кураже. Регистрация, заселение и прочая суета немного отрезвляют, поэтому, как только за нами закрываются двери президентского люкса, веду себя вполне цивилизованно и не набрасываюсь на Настьку голодным зверем.

Может, и зря. Разобрав чемодан и взглянув на нашу кровать размера King, моя девочка как-то в миг робеет, смотрит на меня застенчивой ланью, неловко улыбается, а потом и вовсе, протараторив что-то, сбегает в душ.

Удивлен ли я? Да ничуть. Вполне в духе Анастасии Андреевны: сначала насасывать ложку, как заправская минетчица, а потом краснеть при виде кровати. И хотелось бы посетовать, за что меня так боженька любит, но в том и дело, что есть за что.

С такими мыслями иду во вторую ванную, чтобы хоть немного остудить пыл. Не будь Настька вчерашней целкой, никаких проблем бы не было. Я не из брезгливых, никакие дни меня не смущают. Уж кровищи я в своей жизни навидался, да и вариантов помимо традиционного секса хватает. Я в принципе и сейчас могу раскочегарить Настьку так, что она забудет о смущении и позволит трахнуть ее, куда угодно, но градус, как говорится, надо повышать постепенно, иначе можно сдохнуть от похмелья. А мне бы не хотелось, чтобы моя девочка стыдилась, переживала, зажималась. У нее и без того загонов хватает.

В общем, терпения мне и еще раз терпения.

Правда, когда возвращаюсь в спальню, моя мантра летит к х*ям вместе с током крови. Буквально.

А все эта Паскуда!

Стоит спиной ко мне в какой -то убийственно – сексуальной сорочке, едва прикрывающей задницу, и расставив свои длиннющие ножищи, вытирает полотенцем волосы, слегка прогнувшись.

Вид – просто ох*еть. Никакая панорама из окна на Красную площадь и рядом не валялась.

Подхожу вплотную и, перехватив поперек талии, прижимаюсь напряженным членом к ее упругой попке. Настька вздрагивает, но тут же замирает в моих объятиях.

– Прямо выпрашиваешь, Настюш, – скольжу носом по ее шее и, обхватив одной рукой полушарие груди, другой – забираюсь под подол сорочки и начинаю поглаживать вдоль кружевных трусиков.

Моя девочка втягивает судорожно воздух, по коже у нее бегут мурашки, которые я тут же ловлю языком, отчего она с едва слышным стоном прогибается еще сильнее и начинает медленно тереться об мой член, дразня меня.

– Допросишься, Настька. Раком поставлю и вы*бу, – сгребая в пятерню ее волосы, заставляю повернуть ко мне голову и провожу языком по ее щеке.

–В рот хочу, – обжигает зараза мои губы прерывистым дыханием и, глядя в глаза, заводит руку за спину. Развязывает на мне полотенце и обхватывает член.

 Меня насквозь прошибает удовольствием, когда она проводит ладонью вверх -вниз. Сжимаю ее щеки и грубо вталкиваю язык в ее горячий, влажный рот.  Она жадно сосёт, сплетается своим языком с моим и, крепко сжав член, дрочит мне.

Сильно, быстро, жёстко. Идеально – одним словом: именно так, как я ей показал.

И у меня просто крышу рвёт от кайфа, и желания надавить ей на плечи, а после трахнуть ее зацелованный рот.

Будто читая мои мысли, Настька прерывает наш бешеный поцелуй. Поворачивается ко мне всем телом и, покрывая короткими поцелуями мой торс, опускается передо мной на колени.

Поднимает взгляд и по-шлюшьи пошло облизывает свои распухшие губы, сводя меня с ума.

Не выдержав, кладу ладонь на её затылок и, слегка надавив, заставляю придвинуться ближе. Обхватываю член и медленно начинаю водить головкой по её красивым губам.

– Открой рот, – шепчу хрипло, размазывая каплю смазки. Настя, как прилежная девочка, послушно выполняет. Ударяю членом по ее язычку и сразу толкаюсь в гостеприимно распахнутый для меня, жаркий рот.

Вроде бы вхожу аккуратно, всего лишь наполовину, но Настька все равно давится. Запаниковав, упирается ладонями мне в бедра.

– Шш, дыши носом, Настюш, – погладив по щеке, за волосы оттягиваю ее голову назад.

Сластенка делает несколько жадных, спасительных глотков воздуха, а после сама тянется к члену. Позволяю ей немного побаловаться: облизать его, как конфету, пососать головку, поводить губами по стволу…

Ее движения неумелые, порывистые, но меня от них все равно прет. Запрокинув голову и закрыв глаза, наслаждаюсь влажными звуками и ее старательными губами.  Однако, все равно хочу больше: глубже в ее рот, сильнее, жестче.

Поэтому через несколько минут перехватываю инициативу и, заставив ее запрокинуть голову, делаю пару поступательных движений на пробу, а после толкаюсь ей в горло.

У нее тут же срабатывает рефлекс и на глазах выступаю слезы, но она только лишь судорожно дышит и тяжело сглатывает, когда я выхожу.

– Расслабь горло, Настюш, не задерживай дыхание – наставляю, делая еще один глубокий толчок, а потом снова и снова. И с каждым разом она все лучше принимает меня, перестает зажиматься.

– Умница. Вот так. Не стесняйся, – одобрительно приговариваю, как завороженный, глядя на нее, на то, как слюна медленно стекает с подбородка ей на грудь. Подцепив бретельку сорочки, позволяю шелку соскользнуть на талию и, наклонившись, в такт движению бедер начинаю поглаживать ее торчащие, напряженные соски. Настька стонет с моим членом во рту и жмурится от удовольствия, а я окончательно слетаю с катушек от понимания, что ей нравится сосать мне, что ей это в кайф.

– Поласкай себя, – требую, вгоняя член так глубоко и жестко, что она заходится кашлем и слезами, но не просит остановиться, лишь протестующе мычит, когда я повторяю свой приказ. – Давай, маленькая, руку в трусы и ласкай. Ты ведь там мокрая вхлам.

Несколько долгих секунд она борется с остатками смущения, но, видимо, поняв, насколько это нелепо, учитывая ситуацию, расставляет колени пошире и ныряет ручкой под подол сорочки.

Как только она касается себя, у нее вырывается стон и закатываются глаза. И это настолько сексуально, что меня насквозь прошибает удовольствием.

Вдалбливаюсь в нее уже просто без контроля, на всю длину, глубоко в горло, стону вместе с ней от кайфа, и кончаю на растраханные губы так сильно, что темнеет в глазах, а после трясет, как припадочного, особенно, когда она все до последней капли слизывает и глотает.

– Ох*енный рот, Настюш, – шепчу ей и, наклонившись, впиваюсь в него глубоким, жарким поцелуем.

Да, после того, как кончил в него. И да, в залитый слюнями и слезами. Но похер. Абсолютно.

В конце концов, почему я должен брезговать собой и своей девочкой? Пусть такой херней страдают закомплексованные придурки и ханжи, у меня, слава богу, с башкой в этом плане порядок.

Остаток ночи мы с Настькой проводим в разговорах. Я бы, конечно, с удовольствием продолжил просвещать ее по части секса: отжарил бы по-полной программе, но увы и ах. Она не позволяет даже через трусики коснуться её и довести до оргазма. Снова садит на цепь пошлую девчонку и, врубив скромницу, убегает в ванную, приводить себя в порядок.

– Откуда этот шрам? – спрашивает чуть позже, когда пытаемся заснуть, и проводит кончиками пальцев по моей спине, а я с улыбкой вспоминаю молодость.

– Это я в шестнадцать решил девчонку впечатлить на восьмое марта, да заодно подзаработать. Подбил друзей угнать у хачей фургон с цветами. У них раньше вместо складов стояли фургоны рядом с торговыми палатками. Ну, вот пока мои друганы забалтывали продавца, я пытался этот фургон завести. Там меня хач и спалил, да чиркнул слегонца по спиняке, когда я убегал.

– О, Боже! – засмеялась Настька и, прищурившись, конечно же, не удержалась от претензии. – Ты так сильно был влюблен в ту девочку?

У меня вырывается смешок.

Ох, уж эта женская логика! Им кажется, что если мужик совершает что-то из ряда вон ради них, то это какая – то стопроцентно невзъ*бенная любовь. С возрастом оно, конечно, так и есть: ты чётко понимаешь последствия и рискуешь только ради той, что действительно нужна. В шестнадцать же эпатаж в большинстве своём – не более, чем дурная кровь, желание показать себя и по-быстрому получить то, что хочется.

 Я тому яркий пример: уже через неделю у меня была другая девчонка и новые приключения. Но Настьке я это, конечно же, не вижу смысла объяснять. Просто притягиваю её к себе вплотную и, забравшись руками под сорочку, сжимаю её упругие булочки.

– Я был всего лишь отбитым на всю башку подростком, Настюш. Сильно влюблен я только в одну длинноногую, зеленоглазую девочку, – шепчу, целуя ее в кончик носа.

– Неужели? – тянет она с довольной улыбкой и, слегка прикусив мою нижнюю губу, предъявляет. – Вот только почему-то, Сергей Эльдарович, для «сильно любимой, зеленоглазой и длинноногой» покупаете букет, а для не пойми кого угоняете фургон с цветами. Что-то как-то не сходится…

– Все сходится, Анастасия Андреевна. Просто сильно любимая – сама, как тот фургон с цветами, который приходится угонять у всего мира, поэтому не было времени подумать о чем – то более впечатляющем, но обещаю, я исправлюсь, – заверяю её со смешком. Проведенные аналогии веселят.

– Мне ничего не нужно, ты же знаешь. Пусть только все получится и обойдётся без ударов в спину, – погладив меня по щеке, отзывается Сластенка тихо. Я же в который раз поражаюсь, как тонко она все чувствует и понимает.

– Получится, маленькая, не сомневайся, -прижав её к себе крепче, целую в макушку, точно зная, что без ударов в спину вряд ли обойдется.

Но такова жизнь: нельзя угнать грузовик с цветами на фарте и без последствий.

Мы ещё немного болтаем обо всякой ерунде, а после засыпаем.

Последующие дни проходят в том же сумасшедшем ритме: два часа на сон, с утра дела, встречи с нужными людьми, Настька в это время либо встречалась с друзьями и родными, либо отсыпалась после очередной бурной ночи. А ночи у нас были просто безумными. Мы, как дорвавшиеся до свободы подростки, не пропускали ничего из того, что можно было урвать: кино, рестораны, бары, прогулки по городу, разговоры обо всем на свете, цветы, мороженки, подарки… Я пытался в эти кратчайшие сроки по максимуму дать моей малышке все то, чего она будет лишена со мной по возвращению домой, поэтому мы практически забыли про сон. Даже приползая в номер пьяными и уставшими до полусмерти, мы все равно не могли оторваться друг от друга. Целовались, как дикие, ласкались. Настька с каждым разом зажималась все меньше: позволяла залезть ей в трусики и довести до оргазма пальцами, а уж как она старалась компенсировать свои загоны на тему "этих дней" минетом… С таким наслаждением и самоотдачей мне ещё не сосали.

Пожалуй, это могла быть лучшая неделя в моей жизни, если бы за два дня до вылета меня не разбудил вибрирующий Настькин телефон.  Не глядя, я сначала несколько раз скинул звонок, но кто-то продолжил настойчиво трезвонить.

На часах было четыре утра, на дисплее – «Сеня», а на повестке дня несколько встреч с не самыми приятными типами, поэтому я, естественно, взбесился. А когда увидел, что сопливый додик уже неделю названивает Настьке и истерит в сообщениях, и вовсе вышел из себя.

Не знаю, говорила ли она с ним, объясняла ли что-то. Судя по его просьбам ответить и обвинениям в том, что она ведёт себя, как ребёнок, предпочла, как всегда, спрятать голову в песок.

Позицию страуса я не разделял. Но на месте додика любой нормальный пацан уже давно бы все понял и отстал, этот же ждал каких-то пояснений.

Что ж, пояснения я ему обеспечил. Позвонил своему начальнику СБ и отдал распоряжение, чтобы немного потолковали с дурнем, а после отправился, наконец, спать.

Казалось бы, проблема исчерпана. Как говорится, если не доходит через голову, дойдет через печенку. Во всяком случае до любого нормального пацана. Но я снова не учел, что этот дурачок и «нормальный пацан» не имеют ничего общего. Честно говоря, я и думать про него забыл, как только положил трубку. Днем меня закрутили дела, вечер тоже получился насыщенный.

Один тип из криминальных пригласил меня на встречу в свой клуб. Поскольку я уже пятые сутки спал от силы два часа, перспектива провести ночь в накуренном, шумном гадюшнике меня не особо прельщала. Настька к тому же напросилась со мной. Видите ли, ей потанцевать приспичило, да и клуб не хухры – мухры.

Светить её мне совершенно не хотелось, особенно, перед таким контингентом, но и отказывать тоже не было причин.

Однако, когда она вышла из гардеробной в коротеньком, темно-зеленом платье и черных ботфортах, я понял, что одни ее ноги – уже причина.

Наши русские бабы безусловно в большинстве своём хорошенькие, так что красотой мало, какого мужика можно удивить, но, как говорил сам Пушкин, сыскать три пары красивых, женских ног во всей России – это надо потрудиться. А когда они еще такие длиннющие, стопроцентный п*здец и слюни до пола этим вечером обеспечены.

– Ну, как? Нравится? – накинув поверх кожаный плащ, красуется Настька передо мной. На губах у неё алая помада, на глазах – стрелки, волосы собраны в высокий хвост – ничего вычурного, но выглядит настолько сексуально, что меня, как кипятком, обжигает похотью. Перед мысленным взором проносятся пошлые картинки, но я тут же торможу свою разыгравшуюся фантазию.

– Переоденься, – бросаю строго и, отведя взгляд, закуриваю.

– В смысле? – возмутившись, вскидывает Настька бровь.

– В прямом. Я еду решать дела, а не тебя караулить.

– Ну, и решай, я вполне могу сама разобраться, если кто пристанет. Раньше же как-то жила, – насмешливо парирует она и подхватив сумочку, подходит ко мне. – Так тебе нравится?

– Настя, я тебе все сказал! – цежу сквозь зубы, когда она с игривой улыбкой заглядывает мне в лицо.

– Ты не ответил на вопрос, – дразнится паскуда. Втягиваю с шумом воздух и чуть ли не по слогам чеканю:

– Не нравится. Ты похожа на придорожную шалаву.

 Как ни странно, моя грубость ее ничуть не задевает, наоборот вызывает снисходительную улыбку.

– Вы противоречите сами себе, Сергей Эльдарович. Придорожные шалавы – эталон того, что всегда нравится мужикам. Так что неубедительно.

– Настя! – предупреждающе рычу, хотя самому уже смешно, но я все же продолжаю стоять на своем. – Мне не нравится, когда на мою бабу пускают слюни все, кому не лень.

– Да? – тянет она наигранно, ничуть не впечатлившись, и нагло закинув руки мне на шею, соблазнительно прижимается всем телом, шепча. – А мне вот не нравится, когда всякие девки строят глазки моему мужику, но я же не говорю ему, чтобы он снял свои ролексы, оделся, как бомж и прекратил улыбаться.

Конечно же, после такой предъявы не могу сдержать смешок.

– Ты не угомонишься, да? – уточняю мягко, скользнув ладонью по её круглой попке.

– Даже не надейся, – качает Сластенка головой с хитренькой улыбкой и прогибается навстречу ласке, как голодная кошка.

И мне до безумия нравится она такая. Нравится, что рядом со мной она раскрепощается, забывает про свои комплексы, страхи и становится собой – той, которой и должна быть: знающей себе цену, красивой, острой на язычок стервочкой. Однако, когда это идёт вразрез моим желаниям, начинает не слабо напрягать. Но что уж теперь? Сам ведь настаивал.

– Мне казалось, ты собиралась танцевать, – предпринимаю последнюю попытку вразумить эту мелкую занозу. – Тебе в этом удобно будет?

– Мне в этом будет красиво, Серёжа, – заверяет она с ехидной усмешкой и, слегка коснувшись моих губ своими, мурчит. – А еще очень – очень горячо, когда ты будешь смотреть на меня и сходить с ума.

– Сходить с ума? Думаешь? –  выгибаю высокомерно бровь, чтобы хоть немного смутить и охладить эту хренову соблазнительницу.

И да, она краснеет, но не взирая на пылающие щеки, кладет мне ладонь на ширинку и, пройдясь вверх-вниз по стоящему члену, повторяет мой финт, выгибая с довольной ухмылкой бровь.

– Ты редкостная сучка, Настюш, – резюмирую, втянув с шумом воздух.

– Да-а, очень – очень мокрая сучка и без трусов, – взяв меня за руку, направляет она её себе между ног. У меня же от понимания, что это значит и от того, как там горячо и мокро у нее, просто плывут мозги.

– Когда приедем, оттрахаю тебя так, что ног не соберешь, – обещаю хриплым шепотом, проникая в неё двумя пальцами. Она с тихим стоном прикусывает свои соблазнительные губищи и прикрывает глаза. Но я не позволяю ей, как следует, кайфануть: растирев по губам и клитору ее смазку, вытаскиваю руку из – под платья. Вытираю салфеткой пальцы и беру из пепельницы свою недокуренную сигарету. Затянувшись, пытаюсь хоть немного собрать мозги в кучу.  Но куда там?

Пальцы пахнут ей, стояк такой, что в штанах тесно и хочется лишь одного – нагнуть её над столом, и отодрать, как ту самую придорожную шалаву. Но до встречи всего полчаса, поэтому приходится нервно курить и успокаивать себя тем, что я устрою этой паскуде по возвращению. А уж я ей устрою! Неделю потом будет в раскорячку ходить.

– Трусы надень и поехали, – докурив, бросаю Настьке.

– Ух, какие мы злые, – весело подмигнув, достает она из сумочки стринги, словно только и ждала моего приказа, чтобы демонстративно надеть.

Я же охреневаю. Научил, называется, на свою голову!

– По заднице бы тебе надавать за такие выкрутасы, – обречённо качаю головой, открывая перед ней дверь. Сластенка заливается смехом и, поцеловав меня, обещает компенсировать все "неудобства".

В клуб мы едем в приподнятом настроении и предвкушении, вечер обещает быть жарким. Но тут Настьке приходит сообщение, и она буквально на глазах меняется. Вскидывает на меня какой-то дикий взгляд и дрожащим голосом цедит:

– Ты кого-то подослал Илье?

– Чего? – не сразу понимаю я, о чем вообще речь.

– Того! – рявкает она и суёт мне под нос смс от додика:

"Ты могла просто ответить хотя бы раз и не пришлось бы посылать быков своего мужика. Не думал, что ты такая малодушная тряпка."

Ох, ты же… ети его мать! Ну, что за идиот такой плаксивый?!

Вздыхаю тяжело и, приготовившись к буре, перевожу на Настьку невозмутимый взгляд.

– Ну, говори уж.

– Говорить? – вырывается у неё ошарашенный смешок. – Ты вообще что ли больной?

– За языком следи, – цежу сквозь зубы, чувствуя, что тоже начинаю заводиться. Тема с ее додиком мне давно порядком осточертела.

– За языком следить?! Да с какой стати?! Ты будешь лезть во все, что можно и нельзя…

– И буду! – обрываю ее. – А ты продолжай дальше жевать сопли, как ты привыкла, и еще не такое увидишь!

– А не пошел бы ты, знаешь, куда?! – взрывается она в ответ и, скривившись, выплевывает. – Будет он! Ты кто вообще такой?

От столь сучьей дерзости просто охрениваю.

– Кто я такой? – вкрадчиво переспрашиваю со злой усмешкой.

–Да. Кто ты такой?

– Ты мне скажи, а то я, видать, не в курсах.

– Никто, понял! – припечатывает она, глядя мне в глаза с вызовом, и на голом упрямстве повторяет. – Ни-кто!

Честно говоря, я не ожидал, что она не будет фильтровать, и хотя понимал, что это эмоции, плюс возраст у нее такой… цепануло меня сильно. Так сильно, что моментально накрыло бешенством и самоконтроль улетел к такой -то матери.

– Значит, никто…– повторяю со смешком и прежде, чем она успевает открыть рот, выплевываю. – Тогда на х*й пошла отсюда!

Словно по заказу останавливаемся перед клубом, Настька пулей вылетает из машины. Мне же окончательно сносит голову. Сам не понимаю, как припускаю следом за ней.

– Куда собралась?! – перехватываю ее возле входа и разворачиваю к себе.

– Туда, куда ты меня послал! – огрызается она, пытаясь вырваться из моего захвата.

– Только попробуй, и я тебе шею сверну! Быстро села в машину и поехала в отель!

– Ты со мной еще раз в таком тоне поговори и сам пойдешь по своему же маршруту!  – чеканит она, прожигая меня таким взглядом, будто свысока, что хочется со всей дури хлестануть ее в ответ, чтоб уже спустилась с небес на землю. Поэтому растягиваю губы в холодной усмешке и издевательски произношу:

– Ну, я-то пойду, Настюш, только ты потом не приползай ко мне пьяная и в соплях, будь немножко последовательной, а не… Как там твой додик написал? Малодушной тряпкой.

Как только я это произношу, Настька застывает и несколько долгих секунд смотрит на меня немигающим взглядом. У меня внутри что-то сжимает от него и начинает колоть настолько остро, что я уже готов извиниться, но за спиной вдруг раздается удивленный возглас:

– Настюля?

Как по команде оборачиваемся. Перед нами стоит какой-то разряженный в пух и прах мажор в окружении охраны и такой же разряженной компашки золотых деток.

– Диас? – несмело улыбается Настька и делает шаг навстречу, но тут же останавливается и многозначительно смотрит на мою руку, сжимающую ее плечо.

Отпускаю ее, и она с радостными воплями бросается мажорчику на шею, они начинают торопливо о чем-то переговариваться, я же стою, как дурак и сам не пойму, за каким хреном наблюдаю за этим спектаклем.

Однако уже в следующее мгновение меня размораживает, когда Настька соглашается присоединится к компании мажорчика.

Они направляется в клуб, я же закуриваю сигарету и гадаю, что эта паскуда выкинет дальше.

– А это кто? – спрашивает пацан, кивнув в мою сторону. Настька встречается со мной взглядом. Делаю затяжку и едва слышно выдыхаю:

– Только попробуй.

Она усмехается сквозь слезы и, проходя мимо, с нарочитой небрежностью бросает:

– Уже никто.

Первым делом хочется догнать эту мелкую дрянь и вкатить люлей, чтоб не переходила границы. Но сдерживаюсь.

Хер с ней! Никто так никто.

 Схаваем. Пожалуй, это даже к лучшему: светить её не придётся, да и просто интересно, как далеко она собирается зайти в своих попытках доказать мне что-то. Хотя зарекся я уже от таких приключений.

Так если вдуматься, нафига мне это все надо? Чай не мальчик. Может, ну её в жопу, эту любовь? А что? Программа-минимум выполнена: очередная зарубка на члене поставлена, жалеть не о чем.  Зато спокойно, да и утраченная свобода, можно сказать, вернется. Свобода выбора, предвкушение интриги… Бодрит, бля. Как старого полкового коня, услышавшего звук трубы.

 Эти мысли веселят и немного тушат гнев. Усмехнувшись, захожу в клуб и с лёту ловлю парочку призывных взглядов. Девки нынче ушлые: ты еще оглядеться не успел, а они уже к тебе приценились.

 В вип-зоне у Ореховских та же песня: только зашел, сразу же начался парад каких-то тёлок на любой вкус, словно мы тут не дела решать собрались, а перетрахаться попарно и крест-накрест. Отвык я, однако, от блатных порядков, пообтесался в бизнес-среде, цивилизованней стал, а может, правда, старею.

Раньше бы снял вот эту, клеящуюся ко мне так и сяк, блондинку, да наглядно показал Настеньке её всратое «никто», чтоб в следующий раз за базар отвечала.

Но встретившись с её горящим взглядом из противоположного конца вип-зала, понимаю, что тогда ей башню точно снесёт, и мне, скорее всего, вместе с ней. А сейчас не время и не место для разборок.

Потом я обязательно с неё спрошу за этот спектакль. Пусть не думает, что сойдёт с рук. Свой характер перед кудрявым Керубино будет демонстрировать или научится это делать так, чтоб не вызывать желание свернуть ей шею, а то охерела. Никто, понимаешь ли, я ей. Ну-ну…

Меня снова накрывает злость. Но зная, что эта паскуда наверняка рассчитывает на какую-то реакцию с моей стороны, неимоверным усилием воли заставляю себя отвернуться. Хер ей, а не реакция!

В какой-то момент мне даже удается сконцентрироваться на разговоре с очередным лидером Ореховских. В последнее время они менялись, как перчатки: то прибьют их, то посадят, только и успевай запоминать. Времена настали беспокойные. Не сегодня- завтра всю эту криминальную лавочку должны были прикрыть. Поэтому нужно было, как можно чище, оборвать последние ниточки, на что я и был нацелен. И вроде бы все шло по плану, пока за соседним столом не расположились Измайловские.

– У вас снова мировая? – удивившись, спрашиваю у Оси – нынешнего лидера Ореховской братвы, после того, как нам салютуют с Измайловского стола. Такой расклад мне вообще не выгоден. Лучше, когда они заняты грызней между собой.

– Не поверишь, Серёг, кое-как договорились по Останкино. Этот же сучара Аксен после смерти Сильвестра начал воду мутить, ну, вот и понеслось… – подтверждает он мои опасения и взахлёб рассказывает, каким потом и кровью далась им эта мировая, я же начинаю жалеть, что вообще спросил.

 Время не резиновое. Подробности же очередной делёжки сфер влияния в столице меня не интересуют, главное, чтобы эти новые ухари, дорвавшиеся до власти, не лезли ко мне в регион. В начале девяностых без их «крыши» я, конечно, не справился бы, но сейчас в этом нет никакой необходимости. Хватает Можайского с Елисеевым. Однако, когда Ося упоминает последнего в связи с одним из мутных дел, вечер перестаёт быть томным.

В ходе разговора выясняются интересные подробности о Можайском. Оказывается, этот мудила метит аж в президенты и, собственно, поэтому и ломанулся к нам в регион. Для него край – не более, чем взлетная площадка. Завод им с Елисеевым нужен в качестве спонсорской поддержки грандиозных планов.

Пожалуй, эта информация, подкрепленная парочкой документов, будет отличным поводом для волнений и митингов. Вот уж чего-чего, а быть сырьевой базой для столичного губернатора наш народ не согласится, и придётся компашке попридержать коней с налоговыми проверками и прочими облавами на мою обитель. А то слишком уж активную деятельность они развернули.

Погруженный в свои мысли, не сразу замечаю движ среди Ореховской братвы, но потом все же краем уха улавливаю диалог:

– Вот это ноги! Стопудова модель какая-нибудь.

– Да они щас все… «мОдели».

– Не, Вован, эта прям видно, тёлка – первый класс. Надо бы подкатить.

– Сиди. Там уже Измайловские суетятся.

– Ну, поделятся, че. У нас же нынче мир.

– Их там без тебя человек шесть, куда ей?

– Да она жопой вертит, как будто и десятерых сдюжит.

Бритоголовые дурни начинают ржать, у меня же внутри холодеет. Даже не сомневаясь, что увижу Настьку, медленно оборачиваюсь.

На танцполе она не одна. Но на её фоне миниатюрные девчонки просто меркнут. И да, танцует так, что каждому мужику понятно – выпрашивает девка. Если это было то представление, от которого я должен был сойти с ума. Что ж, со своей задачей Настенька справилась.

Глядя на то, как она, закрыв глаза, с пьяной улыбкой извивается, светя трусами, а все кобели слюнями захлебываются, я не просто схожу с ума, я зверею.

– Иди, скажи, чтобы угомонилась сейчас же! А лучше уведи в машину, – позвонив одному из своих бодигардов, стоящему на входе, отдаю распоряжение. Не знаю, как хватает сил и разума, чтобы самому не сорваться с места.

Сжав кулаки, сквозь красную пелену бешенства наблюдаю за развернувшейся картиной: мой человек подходит к этой пьяной в дупель дуре и пытается втолковать, насколько опасны ее выкрутасы, но ей море по колено. Отшив его, продолжает танцевать. А когда тот предпринимает попытку увести ее, на него начинает наезжать кто-то из Измайловских.

– Воу – воу, че началось -то! – оживляются все те же, сидящие рядом, дурни.

Втягиваю с шумом воздух, и уже даже поднимаюсь, чтобы вмешаться, но эта Паскуда, будто почувствовав, поворачивается и демонстративно показывает мне средний палец.

– Ни х*ясе, борзая! Это она нам что ли? – напрягшись вместе со мной, недоумевают Ореховские.

Наши с ней взгляды пересекаются, и у меня внутри будто тумблер переключает. Бешенство сменяется на какую-то ядовитую, неудержимую злобу.

Так значит, Настюш? Ну, лады. Это я тоже схаваю. Только посмотрим, как ты дальше запоешь.

Усмехнувшись самому себе, сажусь обратно и, опрокинув рюмку коньяка, даю охране отбой.

Давай, Настька, бунтуй!

И она, будто прочитав мои мысли, так и делает.

 Бунтует красиво, сексуально, нагло. Танцует то с одним, то с другим, хихикает с какими-то девчонками, строя направо и налево глазки, даже не подозревая, что ее уже, как кусок мяса, обслюнявили и поделили. Девкам всегда кажется, что это хиханьки да хахоньки.

Подумаешь, подразнила мужиков. Подумаешь, выпила за их счет. Подумаешь, пофлиртовала и передумала. Так типично по-женски. Только вот у мужиков такого понятия, как «подумаешь», нет. Все эти бабские игры воспринимаются буквально, и с соответствующей реакцией. Крутишь жопой – хочешь секса. Даешь заднюю – издеваешься сука и будешь наказана. Насилие – это ведь не про секс и удовольствие в большинстве случаев, а про власть и контроль. В конце концов, если собаку дразнить, она укусит.

И да, мы – люди, а не собаки, и баба давно уже не «тварь дрожащая» и право имеет, только не когда, нажравшись, дразнит такую же нажратую толпу кобелей – головорезов.

Постепенно, это доходит и до Настьки. Сначала она вежливо отказывается от настойчивых приглашений одного из Измайловских присоединится к их компании. Потом что-то пытается объяснить. Когда к их разговору присоединяется ещё один мужик, она начинает нервно оглядываться на компанию мажорчика, но те не дураки: понимают, что с отбитыми ОПГ-шниками лучше не связываться, и делают вид, что не замечают, как те на неё давят.

Я закуриваю, краем уха слушаю треп Оси, а сам нервно отбиваю ногой какой-то идиотский ритм, долбящий из колонок. Внутри полыхает раскаленным огнем и кажется, что еще секунда и меня разорвет на части. Понимаю, что надо вмешаться, пока не стало поздно и это не обернулось серьезными проблемами, но сука… Моя упрямая, баранья натура не позволяет.

 В башке набатом стучит это гребанное «никто», и я продолжаю цедить коньяк, хотя все во мне кипит и беснуется при виде того, как Настька пятится от этих козлов. В итоге она не выдерживает, отвечает что-то резкое. Ее грубо хватают за руку, встряхивают, как куклу и насильно ведут к столику. Ловлю ее затравленный, перепуганный, полный мольбы взгляд, вот только удовлетворения ноль, одно бешенство.

Подрываюсь, и не обращая внимание на удивленные взгляды Ореховских, подхожу к столу Измайловских.

– О, Серёга, здорова! Как жизнь? Че к нам не присоединяешься? У нас-то повеселее будет, – с добродушным оскалом хлопает их главный Настьку по ноге.  Она тут же вскидывает на меня дикий взгляд и, задрожав, начинает реветь.

– Слышь, руки от нее убери, – цежу сквозь зубы и киваю охране, чтобы были начеку.

– Не понял? – тут же ощеривается этот чертила, не позволяя Настьке встать. –  Ты че, Беспредел, перепил что ли?

– Какой я тебе «Беспредел», морда ты упоротая?! Девочку отпусти, пока я тебе башку не снес!

– В смысле? Че за базар такой? Ты за эту шалаву что ли впрягаешься?

Как только он это произносит, меня окончательно накрывает и я с лихвой оправдываю свое прозвище, впечатывая со всей дури зарвавшуюся шкуру мордой в тарелку, отчего она раскалывается на осколки и расписывает козла под Гуинплена[2].  На мгновение время, будто застывает, а потом начинается треш. Бабы начинают визжать, Измайловские тут же, как по команде, трезвеют и подскакивают. На меня налетает какой-то ушлый, и я пропускаю удар в челюсть. Во рту разливается металлический вкус крови.

Слышу истеричный Настькин вскрик, ищу ее лихорадочным взглядом, но убедившись, что моя охрана уводит ее, со спокойной душой выплескиваю скопившуюся за вечер ярость, сбивая кулаки.

Дальнейшее происходит, как в тумане. Когда к потасовке присоединяются Ореховские, замес перерастает в настоящее мочилово со стрельбой и поножовщиной. Естественно, мировой приходит конец, что с одной стороны на руку, а с другой – хер знает, как еще обернется.

Злой, все еще пьяный и разгоряченный дракой, кое -как добираюсь до машины. А там она. Сидит, вжавшись в сидение, и смотрит на меня заплаканными, виноватыми глазенками.

Ну, чисто, бл*дь, ангел поднебесный.

– Поехали, – стучу по межсалонной перегородке и, закурив, отворачиваюсь к окну от греха подальше, иначе убью нахер эту дрянь.

– Серёжа, – будто не чуя опасности, касается она моей сбитой руки холодными, дрожащими пальцами, которые я тут же скидываю.

– Лучше заткнись и сиди тихо, пока я тебе шею не свернул!

– У тебя кровь идет, – всхлипывает она, осторожно гладя меня по щеке, и это настолько выбешивает, что поворачиваюсь к ней и не своим голосом ору:

– Я тебе сказал, руки свои убрала! Ты вообще идиотка что ли? Русского языка не понимаешь?

Она вздрагивает и еще сильнее заходится в слезах, но вместо того, чтобы заткнуться, продолжает доводить меня до белого каления.

– Прости! Я не хотела, чтобы все так получилось…

– Ой, да ты же моя лапушка! Не хотела она… – вырывается у меня смешок. – А чего ты, бл*дь, хотела, крутя жопой перед толпой мужиков, а? Че ты мне пыталась доказать?

– Ты и сам все знаешь, – потупив взгляд, шепчет она едва слышно.

– Что я знаю? Что никто и звать меня никак? – издевательски уточняю, выбрасывая окурок.

– Прекрати, -морщится Настька, выводя меня из себя еще больше.

– Что прекратить? Что, мать твою, прекратить? – снова повышаю голос, глядя на ее слезы, и тут же выплевываю. – Вот в этом вся проблема: ты постоянно жуешь сопли, когда нужно говорить или действовать.

– Да, жую! – тоже срывается она на крик. – Вот такая я – мямля и тряпка! Такая, да! Только если бы такой не была, послала бы тебя!

– Ах, послала бы?! – взвиваюсь, будто ужаленный. Обхватываю ее шею рукой, сдавливаю горло, пока она не начинает хрипеть, и выдыхаю прямо в губы. – Ну, так пошли, Настюш. Давай! Прямо сейчас.

Она сглатывает тяжело, а потом сама тянется к моим губам, и у меня все пробки вышибает.

 Впиваюсь в ее губы с такой силой, что рот снова наполняется кровью. Но похер. Сплетаемся с ней языками, и целуемся, как ненормальные. Без лишних церемоний, расстегиваю штаны, усаживаю Настьку верхом и, сдвинув ее трусики, прерываю поцелуй. Смачиваю пальцы слюной. Парой мазков по клитору, пытаюсь хоть немного подготовить, но терпения и выдержки не хватает. Толкаюсь в нее. Стараюсь вроде бы аккуратно, но она все равно морщится и со стоном, судорожно выдыхает.

Закрываю ей рот поцелуем и делаю еще один толчок, на этот раз сильнее, на всю длину.  Настька вскрикивает, я и сам едва сдерживаю стон. Ее стенки обхватывают меня настолько плотно, что это просто какой-то п*здец.

Такая маленькая, такая тугая и горячая… у меня крышу рвет от кайфа. Не в силах сдерживаться, насаживаю ее на себя и в такт с членом трахаю гостеприимно-распахнутый рот языком. С каждым моим толчком Сластенка стонет все громче и протяжней, а между ног у нее становится мокрее.

Похоже, моей девочке нравится пожестче. Убедившись в этом, окончательно слетаю с катушек. Наматываю ее волосы на кулак и вдалбливаюсь в нее с такой силой, что она уже не просто стонет, а орет от удовольствия.

Потная, задыхающаяся, с задранным платьем и сдвинутыми в бок трусиками она заводит меня до сумасшествия. Провожу языком по ее шеи, втягиваю запах разгоряченного тела и едва не кончаю.

Вкусно. Охерительно вкусно. Хочу в нее еще глубже, сильнее. Проникаю под другим углом и, видимо, попадаю в ту самую, заветную точку. Настька широко распахивает глаза и задохнувшись, открывает рот в немом крике.

– Да, моя сладкая, кончай… – приговариваю, трахая ее так, чтобы четко попадать в ту же точку. Хватает всего лишь нескольких толчков, и Настька вытягивается струной от оргазма, сжимая член так, что кажется раздавит нахрен. От ее фрикций меня тоже накрывает, кончаю в нее со стоном и каким-то совершенно непередаваемым облегчением. Будто выплескиваю всю ярость, злость и нарастающие снежным комом проблемы.

Однако Настька не дает долго пребывать в блаженной неге, едва слышно, смущенно сообщает:

– Сереж, мне надо в аптеку, я после цикла совсем забыла про таблетки.

_____________________________________

(2) Гуинплен – главный герой романа В. Гюго "Человек, который смеется", ещё мальчиком умышленно изуродованный компрачикосами.