Глава 4
« А потом только и остается терпеть и уверять себя, что мучаемся не напрасно.»
К. Макколоу «Поющие в терновнике»
– А если все-таки забеременею? – выпив таблетку экстренной контрацепции, спрашиваю, когда Долгов выходит из душа.
– Ну, значит, будем рожать, – отзывается он без лишних раздумий. Так спокойно, словно речь не о ребенке, а о прогнозе погоды.
Нет, мне, конечно, как и всякой женщине, приятно, что мой мужчина готов взять на себя ответственность, но в нашем случае вполне вероятно, что вся ответственность будет сводится к деньгам и посещениям по выходным.
– Не уверена, что готова быть матерью, – возражаю тихо, представив себя в каком-нибудь шикарном доме, упрятанную вместе с ребёнком, словно в тюрьму и ожидающую, как свет в окошке, появления Долгова.
Впрочем, дело не только в этом, я действительно не готова.
Не готова быть матерью, которая ничего из себя не представляет и зависит от мужчины. Я хочу твёрдо стоять на ногах и быть уверенной, что смогу в одиночку защитить, обеспечить и дать своему малышу все то, чего не смогла дать мне моя мать. А потому прилетевший мне грубоватый ответ не вызывает возмущения.
– Тогда будь внимательней или подбери с врачом другой метод. В конце концов, это не шутки, а твоё здоровье. Я бы вообще поостерегся пить эту дрянь. Ты побочные эффекты читала? – кивает Долгов на упаковку таблеток в моих руках.
– Читала, но перспектива делать аборт пугает меня гораздо сильнее.
– Чего? Какой ещё на хрен аборт?! – моментально вспыхнув, а может, так и не остыв, повышает Серёжа голос и смотрит таким взглядом, что мне становится не по себе.
– Ну, а что ты предлагаешь? – смутившись, бормочу растерянно и едва слышно добавляю. – Быть матерью – одиночкой?
Долгов бледнеет от гнева, открывает рот, чтобы ответить что-то, судя по всему, резкое, но тут же с шумом выдыхает и холодно цедит:
– Я предлагаю тебе не накручивать на пустом месте – это, во-первых, а во-вторых, никаких абортов!
Взяв какие-то документы и телефон, он уходит в кабинет, я же, мягко говоря, обтекаю.
Таких безапелляционных заявочек я однозначно не ожидала. И хотя не уверена, что решилась бы на аборт, в любом случае считаю, что право решать, прежде всего, должно оставаться за мной. Вот только спорить и что-то доказывать нет ни сил, ни желания.
События сегодняшнего вечера высосали из меня все соки. Мне до сих пор не верится, что все произошедшее правда: что я действительно настолько потеряла разум от обиды и злости.
Сказать, что мне стыдно и я сожалею – не сказать ничего. Всегда осуждала и считала глупым столь вызывающее поведение, а теперь вот сама…
Что теперь будет? И насколько опасны последствия? Даже представить страшно. Долетающий из кабинета телефонный разговор на повышенных тонах только усиливает мою тревогу.
В таком подавленном состоянии отправляюсь в душ, чтобы хоть немного привести себя в чувство. Я все еще пьяна: голова кружится и меня ужасно тошнит. С каждой минутой тошнота накатывает все сильнее и сильнее. И когда, сняв пропахшее клубом платье, в нос ударяет отвратительный, терпкий запах, едва успеваю добежать до унитаза.
Падаю на колени и меня выворачивает с такой силой, что перед глазами все плывет. Не знаю, сколько продолжается этот ужас, но в какой-то момент взбесившийся желудок затихает, только легче отнюдь не становится. Меня трясёт, как припадочную, а внутри нестерпимо горит от желчи и чего-то такого, что сложно объяснить. Я просто чувствую всю неправильность происходящего, и мне до слез плохо.
Плохо от того, что натворила и ничего этим не добилась, кроме проблем. Плохо от того, что Долгов не слышит меня и даже не пытается услышать. Но хуже всего то, что завтра мы вернемся домой, и снова начнутся встречи украдкой, вранье, ревность и бесконечные мысли «Где он? С кем? Нужна – не нужна, любит- не любит?»…
Привалившись к холодной стене, плачу от безысходности и бессилия. Господи, неужели так будет всегда?!
Из душа выползаю совершенно разбитой и опустошенной. Сейчас бы лечь и уснуть, но я точно знаю, что без Серёжи не смогу. Это пугает. Мне страшно осознавать, какие странные черты принимает моя зависимость: ибо чем больше боли Долгов мне причиняет, тем острее я нуждаюсь в нем: в его ласке, тепле, понимании.
Настроившись на примирение и нормальный диалог, иду в кабинет. На часах уже четыре часа утра, пора бы закончить с делами. Но подойдя к двери, слышу, что Долгов продолжает с кем-то говорить по громкой связи. Разочарованно вздохнув, собираюсь уже уйти в спальню, как вдруг слышу фамилию отчима.
Моментально напрягаюсь и, не взирая на внутренний голос, предостерегающий не лезть в это болото, припадаю ухом к двери, чтобы тут же обомлеть от шока.
– Я считаю, что пора принимать жесткие меры и убирать его. Если начнут дальше копать, там не только подписи задним числом всплывут, но и… сам знаешь, а там суд и это встрянет в хорошую копеечку. Подумай об этом хорошенько, тянуть больше нельзя, – наставляет Долгова, судя по всему, сестра. Я же, замерев, с колотящимся сердцем жду ответа Серёжи.
– Жесткие меры, говоришь, – тянет он задумчиво, и хмыкнув, повергает меня в ужас. – Можно, но не столь радикально. Убирать пока рано. Достаточно просто припугнуть. Начать можно с сыночка и дочери от первого брака.
– И что это даст?
– Что-что? Время, Зой. Нам самое главное – выиграть, как можно больше, времени. Я тут кое-что узнал, касательно его далеко идущих планов, это даст примерно месяц – полтора, а дальше да, надо действовать через семью, но очень осторожно, подозрения первым делом падут на нас, так что следов нельзя оставлять.
– Можно скинуть на Назарчуков, им это тоже выгодно.
– Надо обмозговать.
– Обмозгуем, конечно. Но, думаю, ты и сам знаешь, самым эффективным, беспалевным вариантом было бы приобщить к делу твою художницу.
– Я тебе последний раз повторяю: эта тема закрыта! Больше даже не смей заикаться! – обрывает Сережа, но не успеваю облегченно выдохнуть, как его сестра с возмущенным смешком парирует:
– Не сметь?! Ты меня с кем-то из своих холуев перепутал, кажется.
– Ни с кем я тебя не перепутал. Не цепляйся к словам, суть ты поняла.
– Я-то поняла, Серёж. А вот ты, видимо, все никак не вкуришь. Если не мы, то твою Настеньку возьмут в оборот Елисеев с Можайским. Если ещё не взяли…
– Ой, только не начинай этот бред!
– О, ну, конечно, бред! Сначала все документы из-за неё переделываем, теперь – от Измайловских с Ореховскими ждем приветы. А дальше что? Мы вот сейчас с тобой откровенные разговоры ведем, а она у тебя где?
– Ты на время смотрела? Спит она.
– Да? Ты уверен? Я вот не удивлюсь, если стоит неподалёку и греет уши, а может, даже запись ведёт. И потом чуть что, на нас все свесят.
– Ага, всенепременно! Зойка, тебе с твоей фантазией надо детективы писать, – смеётся Долгов.
До меня же только доходит смысл сказанного. Испуганно отпрянув от двери, сглатываю тяжело. Привычный мир переворачивается на сто восемьдесят градусов, и я тону в этой неприглядной, жуткой реальности.
– А тебе пора бы уже не членом думать, а головой! – продолжает меж тем Зоя Эльдаровна. – Либо уже заставь ее оборвать все связи с семьей, либо избавься от неё! Иначе…
– Иначе что? – уточняет Долгов вкрадчиво, отчего у меня мурашки бегут по телу, а потом и вовсе внутри все холодеет, когда его сестра агрессивно цедит:
– Иначе от нее избавляюсь я! Я не позволю из-за какой-то побл*душки похереть дцадцать лет труда!
Она еще что-то говорит, а я, зажав рот ладонью, едва не оседаю на пол от накатившего ужаса. Чувство, будто оглушило.
На ватных ногах, словно сомнамбула иду в спальню. А после в состоянии полнейшей прострации сворачиваюсь на кровати в позе эмбриона и, укрывшись с головой одеялом, пытаюсь осознать услышанное.
Конфликт между отчимом и Сережей, конечно же, не стал для меня открытием. Дома тоже постоянно упоминалось что-то не в самом хорошем ключе, но все это казалось каким-то… далеким что ли, и выглядело, как вполне себе здоровая конкуренция, теперь же становилось по-настоящему страшно.
За себя, за маму, за сестру, за Серёжу и Ольку с Дениской. Ведь если такие разговоры идут, то вряд ли в одностороннем порядке. Наверняка и отчим с Елисеевым готовят что-то подобное. И что самое ужасное – выхода нет. Их не остановить. Даже, если я сделаю какой-то выбор, это ничего не изменит. Я не перестану любить маму и сестру, также, как не перестану любить Долгова. Просить же его не причинять моей семье вред…
У меня вырывается невольный смешок.
Тоже самое, что просить развестись. Не настолько я ему, кажется, важна, не настолько любима.
От этих мыслей снова становится горько и хочется плакать, но в спальню заходит Долгов, поэтому неимоверным усилием воли беру себя в руки, проглатываю острый, как колючая проволока, ком в горле и закрыв глаза, делаю вид, что сплю.
Однако, когда Серёжа ложится рядом и аккуратно, чтобы не разбудить, обнимает меня, зарываясь лицом в мои волосы, боль становится невыносимой.
Прикусив губу, зажмуриваюсь изо всех сил и стараюсь не дышать, чтобы не дать рыданиям, рвущим грудь, вырваться наружу, но это сильнее меня. Тело предательски начинает дрожать, а слезы медленно скатываются в подушку.
– Настюш, ты плачешь что ли? – перегнувшись через меня, спрашивает Серёжа. Качаю головой, а сама утыкаюсь лицом в подушку и реву навзрыд. – Маленькая, ну ты чего?
Он разворачивает меня к себе. Закрываю лицо ладонями. Не хочу, чтобы видел. Не хочу, чтобы жалел и что-то спрашивал – ничего не хочу. Но кому это интересно? Уж точно не Долгову. Обняв, он всячески пытается меня успокоить, шепчет разные нежные глупости, а мне только хуже, особенно, когда начинает извиняться на свой топорный лад.
– Насть, ну, что я опять не так сделал? Если из-за этого додика, то признаю, не прав. Не надо было лезть. А то, что херни всякой наговорил… Ну, придурок я импульсивный. Но ты тоже пойми, я же не железный, а ты будто специально у меня на нервах танцуешь. Ну, вот зачем это все надо был…
– Я слышала твой разговор с сестрой, – оборвав его на полуслове, признаюсь со всхлипом. И стерев слезы, убираю ладони с лица.
Долгов на мгновение застывает. Моментально помрачнев, сжимает челюсти так, что на щеках начинают ходить желваки.
–Насть, – тяжело вздохнув, начинает он говорить, но я не позволяю.
– Не надо ничего объяснять, Серёж. Просто… Если ты хотя бы чуть-чуть, хотя бы капельку любишь меня…
– Насть, ну, что за пафос?! – морщится он.
– Какой пафос, Серёжа?! – взвившись, словно ужаленная, подскакиваю я. – Твоя сестра пообещала избавиться от меня!
– Не выдумывай, никто тебя и пальцем не тронет. Но для этого мне нужно, чтобы ты всегда была на глазах у моей охраны, у меня под боком. Это уже не шутки, Насть, я не могу так рисковать, поэтому ты переедешь в отдельный дом и…
– Зачем? – вновь перебиваю я его. – Чтобы тебе было проще убрать мою семью?
– О, господи… – тянет он с досадой, но меня уже несет.
– Что «господи»? Что? Это моя мать и моя сестра! И если с ними что-то случится, я никогда! Слышишь?! Никогда тебе этого не прощу!
– Прекрати истерику.
– Прекратить истерику? – усмехаюсь я сквозь слезы. – По – твоему, это так просто, да? Ты сказал, и я в миг успокоилась, и перестала бояться.
– Тебе нечего бояться.
– Да неужели!
– Насть, чего ты от меня хочешь? – устало отзывается он. – Я просто защищаю свои интересы!
– Я понимаю, Серёж, – кивнув, смахиваю бегущие по щекам слезы. – И ты прав. Но если я вхожу в эти самые интересы, то пообещай. Пообещай, что с моей мамой и сестрой ничего не случится.
– Настя, я не могу… – начинает он возражать, но я вытягиваю руку, чтобы замолчал и качаю головой, захлебнувшись слезами.
– Неужели я настолько для тебя не важна? Неужели настолько?! – шепчу, глядя ему в глаза, хотя хочется кричать. Кричать во все горло. Несколько долгих секунд мы смотрим друг на друга, а потом он все же с шумом выдыхает и, покладисто кивнув, тихо произносит:
– Обещаю, маленькая. С ними ничего не случится.
Не знаю, почему, но я ему поверила. Глупо, конечно, и очень наивно, но что еще мне оставалось?
Я нуждалась. Отчаянно нуждалась хоть в каких-то намеках на серьезные чувства. Мне необходимо было услышать, что я для него не последняя в списке приоритетов; что я тоже что-то значу. Его обещание давало мне надежду на то, что у нас есть будущее; что все происходящее не просто грязная интрижка на стороне, а вынужденная обстоятельствами мера.
Понимаю, как жалко это все выглядит со стороны, но ничего не могу с собой поделать. Мои чувства к Долгову сильнее гордости, сильнее здравого смысла и даже сильнее инстинкта самосохранения, отчаянно вопящего “Беги!”.
Вместо этого я крепко обнимаю Серёжу, прижимаюсь к нему всем своим телом и втягиваю, как чокнутая фанатичка, терпкий запах его кожи. А после убаюканная его теплом и лаской, засыпаю.
На следующий день мы улетаем домой. Снова по-отдельности. Если честно, я этому только рада. От необходимости возвращаться в нашу убогую реальность, в которой нам нельзя даже пересекаться взглядами, меня накрывает болезненным, мучительным чувством безысходности и тоски. Из потаенных глубин просыпается моя вечная спутница – ревность, и меня рвет на части.
Я ревную. Дико, отчаянно ревную ко всему, что окружает Долгова и к чему я не имею никакого отношения. Я ревную его к жизни без меня. К тому, что она вообще у него есть. Потому что моя собственная заканчивается в то самое мгновение, как только за ним закрываются двери аэропорта.
Меня не радует ни мама, с какого-то перепугу приехавшая меня встречать, ни сестра, щебечущая о том, как она соскучилась, ни сообщения от моих новых друзей и знакомых, ни наш долгожданный питомец – котенок породы Тойгер, – названный в честь маминого любимого бренда, Дольчик.
Суета, конечно, закручивает и я немного отвлекаюсь. Однако ночью проклятая ревность берет своё, сводя с ума бесконечными, гадкими предположениями: спит ли Долгов с женой в одной постели? Лезет ли она к нему? Все -таки неделю без мужа. И если лезет, трахнет ли он ее?
Несколько раз набираю ему сообщение с теми же вопросами, но понимая, что это апофеоз унижения, просто самое настоящее дно, удаляю. Не выдержав, иду в спортзал и до изнеможения сначала бегаю под Рамштайн, а потом скользя усталым взглядом сквозь стеклянную крышу по ночному небу, плаваю на спине в бассейне.
Рано утром мне привозят шикарный букет от Долгова и корзину со всякими, сделанными на заказ, сладостями с моим именем, в виде кисточек, мольбертов и палитры. Мама в небывалом восторге.
– Какой обходительный этот твой Илья. Молодец, – нахваливает она, бесцеремонно роясь в корзине. – Вот видишь, послушала маму и поставила себя, как надо. Вот так должен мужчина к тебе относиться, а не ты бегать к нему по утрам, не пойми куда.
Я хмыкаю. И сжав карточку с лаконичным «Соскучился», смотрю воспаленным, не выспавшимся взглядом на всю эту красоту, не в силах отделаться от ночной паранойи. Мне кажется, что это Серёженька так извиняется за то, что трахался с женой. Хотя объективно понимаю, что это полнейший бред: не стал бы Долгов извиняться, даже если бы что-то было, но я все равно продолжаю себя накручивать. К счастью, мама не дает с головой погрузиться в свои идиотские мысли.
– Когда ты уже пригласишь его к нам на ужин? Папа Гриша спрашивает, а я не знаю, что отвечать, – напоминает она мне о нависшей Домокловым мечом проблеме, отчего диафрагму, будто стягивает в нервный узел.
– О, господи! Ну, вот к чему эти церемонии? Я же не замуж за него собираюсь, – пытаюсь воззвать к здравому смыслу, хоть и понимаю всю тщетность этих попыток.
– Когда ты соберешься за кого-то замуж, будет уже поздно смотрины устраивать. А у папы Гриши очень даже верный подход. Замуж – не замуж, а родители должны быть в курсе, с кем их ребенок встречается. Ты знаешь, сколько девчонок похерели свое будущее из-за неправильного выбора? Так, что давай-ка, приглашай его на этой недели, пока каникулы идут, – сказав все это, она уходит из моей комнаты.
Оставшись наедине со своими мыслями, едва не впадаю в панику. Что делать и как быть? Ума не приложу. Но вот то, что пора прекращать «жевать сопли» и расставить, наконец, все точки над «i» с Ильей, да и просто увидеть его после всего произошедшего – это однозначно.
Полдня уходит на то, чтобы решиться позвонить. В итоге малодушно пишу смс:
«Привет. Мы можем встретиться, поговорить?»
Следующие десять минут нарезаю нервные круги по зимнему саду в ожидании ответа. Правда, когда он приходит, долго не могу решиться прочитать. Я боюсь отказа или очередной неприятной правды, которую Илья вполне может обрушить на меня. Однако, сообщение хоть и холодное, даже пренебрежительное, но все же без негатива.
«Можем. Сегодня в 21ч или завтра подъезжай ко мне. В ближайшие дни я вряд ли смогу куда-то выйти.»
Поняв причину, мне становится плохо и вновь накатывает злость на Долгова. Немедля ни минуты, сразу же еду по указанному адресу, с ужасом представляя состояние Ильи. Но когда он открывает дверь квартиры, удивленно смотрю на его вполне себе здоровый вид. Ни синяков, ни ссадин, ни сломанных конечностей – ничего из того, что я себе нафантазировала.
Наверное, выражение лица у меня само за себя говорящее, потому что Терехин усмехается и вместо приветствия отвечает на мой немой вопрос:
– Они умеют бить так, что следов не остается. Проходи.
Не дожидаясь, пока я разуюсь, разворачивается и идет на второй этаж. Глядя на то, как он ковыляет по лестнице, приложив ладонь к пояснице, внутри все начинает вибрировать от сожаления и стыда.
В который раз поражаюсь, насколько Долгов жестокий человек. Просто из-за какой-то прихоти взять и избить парня. Уму непостижимо!
Вот как мне теперь смотреть ему в глаза? Что говорить? Чем объяснить это варварство? А главное, как скрыть правду и не дать убедиться, что он на все сто прав в своих догадках?
Вопросы, вопросы, вопросы… Если честно, я уже жалею, что приехала. Хочется снова спрятаться от всего и всех, но понимаю, что это неправильно, а я и так уже превысила все допустимые нормы неправильного в своей жизни.
Втягиваю с шумом воздух. Оглядываю просторную, двухуровневую квартиру в стиле минимализм и отмечаю, что хотела бы себе такую же. Мне нравится строгость и сдержанность в оформлении, а главное – функциональность. После маминого, излюбленного «дорого – богато», в такой квартире, не перегруженной декором, даже дышится легче. Как ни странно, размышления об интерьере помогают мне немного собраться с мыслями и, настроившись на нелегкий разговор, подняться на второй этаж.
Там всего одна спальня, поэтому сразу же натыкаюсь взглядом на Илью. Он лежит на разобранной кровати с закрытыми глазами, по телевизору у него идет фильм с Арнольдом Шварценеггером, а вокруг какой-то невообразимый хаос: разбросанные вещи, исписанные листы, упаковки из-под чипсов, конфет, полная окурков пепельница, пустые бутылки из-под пива и виски. Картина настолько удручающая, что у меня вновь начинает щемить в груди.
Почувствовав мой взгляд, Илья открывает глаза. Несколько долгих секунд мы смотрим друг на друга. Мне становится не по себе, я не знаю, как начать разговор. Хочется извиниться, но прежде, чем успеваю это сделать, Илья каким-то пустым голосом спрашивает:
– Как отдохнула?
– Отдохнула? Я не отдыхать ездила, а к отцу, – растерявшись, зачем-то вдаюсь в подробности, выдавая себя с головой. У Ильи вырывается смешок, а я краснею, когда он насмешливо заключает:
– Ты не умеешь врать. Да и ваши с Олькиным отцом перелёты сопоставить нетрудно.
– Боже мой! Ты опять за своё, я же тебе уже…
– Хватит врать! – обрывает он моё наигранное возмущение. – Если ты приехала, чтобы разыграть передо этот спектакль, то можешь не утруждаться, мне уже давно все понятно.
– Что тебе понятно? С чего ты вообще приплел ко мне Долгова?! – повышаю на панике голос, меня трясет от страха и стыда под укоризненным взглядом Ильи, но я все равно пытаюсь сохранить хорошую мину при плохой игре. Однако она разлетается на осколочки от едкой насмешки.
– Долгова? -издевательски уточняет Терехин.
– И что? Все знают его фамилию! – огрызаюсь, теряя самообладание.
– Знают. Но в таких случаях обычно зовут человека по имени и отчеству. В следующий раз будь внимательней.
– Знаешь, что!
– Прекрати, Насть! Ты выглядишь жалко, – поморщившись, отводит он взгляд, словно ему противно на меня смотреть. И от этого становиться очень – очень больно. Доказывать и врать больше не хочется. Прикусываю задрожавшую губу и едва сдерживаюсь, чтобы не разреветься, когда он продолжает. – Я сразу все понял, когда увидел вас вместе. Такое чувствуется на каком-то бессознательном уровне. Ваши взгляды в тот вечер… Так не смотрят люди, которых ничего не связывает. Конечно, если не допускать мысли, то вряд ли что-то заметишь. Но я допустил, и все встало на свои места. А теперь и подавно. Ты же не думаешь, что его люди приезжали ко мне, потому что он ревнует?
Илья снова усмехается, а мне кажется, что подо мной горит пол. Я будто стою голая у позорного столба, и все мое грязное, стыдное, которое я сама видеть не в силах, на виду у того, кому я меньше всего хотела бы открыться с такой мерзкой стороны.
– Нет, Насть, – продолжает он меж тем, – они приезжали ко мне для того, чтобы я держал язык за зубами. Ну, и не слишком доставал тебя.
– Прости, – отзываюсь едва слышно, признавая свой позор, и помедлив, через силу спрашиваю, – Как ты намерен поступить? Расскажешь все Оле?
– Я похож на самоубийцу? – иронизирует он и, переводя задумчивый взгляд на панораму ночного города, добавляет. – Хотя я бы в любом случае не стал ничего никому рассказывать. Моралистом или поборником правды никогда не был.
– И все же ты осуждаешь меня, – невесело подытожив, опускаю взгляд себе под ноги. Видеть разочарование и едва скрытое презрение не хочется, но последовавший ответ удивляет.
– Нет, Насть. Как раз –таки, не осуждаю. Более того, я бы поступил точно так же: предал бы всех на свете, по головам бы пошел, если бы был хоть какой-то намек на взаимность. Но суть в том, что у тебя его нет.
– Почему ты так решил? – возражаю, задетая за живое, за самое уязвимое.
– А что, он уже подал на развод? – продолжает Илья бить точно в цель, и на меня от отчаяния накатывает злость.
– По-твоему, это так просто? Думаешь, легко перечеркнуть двадцать лет брака? У него двое детей, серьезный бизнес, к тому же сейчас проблемы. Все это требует времени и…
– Знаешь, что я думаю? – обрывает Терехин мою нелепую попытку защититься и убедить не столько его, сколько саму себя в том, что все не зря. – Возможно, я – наивный идиот и романтик, но я считаю, что если любишь, то все легко! И не надо мне говорить про возраст. Любовь всегда одна! И в ней нет места разуму, расчетам и выгоде. Когда любишь, плевать на все и всех, на любые последствия! Есть твой любимый человек и он – твой главный приоритет. Если это не так, то никакая это не любовь. Суррогат. И ты считаешь точно так же, иначе светилась бы сейчас от счастья, а не прятала глаза.
Что сказать? Он прав. Я верю именно в такую любовь, хочу именно такой любви, и от этого мне очень-очень плохо, ибо у Долгова она и близко не такая.
Илья встает с кровати и подходит ко мне. Касается кончиками пальцев моего лица, заставляя поднять взгляд. Я смотрю на него сквозь пелену слез и от сдавившей изнутри боли, не могу сказать ни слова. Впрочем, слова и не нужны. Он все видит сам.
– Не любит он тебя, зай. Совсем не любит, – шепчет, стирая невольно покатившуюся по моей щеке слезу. Сглатываю колючий ком и дрожащими, непослушными губами выдыхаю:
– Я люблю. Очень сильно его люблю.
Илья усмехается, не скрывая горечи, качает головой и, ничего больше не говоря, прижимает меня к себе. Аккуратно обнимаю его и, уткнувшись в худое, но рельефное плечо, даю волю своей боли и грусти, в который раз сожалея, что не встретила такого замечательного парня раньше.
Ведь все могло быть по-другому. Ведь могло быть? Мне почему-то хочется думать, что да. Однако теперь это уже не имеет никакого значения.
– Я, наверное, пойду. Тебе нужно отдыхать. Еще раз прости, пожалуйста, что создала тебе проблемы, – отстранившись, бормочу неловко.
– Останься еще немного. Фильм вместе посмотрим, – просит вдруг Илья. Вскидываю удивленно бровь, не понимая его порыв, но он тут же поясняет. – Мы ведь можем быть друзьями. Вроде бы у нас неплохо получалось.
– Да, но…
– Что? Сергей Эльдарович будет против? – бросает он насмешливо, что естественно, задевает.
– Не в этом дело. Просто… – я не знаю, как объяснить все свои сомнения, и опасения, поэтому просто спрашиваю. – Ты уверен?
Он согласно кивает, а я все еще не могу поверить.
Мне очень хотелось вернуться к тому непринужденному общению, которое было у нас в начале осени, но я не смела и надеяться, что Илья сам предложит остаться друзьями, и хотя понимаю сейчас, что вряд ли это хорошая идея, отказаться не хватает сил.
Мне нужен хотя бы один человек, с которым я могла бы быть честной. Поэтому, улыбнувшись, тоже согласно киваю.
– Тогда я выбираю фильм? – заключает Илья.
– Выбирай, а я пока немного уберу этот кошмар, – поморщившись, обвожу взглядом валяющийся возле кровати мусор.
– Брось, завтра придет домработница.
– Нет, я не могу на это смотреть.
– Ну, как знаешь. Только я тебе не помощник, наклоняться не могу, – смущенно признается он, отчего у меня вновь все сжимается внутри.
– Отдыхай. Я сама разберусь, – мягко заверяю его и, спохватившись, уточняю. – А когда приедут твои родители?
– Они не приедут. Это моя квартира. Мне как стукнуло восемнадцать, сразу стал жить отдельно.
– Везет, – вздыхаю тяжело, принимаясь за уборку. Пока собираю мусор в мешок, мы обсуждаем, какой посмотреть фильм. Остановившись на триллере «Семь» с Брэдом Питтом, идем на кухню и, обнаружив в холодильнике несколько сортов сыра, купленного заботливой мамой Ильи, делаем сырную тарелку к пиву. Не то, чтобы я его любила, но сейчас ужасно захотелось.
Когда Илья с подносом уходит на второй этаж, у меня начинает звонить телефон. На дисплее высвечивается имя Долгова.
Как и всегда, у меня учащается пульс. Но, помедлив, сбрасываю звонок и ставлю телефон на беззвучный режим.
Наверное, нужно отправить какую-то смс, чтобы не волновался, но не хочу. Я все еще под впечатлением от разговора и мне снова обидно. К черту его волнение! Пусть о жене своей волнуется и играет добропорядочного муженька.
Да. Ревность снова взяла надо мной верх и, как я ни старалась напомнить себе, к чему это привело в прошлый раз, пересилить себя не смогла. Бросаю телефон в сумку в прихожей с намерением перезвонить позже и иду смотреть фильм.
Переключиться, конечно, удается не сразу. Мысли то и дело возвращаются к Долгову. Я боюсь его гнева, а то, что он разозлится, даже не сомневаюсь.
Нервно кусая губы и едва сдерживаясь, чтобы не броситься писать смс, сижу, как на иголках первые пятнадцать минут фильма, пока Илья не начинает строить предположения касательно убийцы. В какой-то момент меня тоже захватывает, и беспокойство отступает. Даже кажется глупым и смешным.
В конце концов, что такого в том, что не ответила на звонок? Может, я уже спать легла или кто-то из родных рядом. Да куча всяких причин может быть!
Успокоенная собственной логикой, полностью сосредотачиваюсь на фильме. Смотрим мы его с Ильёй почти молча. Терехин лежит на кровати и жуёт сыр, я сижу в кресле напротив и пью уже вторую бутылку пива. С одной стороны, все это выглядит странно и немного неловко, но на душе легко оттого, что между нами больше нет нерешенных вопросов. И пусть, как осенью, уже никогда не будет, все же мы вполне можем без надрыва находиться в одной компании.
Постепенно от выпитого пива и предыдущей бессонной ночи меня начинает клонить в сон. Сама не замечаю, как проваливаюсь в него. Но выспаться, как следует, не удается.
– Зай, просыпайся, – шепчет вскоре Илья, нежно гладя меня по лицу, убирая с него волосы.
– Сейчас, еще пару минут и поеду, – решив, что он по этой причине меня будит, бормочу невнятно.
– За тобой приехали, заюш, ждут.
– Кто приехал? – моментально проснувшись, испуганно оглядываюсь, ничего не понимая.
Я ведь сказала маме, что поехала к Илье. Неужели Долгов? О, Господи! Он что, совсем с ума сошёл?!
Разволновавшись, торопливо собираюсь и выхожу вместе с Ильёй на лестничную клетку, где меня ожидает какой-то двухметровый амбал.
– Наденьте, – вытаскивает он из спортивной сумки огромную, темно-синюю, мужскую куртку с капюшоном и белым значком "Nike" во всю спину.
– Вы кто? – нахмурившись, смотрю на его квадратное лицо. И почему все эти «торпеды», как на подбор похожи на троллей?
– Я от Сергея Эльдаровича, – подтверждает он мои опасения, отчего под ложечкой начинает неприятно ныть. Тем не менее, виду, что струхнула, не подаю и, вскинув голову, ровным голосом уточняю:
– И что он просил передать?
– Что ждет вас внизу.
– Он здесь? Но там же охрана! – мгновенно слетает с меня маска невозмутимости.
– Надевайте, я вас выведу, – цедит мужчина сквозь зубы и вручает мне куртку. Спорить, естественно, нет смысла, но я все же в целях безопасности достаю телефон и с ужасом смотрю на кучу гневных сообщений, последнее из которых гласит:
«Если ты сейчас же не возьмешь трубку, я приеду за тобой и тогда пеняй на себя!»
Едва сдерживая страдальческий стон, беру дрожащими руками протянутую куртку. Переодевшись, прячу волосы под капюшон и прощаюсь с Ильей.
– Может, тебя проводить? – обеспокоенно спрашивает он, недоверчиво глядя на амбала.
– Не надо. Отдыхай. Спасибо тебе за… все. Извини за беспокойство!
– Все нормально, – заверяет он, сжав мою руку. – Напиши потом.
Натянуто улыбнувшись, киваю и, дождавшись, когда за ним закроется дверь квартиры, на деревянных ногах иду следом за моим конвоиром.
Мне страшно. Безумно, дико, невыносимо страшно. Если Долгов сорвался среди ночи, дело совсем дрянь. И я убеждаюсь в этом, выйдя на соседнюю улицу.
Серёжа курит возле машины и смотрит на меня так, что по телу пробегает нервная дрожь. В который раз за последние десять минут жалею, что не ответила на его чертов звонок.
В машину садимся, ничего друг другу не говоря.
– Что ты здесь делаешь? – не выдержав напряжения, спрашиваю тихо, когда трогаемся с места. Я стараюсь не смотреть в его сторону, но чувствую на себе его пристальный взгляд, обжигающий кожу.
– По – моему, это я должен спрашивать, что ты забыла в два часа ночи в квартире этого додика. Тебе совсем его не жаль? Или наоборот, так жалко стало, что ты решила ему дать? – издевательски осведомляется он.
– Ты в своем уме?! Что ты несешь? – перевожу на него возмущенный взгляд, хоть и понимаю, что он имеет полное право так думать. Нужно было сразу ехать домой, а не фильмы смотреть.
– То и несу, на что даешь поводы, – отзывается он холодно и с неприятным смешком добавляет. – Вы, бабы – народ жалостливый, так что расклад вполне реальный.
– Нет никаких раскладов! Я просто приехала его попроведовать и поговорить. Да, уснула, пока смотрели фильм, но.... Мы не более, чем друзья.
– А-а вон оно что, – смеется Долгов, качая головой с таким видом, словно услышал непроходимую глупость. – Вот лучше бы ты не подставляла бедолагу лишний раз.
– Он не бедолага – это во-первых! – вспыхиваю от негодования и злости, вспоминая состояние Ильи. – А во-вторых, если ты еще раз…
– Тогда не давай ему надежду своими «дружбами», чтобы мне не приходилось разгребать твои глупости! – отрезает он, повысив голос, отчего сердце ухает с огромной высоты и по коже пробегает мороз. – Никакой дружбы между бабой и мужиком быть не может! Особенно, когда пацан обрывает твой телефон и таскается с вениками. Ты что, совсем дура? О чем ты, бл*дь, думаешь, я не пойму?
– Прекрати на меня орать!
– Так ты не выводи! Че это за херня такая – не брать телефон? Я кто по-твоему? Мальчик звонкий, резвый, чтобы бегать за тобой по всему городу?
– Ну, не бегай, я тебя не прошу. Сиди дальше рядом со своей Ларисой!
– *б твою мать! Да сколько можно?! Одно да потому, одно да потому! – откинувшись на спинку сидения, обессиленно хохочет он. – Вот врюхался-то!
Это последнее замечание вкупе с хохотом задевает особенно сильно и, хотя понимаю, что надо бы прикусить язык, все же сквозь слезы запальчиво бросаю:
– Ну, давай расстанемся, и заживешь спокойно. Все равно не любишь, чего мучатся -то?!
– Если б я тебя не любил, послал бы на х*й после первой же выходки! -то с какой злостью он это произносит, словно лучше застрелиться, чем иметь со мной дело, доводит меня до такого состояния, что я перестаю себя контролировать и выплевываю то, что давно накипело:
– Если бы ты меня любил, то послал бы свою жену, бизнес, да все на свете!
– Да что вы говорите?! Как это удобно, списывать свой еб*нутый, истерический характер и эгоизм на то, что я женат. Но я не спорю, я -мудак. Ну, а ты -то? Сидишь тут, заливаешь мне про то, какая должна быть любовь. Ты –то сама хоть как-то ее проявила по отношению ко мне? А то то, что я должен – это ты прекрасно знаешь, но мне вот интересно, ты хоть раз задумалась, что и ты тоже что-то должна? Или, по-твоему, вот эти твои истерики, взбрыки, сопли – это вот именно то самое, что мне необходимо во всей этой мясорубке?
Я не знала, что ответить на его упрек. Он подействовал на меня, как ушат холодной воды. Сначала по инерции хотелось, конечно же, возмутиться, вот только довод у меня был всего один. И я вдруг с удивлением обнаружила, что настолько культивировала этот довод, что забыла обо всем остальном. Я будто утонула в болоте своей жертвы и жалости к себе, и сейчас, вынырнув, обернулась назад, и не узнала себя.
Я увидела свою мать. Она тоже никогда ничего не замечала дальше собственного носа и готова была на все ради того, чтобы отстоять свою позицию. Иногда мне даже становилось жаль папу Гришу, когда она кричала, а он был настолько уставшим, что просто молча слушал её ор. Я тогда все время думала, что никогда не буду такой женщиной. Что я не настолько дура, чтобы пытаться решить проблемы, истеря и топая ногами. Мне казалось, что я буду понимать своего мужчину, чувствовать и действовать, исходя из общих интересов.
Увы.
Реальность снова больно щелкает меня по носу, и главный ужас любой нормальной женщины – стать той, которая постоянно кричит и скандалит, – оказывается, давно воплотился в мою жизнь.
Говорят, если кричишь – значит ты уже проиграла. В своих собственных глаза, в глазах своего мужчины, в восприятии мира в целом. Пожалуй, это правда. Но я не хочу проигрывать, не хочу кричать и быть такой же, как мама.
Я хочу снова, как летом, просыпаться счастливой, сгорая от предвкушения и радости, хочу с сумасшедшим восторгом и волнением бежать к Долгову на встречу, рисовать его украдкой, петь с ним Металлику, болтать обо всем на свете, флиртовать напропалую, дразнить, заниматься любовью, а ночью, в тишине своей комнаты прокручивать с улыбкой нашу встречу и засыпать, мечтая о нашем совместном будущем.
Честно, лучше бы я не знала правды ни о нем, ни о его семье, ни о себе самой. О той части себя, что лезет из меня под гнетом обстоятельств, ибо, что с ней делать я просто не знаю.
Тяжело вздохнув, перевожу взгляд на пролетающие за окном тускло-освещенные улочки, и тихо признаюсь:
– Я не справляюсь, Серёж. Не получается. Да, я знала, когда соглашалась, что у тебя семья, бизнес и что будет тяжело. Но я не понимала, насколько. Не знала, что меня будет наизнанку всю выворачивать. Каждый раз, когда ты возвращаешься домой, я будто часть себя отрываю. Ты после наших встреч живешь своей привычной жизнью, а я…
– А с чего ты взяла, Насть, что я живу своей привычной жизнью? – возражает вдруг он.
– А как? – повернувшись, смотрю на него и только сейчас замечаю, какой у него уставший, вымотанный вид.
– А ты, как думаешь, если я весь вечер названиваю, как одержимый придурок, а после срываюсь к тебе посреди ночи? По-твоему, это, потому что мне так ох*енно живется своей «отлаженной, привычной жизнью»?
У меня, конечно же, вырывается ироничный смешок, на что Долгов отвечает понимающей ухмылкой.
– Ты права, это смешно требовать понимания, учитывая положение вещей, которое я сам создал. Но я просто хочу, чтобы ты знала, мне все это тоже далеко не в кайф. Настолько, что я больше не хочу возвращаться в свой дом. Меня все там раздражает. Я за*бался! Настолько, что хочешь верь, хочешь – нет, даже дети уже не держат. Но я не могу сейчас развестись, Насть. Не могу! – чеканит он по слогам с такой бессильной яростью, что я оставляю едкий ответ при себе. Долгов же продолжает. – И вовсе не потому, что мне так удобно или плевать на твои чувства. Я бы и сам с удовольствием им поддался: купил бы нам с тобой домишко в Хэмптонсе на берегу Атлантического океана, и послал бы все на хер. Но помимо чувств, Насть, есть еще мои двадцать лет труда. Очень тяжелого труда! Которому я отдал всю свою молодость. Понимаю, тебе очень хочется широких жестов, подвигов… Но я обычный мужик с примитивной логикой, для которого подвиги – это победы и достижения. Слить же в унитаз половину своей жизни – это значит сломать себя через колено. Ты таких от меня подвигов хочешь? Думаешь, после этого мы заживем счастливо и спокойно?
– Нет, Серёж, не хочу, – опустив взгляд, отвечаю обреченно, принимая его доводы, зная, что соглашусь на все, что он скажет. Но в этот раз не потому что слабохарактерна и отчаянно влюблена. Просто чувствую, сейчас он искренен со мной и он действительно устал, и нуждается в моей поддержке. Поэтому втягиваю с шумом воздух и задаю скорее риторический вопрос. – Но разве справедливо, что ломать себя должна я?
– Несправедливо, Настюш, – поняв, что я в очередной раз капитулировала, притягивает меня Долгов к себе. И с чувством поцеловав в висок, шёпотом добавляет. – Но тебе бы не пришлось, если бы ты хоть чуть-чуть доверилась мне и дала время.
– Сколько? – отстранившись, заглядываю ему в глаза.
– Полгода.
– Полгода! – охренев, повторяю ошарашенно и уже собираюсь возмутиться, как Серёжа, опередив меня, объясняет:
– Настя, эти дела быстро не решаются. У Ларисы есть определённое количество акций моего завода. И хотя я не думаю, что она пойдёт против меня. Все-таки от моего успеха напрямую зависит будущее наших детей. Однако исключить такой поворот событий я не могу. Вполне вероятно, что ей может сорвать башню. Тебе пока в твои восемнадцать сложно понять, но, когда женщина всю свою молодость вбухивает в семью, крайне сложно пережить, что эта семья разваливается именно тогда, когда уже гораздо меньше ресурсов и возможностей для нового старта. Нам мужикам в этом плане полегче, так уж сложилось в обществе, сорок для мужчины – не возраст.
– Ужасно несправедливо, – замечаю на автомате, впервые задумавшись о судьбе Ларисы, и удивленная тем, что Долгову, похоже, задумываться об этом не впервой и даже в какой-то степени переживать.
Впрочем, наверное, это нормально, прожив вместе столько лет, хотя не скажу, что в полной мере отношусь с пониманием. Точнее, я вроде как понимаю, но все же какой-то червячок ревности точит.
– Но это пол беды, – продолжает меж тем Серёжа. – У неё отец и брат занимают стратегически важные для меня должности. Лишится их поддержки – это как лишится двух коней или слонов, если переводить на шахматный язык, а это уже проигрышная позиция, хотя, конечно, не безнадежная.
Он продолжает объяснять, а я, хоть и не все понимаю из того, что он говорит, все же испытываю безотчетную радость оттого, что он делится со мной всем этим; что воспринимает меня всерьез. Мне это кажется достаточным, чтобы выдержать полгода и не сойти с ума.
– Хорошо, – обещая самой себе быть благоразумной, соглашаюсь на его просьбу и, мысленно посчитав, когда истекут эти проклятые полгода, предупреждаю. – Только учти, пятнадцатого апреля, если ты все еще не будешь в разводе, я поставлю точку в наших отношениях. Чего бы мне это ни стоило, поставлю!
– Пятнадцатого апреля у Ольки день рождения, – зачем-то напоминает он, и меня это злит, потому что выглядит, как просьба об отсрочке.
– Вот именно! – жестко и безапелляционно стою на своем и язвительно добавляю, хотя самой неприятно озвучивать столь неприглядные вещи. – Считай, сделаю ей подарок.
Долгов усмехается и протягивает мне руку.
– По рукам, Анастасия Андреевна.
Я закатываю глаза, но все же жму его руку.
– Скрепим поцелуем? – подмигнув, нахально уточняет он.
– Думаешь, я шучу? – прищурившись, сверлю его строгим взглядом. Он же, тянет меня на себя и чувственно выдыхает:
– Думаю, за сегодняшнюю выходку ты должна мне, как минимум, минет.
– Продолжайте думать дальше, Сергей Эльдарович, – оттаяв, парирую насмешливо и, коснувшись губами его губ, мурчу. – А пока можем и скрепить.
Долгов лениво растягивает губы в своей фирменной мальчишеской улыбке, а у меня внизу живота закручивается остро-сладкий, тяжелый узел. Тону в моих любимых синих – пресиних глазах, наполняясь истомой от прикосновения горячей, немного шершавой ладони к щеке. Сережа, словно загипнотизированный, смотрит на мой рот и обводит его контур большим пальцем.
Дыхание перехватывает от предвкушения, когда он томительно нежно начинает целовать меня, сначала посасывая губы, а после медленно проскальзывая языком в мой приоткрытый для него рот. Он ласкает его так неторопливо и чувственно, что по коже пробегают колкие мурашки, а между ног сладко лижут горячие волны возбуждения, заставляя изнывать от желания поскорее ощутить его член в себе.
Невольно стискиваю колени, чтобы хоть немного унять нетерпеливую пульсацию. Однако Сережа, зная, что мне нужно, скользит ладонью по внутренней стороне моего бедра, пока не достигает промежности. У меня вырывается судорожный вздох. Долгов же насмешливо шепчет, гладя меня между ног:
– Ты пиво что ли пила?
До меня не сразу доходит смысл его слов. А потом, будто кто-то резко нажимает во мне кнопку «off».
Замираю. Открыв глаза, встречаюсь со смеющимся взглядом и мечтаю провалиться сквозь землю.
Господи, вот стыдобища-то!
– Ой! – машинально прикрываю рот ладошкой. – Я забыла.
– Умеете вы, Анастасия Андреевна, удивить, – мягко подтрунивает Долгов, а я отчаянно краснею.
Хорошо, что темно и ничего не видно, хотя уверена, эта сволочь специально вгоняет меня в краску.
– Ну, извините, Сергей Эльдарович, целоваться сегодня в мои планы не входило, – бурчу, демонстративно убирая его руку и пытаясь отстраниться.
– Это хорошо, что не входило, – смеясь, притягивает он меня обратно, но я сопротивляюсь изо всех сил. – Настюш, ну я же шучу. Прелестное амбре.
– Иди ты к черту!
– Маленькая обиженка, – хохочет Долгов, наслаждаясь моим смущение и, подмяв под себя, целует.
Целует глубоко, мокро, доводя меня до бешенства. Мне так неловко, что просто жуть.
Некоторое время мы боремся, но в конечном счёте Серёже удаётся рассмешить меня. Сдаюсь его натиску и постепенно смущение сходит на «нет».
– Куда мы едем? – спрашиваю чуть позже.
– Хочу показать тебе один дом. Если понравится, переедешь туда.
– Серёжа…
– Настя! Я не собираюсь каждый раз устраивать маскарад перед твоей охраной. Да и я тебе уже говорил, это не шутки. – Долгов смотрит строго и безапелляционно, а у меня, как и всегда, когда поднимается эта тема, диафрагму сводит от безотчетного страха. Я не представляю, как буду объяснять маме свой переезд.
Да что там?! Я даже не знаю, что сейчас делать с охраной, ждущей меня возле Сениного дома.
– Ничего с ней делать не надо, – отзывается Серёжа слегка раздраженно, когда я озвучиваю свои страхи. – Позвони, скажи, что заночуешь у этого додика, чтобы не поднимались с проверкой, а завтра к обеду я отвезу тебя обратно. Но думаю, ты и сама понимаешь, так продолжаться не может. Скажи уже матери, что хочешь жить отдельно. В конце концов, в восемнадцать лет это вполне естественное желание.
Ой, правда что ли?! – язвлю про себя.
Нет, он, конечно прав, но как же легко рассуждать со стороны. Это же не ему объясняться с моей матерью и отчимом. Шел бы так со своей родней вопросы решал. А то в моих делах Лев Толстой, а в своих…
Усмехнувшись, набираю охране и диву даюсь, где папа Гриша откопал таких олухов. Мне их безответственность, конечно, на руку, но, если вдуматься, меня могли уже десять раз похитить и сто раз прибить.
Вскоре мы подъезжаем к небольшому и очень сдержанному на фоне разномастных, кичливых «зАмков» дому.
Честно, я не ожидала увидеть европейскую лаконичность и наличие вкуса среди столь модной нынче у нас ярмарки тщеславия. Никаких сложных конструкций, вычурных элементов, все просто и функционально: один этаж, панорамные окна, отделка кирпичом и деревом, при этом видно, что дом очень дорогой и стильный. Естественно, я очарована.
– Ну, как? – закинув руку мне на плечо, спрашивает Серёжа, оглядывая вместе со мной ухоженный ландшафт, с которым явно поработал хороший дизайнер.
– Удивительно. Не думала, что такое можно найти у нас в готовом виде. Мне казалось, сейчас у всех буржуев золотой унитаз головного мозга.
– Как вы к нам любезны, Анастасия Андреевна.
– Ой, прости, любимый! – смущенно хихикнув, примирительно чмокаю Долгова в щеку и тут же смущаюсь ещё больше, сообразив, какую киношную хрень ляпнула.
Господи, ты боже мой! Только маминых замашек мне не хватало. Серёжа ещё так старательно пытается не заржать, что у меня лицо просто полыхает.
Скотина он все-таки. Толстошкурая, неотесанная скотина! Его тут понимаешь ли любимым зовешь, а ему смешно.
– Пошли уже внутрь, я замёрзла, – пытаюсь казаться невозмутимой, однако, пробегающая тенью улыбка по железобетонной роже выдаёт, что получается у меня хреновасто.
Да ну и черт с ним! В конце концов, хоть он и скотина, а все же любимая.
Внутри дом ещё очаровательней, чем снаружи: светлый, просторный, уютный. С весёлыми, тёплыми акцентами в виде разноцветных подушек на диване в гостиной, живых цветов, домотканых ковриков, которые на удивление очень органично вписываются в ультрасовременную обстановку.
Я брожу из комнаты в комнату и представляю, как прекрасно будет учиться готовить для Серёжи на этой небольшой кухне орехового цвета, как, возможно, немного по-киношному, но не менее романтично будет расположиться после ужина на этих развесёлых подушках у камина с вином. А потом с немного кружащейся от счастья головой засыпать рядом с Долговым в этой, лавандового цвета спальне с видом на хвойный лес и быть уверенной, что у меня есть полное право на этот маленький мирок с моим любимым мужчиной.
Эти мысли привычно нагоняют тоску, и мечтательная улыбка, невольно играющая на моих губах, угасает, что не остается незамеченным для Серёжи.
– Что не так, Настюш? Я думал, тебе понравится вся эта модернистская херь, – прижав меня спиной к своей груди, обнимает он крепко, щекотя щеку колючей щетиной.
– Все так, Серёж, мне очень нравится, – заверяю едва слышно, стараясь не встречаться с ним взглядом в оконном отражении.
Какой смысл говорить об одном и том же?! Он еще полгода не разведется, а я пообещала больше не выносить мозг на эту тему ни ему, ни себе.
Поэтому, чтобы не продолжать разговор, оборачиваюсь и легонечко касаюсь губами его губ, стараясь не дышать своим «прелестным амбре». Но Серёжа, не обращая внимания на столь незатейливые уловки, сдавливает пальцами мои щеки и углубляет поцелуй, крепко сжав другой рукой грудь, отчего по телу пробегает дрожь удовольствия, а между ног с каждым движением его языка, становится все мокрее и мокрее.
Погасший в машине пожар возбуждения разгорается во мне с новой, ещё более яростной силой.
Я хочу Долгова. Хочу очень – очень сильно. Мне необходимо прямо сейчас почувствовать, что он мой. Только мой.
Прогибаюсь и ягодицами ощущаю, что у него встал. От соприкосновения с его эрекцией внутри все сладко обмирает.
Вспоминаю, какой это кайф, когда он во мне и, посасывая его язык, пошло трусь об член задницей, примитивно, по-животному выпрашивая, чтобы он поскорее трахнул меня.
– Иди сюда, – прервав на мгновение наш поцелуй, ведет меня Серёжа к кровати, стягивая по пути с меня кофту и майку.
По коже тут же пробегают мурашки, и я невольно ёжусь, но моментально забываю обо всяком дискомфорте, когда Серёжа садится на разноцветное покрывало и, поставив меня перед собой, проводит по моим затвердевшим соскам языком, оглаживая горячими ладонями спину и ягодицы.
Всхлипнув от нахлынувшего волной томительного наслаждения, зарываюсь пальцами в жесткий ежик и ласково, бездумно перебираю волосы, поощряя, и умоляя продолжать. И Сережа, как и всегда, точно зная, что мне нужно, аккуратно посасывает мою грудь, нежно ласкает ее языком, заставляя меня сходить с ума.
– Моя красивая девочка, – приговаривает он, покрывая короткими поцелуями мой живот, спускаясь все ниже и ниже. Он стягивает с меня штаны, и коснувшись кончиком носа резинки моих промокших насквозь трусиков, втягивает с шумом мой запах, хрипло шепча. – Ох*ительно пахнешь.
Меня бросает в жар. От стыда, от возбуждения, от того, как он медленно снимает с меня трусики и обводит языком мою татуировку.
Всхлипываю и переминаюсь с ноги на ногу, не в силах больше терпеть эту чувственную пытку. У меня так мокро между ног, что кажется потечёт по бедрам.
– Иди ко мне, – тянет меня Долгов на себя и ложится на кровать все ещё одетый. Ничего не понимая, переступаю через штаны и трусики, забираюсь на него верхом. Хочу поцеловать, но он заставляет меня сместить бедра. – Давай, Настюш, выше, – подталкивает под ягодицы. Недоуменно смотрю на него и он, не выдержав моей медлительности, берет и сажает меня прямо себе на лицо.
Охнув, хватаюсь за спинку кровати и смотрю вниз во все глаза. Меня опаляет смущением вперемешку с острым желанием, стоит только встретиться с голодным, похотливым взглядом.
– Не стесняйся, – выдыхает Сережа и начинает неспешно лизать меня. Сначала просто кончиком языка выписывая какие-то огненные рисунки на клиторе, а после жадно с чувством слизывая мои соки, посасывая так, что в глазах темнеет от удовольствия.
Вцепившись побелевшими пальцами в спинку кровати, выгибаюсь и сама не замечаю, как начинаю ритмично двигать бедрами, буквально танцуя на Серёженькином лице и постанывая от расползающегося горячей патокой наслаждения.
Мне так хорошо. Боже, как же мне хорошо!
Видимо, я стону это вслух, потому что Серёжа самодовольно усмехается, проникает в меня языком, и лижет, лижет, лижет, сжав до боли мои ягодицы.
Но мне все равно. На синяки, на царапины от щетины, на укусы.
Пусть. Я хочу видеть его следы на коже. Меня это заводит, как и эти пошлые, чмокающие звуки, как и сам вид Долгова между моих ног.
– Да, вот так. Да! – всхлипывая, ерзаю, как ненормальная, взад – вперёд, окончательно теряя всякий стыд и разум.
Откинув голову назад, прикрываю глаза и полностью отдаюсь ощущениям. Стону протяжно и громко, как в какой-то порнухе и взлетаю от кайфа все выше и выше, насаживаясь все быстрее и быстрее на язык Долгова, пока с истеричным криком и судорожной дрожью по всему телу не кончаю, пульсируя, как припадочная ему в рот.
Как там французы говорят? Оргазм – маленькая смерть? Что ж, они правы. Кажется, я чуть не сдохла.
Совершенно не помню, как оказываюсь на спине. Я, будто пьяная, смотрю на моего мужика, стягивающего футболку, и не могу ни пошевелиться, ни что-либо сказать. Такая слабость, что кажется, еще немного и я точно отдам боженьке душу.
Однако, когда Серёжа закидывает мои ноги себе на плечо и без лишних церемоний входит в меня, завожусь по-новой. С каждым толчком все сильнее и сильнее.
И вот меня уже рвёт на куски от ощущения наполненности, от того, как Долгов смотрит затуманенным от наслаждения взглядом, как сжимает мою колышущуюся от его ритмичных толчков грудь.
Он вгоняет в меня член так глубоко и сильно, что не могу сдержать надсадных стонов.
Это невыносимо. Просто невыносимо. Так сладко, горячо, мокро. Очень – очень – очень мокро, особенно, когда он проникает в меня под этим углом, задевая головкой что-то там внутри, будто приоткрывая во мне какие-то шлюзы и, кажется, еще чуть-чуть и я просто – напросто…
Мотаю головой и сцепив зубы, сдерживаюсь изо всех сил, хотя хочется… боже, как же хочется!
– Нет, нет, нет, – умоляю, срываясь на всхлипы, когда Долгов, будто чувствуя и зная, долбит с оттяжкой прямо туда.
– Да-а, Настюш, да, ох*енно течешь, – стонет он вместе со мной и, навалившись сверху, отчего я складываюсь пополам, впивается в мои губы, трахая меня с такой силой, что я ору ему рот, захлебываясь от наслаждения. – Кончай, сладкая. Давай, хочу это почувствовать, – требует он, жестко вгоняя в меня член, и хрипло стонет, кончая. Я чувствую рваные толчки его спермы внутри и меня саму, будто прорывает, как чертову дамбу. Проваливаюсь в какую-то невесомость и кончаю, как сумасшедшая, дико сокращаясь вокруг его члена, с непередаваемым облегчением выплескивая откуда -то из глубины горячие потоки какой-то жидкости. Надеясь, что это тот самый пресловутый сквирт, а не проблемы с мочевым пузырем.
– Ты как, маленькая? – выдыхает Сережа мне в висок. Его горячее, сбитое дыхание пробегает холодком по моей влажной от пота коже.
– Кажется, еще чуть – чуть и моему позвоночнику придет хана, – шепчу через силу, только сейчас в полной мере ощущая вес Долгова и то, насколько у меня напряжены все мышцы.
Спасибо маме, что заставляла меня ходить на йогу, иначе я бы не разогнулась после таких акробатических этюдов.
Серёжа, смеясь, отстраняется. Аккуратно опускаю дрожащие ноги на матрас и чувствую под собой мокрое покрывало.
Поморщившись, перекатываюсь на другую половину кровати и встречаюсь со смеющимся взглядом Долгова.
– Ни слова об этом! – предупреждаю его, стремительно краснея.
– Даже не собирался, да и это красноречивей всех слов, – подмигнув, лыбится он, похлопав по влажному пятну.
Будь у меня силы, с удовольствием бы зарядила ему пяткой по самодовольной роже, но меня хватает только на то, чтобы зарыться пылающим лицом в подушки.
Серёженьке, естественно, смешно. Отвесив мне смачный шлепок по заднице, он несет меня, словно тряпичную куклу, в душ и продолжает потешаться над моим полукоматозным состоянием.
Следующие полтора месяца я пребываю в нем с завидной регулярностью.
Да что там? Это превращается в настоящее безумие, которое вскоре начало бросаться в глаза.
Мы с Долговым сходили с ума. Контролировать и скрывать это было все сложнее и сложнее. Мы не могли друг без друга.
Просыпаясь, мы сразу же созванивались, чтобы только услышать любимый голос, а если становилось невмоготу, Долгов приезжал за мной на нашу остановку и всю дорогу до колледжа мы целовались, как дикие или занимались сексом на скорую руку.
Мне плевать было на водителей, на охрану. Мне на все уже было плевать. Я отдавалась ему, как в последний раз, где бы он меня не брал. А брал он меня везде, где только выпадал случай: в машинах, туалетах, примерочных, в сауне, бассейне, в каждом закутке нашего дома…
Секс был нашей отдушиной, нашим способом отгородиться от всего мира: от всех запретов и проблем.
Он стал моим наркотиком. В нем я выплескивала все свои чувства: свою тоску, свою любовь, свою ревность, злость, радость… В нем же на короткий миг обретала все то, на что не имела права.
Это было что-то ненасытное, необузданное, животное. Сколько бы мы ни проводили времени вместе, нам всегда было мало.
Я сбегала к Долгову из колледжа только, чтобы вместе пообедать или просто посидеть с ним в машине в соседнем дворе. Я переписывалась с ним на уроках, не обращая внимание на замечание преподователей и косые взгляды Ольки. Я врала всем и каждому, сбегала от охраны, ругалась с мамой и даже с отчимом. Порой, даже подумывала – таки решиться на переезд. Я настолько сошла с ума, что потеряла всякую совесть и упросила Илью сыграть роль моего парня на семейном ужине.
Мне было стыдно, но я была готова на все, чтобы проводить с Долговым как можно больше ночей. И он от меня не отставал. Пять, а то и шесть раз в неделю ночевал со мной в нашем доме. Ругался с Ларисой, с сестрой, не высыпался и стремительно худел, но неизменно поддавался моим уговорам и просьбам остаться.
Я вообще заметила, что он был бессилен против моих «надутых губок», ласки, нежности и тихого «любимый». Насмешничал, конечно, подкалывал меня, но с такой довольной улыбкой, что мне сразу становилось понятно – мужик млеет. И я, преодолевая смущение, все чаще пускала в ход именно это оружие. А Долгов хоть и понимал, что я бессовестно манипулирую, все равно шел у меня на поводу.
– Ты – ведьма, Настька. Маленькая, зеленоглазая ведьма. С ума меня сводишь, – шептал он, занимаясь со мной любовью.
И я тоже сходила с ума. Меня пьянило это ощущение власти над ним. Оно дарило мне уверенность в себе, в нас, придавало смелости и тушило огонь моих сомнений, что по-прежнему раздирали меня на части, стоило только Долгову заночевать дома.
Я боялась этих ночей, я их всем сердцем ненавидела, и едва на стену не лезла, считая часы до нашей встречи.
Эти встречи после ночевок дома были самыми безумными, совершенно неадекватными. Казалось, мы не ночь не виделись, а, как минимум, год. У нас и без того секс был по большей части диким, но во что он превращался в такие обостренные моей ревностью и тоской моменты, сложно описать. После него я едва передвигалась на подгибающихся ногах, у меня болело в таких местах, о которых я даже не подозревала.
Не знаю, возможно, история про плохую потенцию у мужиков за сорок и правдива, но она точно была не про Серёженьку.
Вставало у него на меня моментально, и он трахал меня, вертел, имел, драл, любил… да чего он только со мной ни делал и в каких позах по нескольку раз за встречу, а то и всю ночь с маленькими перерывами на перекур. Иной раз лежала растрепанная, потная и еле языком ворочала. Мне казалось, ещё чуть и чуть, и я точно умру от переизбытка эндорфинов, а Долгову хоть бы хны: поднимался бодренький, натягивал на свою накаченную задницу трусы и, закурив, как ни в чем не бывало мог приготовить нам что-то поесть или заняться своими делами. Меня всегда поражало, сколько у этого мужика энергии. Он успевал управлять бизнесом, быть довольно внимательным отцом, пусть отвратительным, но все же мужем, не забывал про друзей, а также о себе любимом и своих увлечениях, посещал все значимые светские мероприятия и еще куча всего, о чем не всегда упоминал – при всем этом он был сумасшедшим, неутомимым любовником и выглядел на все сто.
На мой вопрос «Как?», шутливо отвечал, что черпает энергию из меня. И судя по моему затраханному в буквальном смысле виду, так оно и было, о чем мама в очередной раз не преминула высказаться, когда я примчалась домой после нашего с Долговым спонтанного секса в машине.
– Он настолько хорош, что ты ложишься под него, где придется? – спрашивает она первым делом, стоит мне только выйти из душа. Я, конечно же, смущаюсь, но стараюсь не показывать этого.
– С чего вдруг такие выводы? – отзываюсь невозмутимо и, наклонившись, чтобы не смотреть на маму, начинаю вытирать волосы.
– А ты думаешь, я не понимаю, почему ты сразу же, как только приезжаешь, мчишься в душ? Да и глядя на твой шальной, потрепанный вид, все ясно, как божий день.
– И что с того? – отбросив полотенце на пуфик, иду в наступление, не понимая суть ее претензий. В конце концов, мне почти девятнадцать, имею право трахаться столько, сколько моей душе угодно и где угодно.
– А то, моя дорогая, что ты скатилась по учёбе, на тебя куча жалоб от преподователей, и ты вообще будто не в этом мире находишься. Я понимаю, когда с мужиком хорошо в постели, не потерять голову сложно. На хороший секс вообще подсаживаешься, как на наркотик. Ни любовь, ни деньги, никакие другие вещи так не держат рядом с мужиком, как хороший секс. Уж поверь, я это знаю не понаслышке, прожив в нищете с твоим отцом столько лет. В чем в чем, а в койке ему равны не было, – она усмехается то ли своим мыслям, то ли, что ещё хуже, воспоминаниям, а я краснею. Вот уж такие подробности были совсем ни к чему, однако Жанну Борисовну, как и всегда, мало волнуют мои чувства. – Мужчин у тебя будет ещё куча, как и всякого разного секса, а ты у себя одна. Не забывай это.
Говорить, что я даже мысли о других мужчинах не допускаю, конечно же, нет смысла. Мама только посмеется, скажет, что я – наивная дурочка.
Возможно, так оно и есть, но я действительно не представляю свою жизнь без Долгова. Мое будущее видеться мне предельно ясно: я поступаю в Колумбийский университет, Долгов решает свои проблемы и разводиться, покупает нам дом в Хэмптонсе, и мы начинаем новую жизнь в Америке, и нет в этом будущем места никаким другим мужчинам, да вообще никому, кроме нас и наших детей.
– Учись, питайся нормально и выспись, наконец! Твои синяки под глазами не спасает даже то, что ты сияешь, как новогодняя елка, – продолжает мама поучать и тут же наступает на больную мозоль. – Кстати, что насчет Нового года и Дня Рождения? Ты решила, как будешь справлять?
– Нет еще.
– Что значит «нет еще»? Меньше недели осталось! Как ты собираешься что-то организовать? Да люди за месяцы бронируют рестораны! Прекращай уже летать в облаках, свет не сошелся клином на твоем Илье! У тебя столько новых друзей и знакомых, обязательно надо устроить какую-то вечеринку. В конце концов, ты – падчерица губернатора! О чем ты вообще думаешь?
Думала я только об одном – как не сойти с ума в свой день рождения и новогоднюю ночь, ибо точно знала их Долгов проведет в кругу семьи.
Олька уже предупредила меня, что с этим у них очень строго, сокрушаясь, что снова не сможет отпраздновать со мной, но обещая первого закатить в мою честь такой праздник, что никому и не снилось.
Долгов молчал, словно не видел ни украшенных магазинов, ни снующих по улицам людей с елками наперевес, ни сладкого подарка, забытого, судя по всему, Дениской у него в машине. Делал ли он это нарочно или в самом деле настолько заработался, что потерял счет времени, я не знала. Спросить же не могла. Гордость не позволяла, да и страшно было услышать то, что я и так уже знала, хоть при этом не переставала надеяться на чудо. Мне очень хотелось, чтобы хотя бы раз кто-то, а точнее именно он, забил на этот чертов семейный праздник ради моего дня рождения
Возможно, мама права, стоит устроить какую-нибудь вечеринку, попробовать отвлечься, чтобы не накручивать себя.
Хотя вряд ли это поможет. Мысли так или иначе будут возвращаться к Долгову. Да и настроения суетиться, и корчить из себя счастливую именинницу перед толпой малознакомых людей нет от слова «совсем».
Хорошо бы уснуть тридцатого декабря и проспать до середины января, пока все не угомонятся. Смотреть на воодушевленные лица было невмоготу.
В колледже друзья только и делали, что обсуждали предстоящий Новый год: кто где будет встречать, с кем отмечать, какое платье и от какого бренда наденет, что и кому подарит. Ажиотаж еще усиливал тот факт, что наступает новое тысячелетие – двадцать первый век, – а потому нынешний Новый год виделся каким-то по-особенному особенным, не таким, как всегда.
Надо признать, я тоже верила, что в этом что-то есть, равно, как и в дурацкой примете о том, что, как встретишь Новый год – так его и проведёшь, оттого на душе становилось поганей некуда, ибо к двадцать восьмому числу не осталось никаких сомнений, что проведу я праздник исключительно в компании Вдовы Клико, спрятавшись от всего мира в снятом для меня доме. Но я исправно делала вид, что жизнь прекрасна и, как обычно, безбожно врала: родителями, что поеду с Ильей кататься на лыжах в Шерегеш, друзьям – что буду нежится в термальных водах с родителями в Лейкербаде.
Я давила из себя натужные улыбки, с показным интересом слушала обсуждения новогодних нарядов, а дома со слезами упаковывала подарки, не чувствуя ни радости, ни предвкушения.
При Долгове я неизменно молчала и не поднимала больную тему. Мне не хотелось ничего обсуждать, выслушивать очередные объяснения и наверняка грандиозные обещания. На меня вообще напала какая-то апатия, и не хотелось ничего.
Поэтому последние дни я преимущественно проводила в своей студии и бездумно рисовала какую – то кубистическую хрень, натягивая на жопу глаз.
Вот и сейчас уже полчаса сижу в кресле-качалке у камина, и тупо разрисовываю тетрадь, пока Долгов расхаживает с телефоном в руке, скуривая одну сигарету за другой. Вид у него крайне раздраженный и измотанный.
–Короче! – устав слушать поток чьих -то аргументов, безапелляционно припечатывает он, отчего я вздрагиваю и невольно начинаю вслушиваться в разговор. – В ближайший квартал я хочу видеть пятнадцатипроцентную экономию затрат по всем предприятиям холдинга, включая управляющую компанию. Без снижения объемов производства, очевидно.
– But it’s absolutely impossible! – кричит кто-то в ответ и тут же следует мурлыкающий голос переводчицы. У меня даже закрадывается шальная мысль, а не той ли швабры, с которой Долгов таскался в начале осени, но жесткий ответ моего стального короля, как-то разом тушит все подозрения.
– Импосибл – найду другого управляющего, для которого посибл. Мне нужны свободные средства, все остальное – лирика. Всё, разговор окончен, работайте!
Даже не дослушав ответ, он бросает трубку.
– Суров, ты царь – батюшка, – резюмирую, поднимаясь с кресла.
Серёжа, устало улыбнувшись, разводит руками, а у меня внутри начинает щемить от этой вымученной улыбки. И все мои переживания на тему Нового года и Дня Рождения кажутся такими по-детски нелепыми на фоне его взрослых проблем, в которых я ни черта не понимаю, и как следствие, ничем не могу помочь. Поэтому просто даю себе слово: как бы мне не было больно, обидно и невыносимо, что в Новогоднюю ночь он будет с семьёй, я стерплю. Просто, черт возьми, сожму зубы и стерплю!
– Сильно устал? – обняв его за пояс, прижимаюсь щекой к широкой, мускулистой спине.
Серёжа ласково сжимает мою руку, а после подносит её к губам и с чувством целует.
– Нет, котёнок, всё нормально. Башка просто немного гудит.
– Надо расслабиться.
– Расслабимся, Настюш. Кофе только выпью, – неправильно поняв, заверяет он, отчего у меня вырывается смущенный смешок.
– Я не про то, иди сюда, – тяну его к дивану и, сев, бросаю подушку у своих ног. – Садись на пол и клади голову мне на колени.
Сережа недоуменно приподнимает бровь.
– Давай, давай, тебе понравится, – воодушевленная своей идеей, подбадриваю его, а заодно и себя, надеясь, что Долгов не засмеет, и действительно получится немного разгрузить его голову.
Тяжело вздохнув, Серёжа все же следует моим указаниям и откинувшись, кладёт голову мне на колени. Я мысленно ликую.
– Умничка мой. А теперь закрой глаза, – шепчу, пропуская между пальцами его волосы. Серёжа послушно закрывает. Словно зачарованная любуюсь им. У него такие длинные, пушистые ресницы, что впору рекламировать тушь.
Начинаю неспешно массировать виски, и не в силах удержаться, целую в кончик носа. Мой уставший мужчина смешно морщится, вызывая у меня улыбку и прилив необъяснимой нежности. В это мгновение все отступает на второй план. Меня будто отпускает из тисков удушающей жалости к себе. Дышать становится легче, и кажется, что я смогу стерпеть многое, если не все ради таких странных, полных безмолвного единения минут.
Скольжу кончиками пальцев по нахмуренным бровям, разглаживаю лучики морщинок вокруг глаз, перехожу на подрагивающие веки и начинаю практику расслабления.
– А теперь представь, что все позади. Все трудности и проблемы, вся суета – все-все… Ты в том доме в Хэмптонсе.
Серёжа усмехается. Я же круговыми движениями оглаживаю скулы, идеально-выбритые щеки и, возвращаясь к вискам, умиротворяюще шепчу:
– Стоишь босиком на заднем дворе своего дома, вокруг которого на несколько километров ни души. Перед тобой открывается шикарный вид на Атлантический океан и розовеющий на горизонте закат. Тебя обдувает лёгкий, прохладный ветерок с привкусом соли… Вдохни его. Поглубже вдохни.
Серёжа со снисходительной улыбкой, втягивает с шумом воздух. А я, будучи в образе, стараюсь не смущаться и не обращать внимания на его уничижительные смешочки. В конце концов, что эта дубина, пашущая по двадцать часов на своём заводе, понимает в медитации и релаксации?
– А теперь размеренно выдыхаем, отпуская все проблемы и негатив. И снова… медленно, полной грудью вдыхаем влажный, солёный воздух. Задерживаем дыхание и на счет «три» потихонечку отпускаем все плохое. Почувствуй, как расслабляются мышцы лица, шеи, спины. Мышцы рук, ног…
Повторив дыхательную практику в течении десяти минут, я вижу, как Серёжа постепенно расслабляется. Прикусив губу от радости, тихо заканчиваю:
– Вот так… Мысли очищаются от суеты. Настроение поднимается. Тело наполняется энергией и силой. Тебе легко и хорошо, легко и хорошо, легко и…
– Очень хорошо, – отзывается он таким же умиротворенным шёпотом и с блажной улыбочкой, не открывая глаз, дорисовывает картинку. – Особенно, когда ты рядом. Стоишь передо мной на коленях и старательно делаешь глубокий минет.
Долгов открывает смеющиеся глаза, а я, опешив от возмущения, едва сдерживаюсь, чтобы не звездануть этому гаду по башке.
– Ты… у меня слов нет! Тебе про духовные практики, а ты – про сраный минет! С ума сойти! И я ещё на тебя – дурака время трачу?
Долгов заходится смехом.
– Ну, Настюш, не злись. Я просто дополнил свой идеальный релакс, а так – все супер: и Хемптонс, и ветерок солёный, и закат… Мне, правда, понравилось, – заверяет он и, уткнувшись лицом в мои колени, ржет.
– Иди, знаешь, куда со своим идеальным релаксом! – для вида пытаюсь оттолкнуть его, хотя саму распирает от смеха. Господи, ну, что за дубина такая?! Прибила бы!
Однако, когда он, просмеявшись, садится рядом со мной на диван и, приобняв, мягко спрашивает:
– Котенок, ты ведь не обижаешься на мои шутки?
Убеждаюсь, что не такая уж он и дубина.
– Нет, – прильнув щекой к его груди, качаю головой. – Кажется, я к ним уже привыкла.
– Это хорошо, – целует он меня в лоб и, помедлив, тихо добавляет. – Спасибо, Настюш. Эта туфта, оказывается, реально работает.
– Она очень хорошо работает, если действительно отнестись к этому серьёзно. Буддисты веками изучали эту «туфту» не просто так. С твоим ритмом жизни разгружать голову, а также научится быстро расслабляться, не тратя время на секс, просто необходимо, иначе можно раньше времени заработать инсульт или инфаркт, а то и… импотенцию, – выдавливаю через силу весомый, как мне кажется, для Долгова аргумент.
– А ты вон о чем печешься, – смеется он.
– И об этом тоже, – соглашаюсь, заливаясь краской смущения и, приподнявшись, заглядываю ему в глаза. – Но я вообще -то серьезно. Поверь, ты очень удивишься, какой эффект будет, когда научишься хотя бы десять минут в день уделять себе и тому, что у тебя внутри. Я вот сейчас понемногу учусь медитировать и, как видишь, гораздо лучше себя контролирую. А если съездим в Тибет или в Индию к Ринпоче, то....
– Боюсь, тогда ты меня бросишь, – подтрунивает он надо мной и, подмигнув, вдруг предлагает. – Давай, лучше сбежим в Париж праздновать твой День Рождения.
До меня не сразу доходит смысл сказанного. А потом сердце ухает с размаху вниз.
– То есть? – все еще не в силах поверить, выдыхаю еле слышно, глядя на Долгова во все глаза.
– То есть, – тянет он с лукавой усмешкой, погладив меня по щеке, – пакуйте чемодан, Анастасия Андреевна, я собираюсь вас украсть на неделю.
– Ты серьезно? – сглотнув подступившие слезы, шепчу дрожащим от захлестнувших эмоций голосом. Кажется, будто внутри меня взрываются салюты, и от восторга нечем дышать.
– Конечно, серьёзно, Настюш. Ты же не думала, что я забуду? – Серёжа смотрит мне в глаза, и я не выдерживаю. Всё, что копилось всю эту неделю, рвётся из меня наружу. Всхлипнув, качаю головой и опустив её, пытаюсь спрятать лицо. Мне до слез не хочется, чтобы Долгов всё понял и начал меня жалеть. Но поздно.
– Ёлки-палки. Вот я дурак -то! – прижав меня к себе, сокрушается он. – Настюш, я же просто хотел подразнить тебя, ну типа сюрприз сделать, думал, ты поймешь.
– Нет, Серёж. Я решила, что ты будешь с семьей. Оля сказала, что вы всегда встречаете дома, – признаюсь, уткнувшись ему в шею, чувствуя, как внутри у меня разливается тепло.
– И ты уже что-то запланировала?
– Да конечно, – иронизирую, вспоминая свои планы. – В обнимку с Вдовой Клико собиралась лежать на этом диване, смотреть в потолок и размазывать по лицу питательную маску из соплей и слез.
– Дурочка, – усмехнувшись, качает Долгов головой. – Почему не спросила? Я же с этими делами, как гончий.
– Вот поэтому и не спросила. Боялась, что вновь не сдержусь, а ты и без того уставший.
Он хочет что-то сказать, но вместо этого, улыбнувшись, целует меня в макушку и вздыхает тяжело.
– Настька, Настька…
Несколько минут мы молча смотрим на огонь в камине. Впервые за все время наших отношений у меня на сердце легко, впервые я чувствую себя по-настоящему любимой. Однако, не могу не спросить.
– Серёж, а как же семья? Что ты им скажешь?
– Не думай об этом. Это моя проблема.
– Как мне не думать? Твоя проблема – моя проблема, а я не хочу, чтобы они у нас были. Может, лучше не обострять? Знаешь, я… Я смогу провести эту ночь одна, – заверяю искренне, несмотря на то, что каждое слово стоит мне невероятных усилий.
Слишком тяжело быть благоразумной, когда вот оно все, о чем мечтаешь, но ещё тяжелее видеть любимого мужчину таким измотанным и знать, что ты – одна из причин. Однако Долгов на корню убивает все возражения.
– Я не смогу, Насть. Мне все осточертело. Надоели эти встречи урывками, бесконечная суета, недовольные рожи. Я устал. Хочу, чтобы хотя бы ты у меня была счастливой.
Я не нашлась с ответом, просто обняла его крепко-крепко и поцеловала куда – то в шею, сглатывая острый ком в горле. В это мгновение я была счастлива. Счастлива, как никогда.
И всю новогоднюю неделю пребывала в том же эйфорическом состоянии, забыв обо всех проблемах и непреодолимых «но». Прилетев в Париж, первые два дня мы провели в номере: отсыпались, отъедались и вообще приходили в себя после напряженных недель. Это было непередаваемо прекрасно – просто лежать в обнимку, смотреть на мерцающую тысячей огней Эйфелеву башню, и знать, что впереди еще столько дней.
Тридцать первого Долгов с утра- пораньше стал задаривать меня подарками. Сначала мне доставили восхитительное серебристое платье от Диор.
О, боже, что это было за платье! Мечта каждой девчонки: пышное, воздушное, как у принцессы, переливающееся и в пол. Моему восторгу не было предела. Я кружилась в нем, порхала, как бабочка и, наплевав на взгляды, не снимала до самого вечера.
Весь день мне доставляли подарки один шикарнее другого. Дар речи у меня пропал, когда Долгов надел мне на палец кольцо с розовым бриллиантом размером с булыжник. Смотрела на него и не могла подобрать слов. Даже у моей мамы, а она обожала кич, не было ничего и близко столь роскошного. Я боялась даже представить, сколько это может стоить.
Впрочем, Долгов не давал мне опомниться. На каждом углу, стоило только выйти из машины, поджидали сюрпризы: бесконечные букеты цветов. Всяких разных, какие только можно сыскать. Музыканты, поющие мои любимые песни. Какие-то актеры, играющие для меня маленькие, забавные сцены. Художники, посвящающие мне граффити. Казалось, весь город жил ради меня и одаривал вниманием за все те унылые дни рождения, когда меня поздравляли между сервировкой новогоднего стола и установкой ёлки.
Вечером на борту роскошной яхты пьяная от счастья я задувала свечи на черно-розовом торте в виде цифры девятнадцать и загадывала желание, чтобы мы с Сережей всегда были вместе и так же счастливы.
– Спасибо тебе за этот день, – шептала я, покачиваясь с Долговым в танце. Мимо проплывали кораблики – рестораны, отовсюду гремела музыка, люди выкрикивали поздравления, махали руками, но в эту секунду для меня существовал только мой невероятный мужчина.
– Тебе спасибо за то, что ты есть, маленькая. С Днём Рождения! – так же шепотом отозвался он.
– С Новым годом, любимый! – улыбнувшись, поцеловала я его.
Небо над Эйфелевой башней озаряли фейерверки, Сена мерцала, отражая их, а я смотрела в синие – пресиние глаза и умирала от любви.
Стоит ли говорить, что это была лучшая ночь в моей жизни?! Впрочем, вся неделя была невероятной. Мое кино то самое, о котором мечтает каждая девчонка, воплощалось в жизнь. Пусть не в Ницце, но какая разница? Главное, что с тем самым – любимым, неповторимым, единственным.
Домой я возвращалась отдохнувшая, полная сил и уверенности. Теперь я точно знала, что выдержу эти проклятые полгода, и смогу противостоять всему, что встанет на нашем пути. И словно в насмешку, как только мы с Сережей, выйдя из аэропорта, разъехались по разным сторонам, мне пришло сообщение от Ольки.
«Ты прилетела?»
Я сразу же насторожилась. Не было ни привычных, радостных смайлов, ни даже банального «привет». А уж сообщение, следующее за моим коротким «да», и вовсе заставило меня похолодеть.
«Приезжай ко мне домой. Сейчас! Я жду.»