Глава 5

«Я сама так устроила свою судьбу, мне некого винить. И ни о единой минуте не жалею.»

              К. Макколоу «Поющие в терновнике»

«Что случилось?» – печатаю дрожащими пальцами. Столь безапелляционное требование пугает. С колотящимся сердцем сверлю экран телефона горящим от волнения взглядом. Но проходит несколько минут, а ответа нет. Не выдержав, звоню Ольке, и снова игнор.

Размеренные гудки доводят меня до состояния паники. Не знаю, что думать и как вообще быть.

Набираю Долгову. У него занято.

К горлу подступает тошнота, мысли, словно разъяренные пчелы, начинают жалить жутким предположениями.

Неужели Олька все узнала? Но как? Илья проговорился? А может, мы где-то спалились? Но если узнала, зачем тогда зовет домой? Что это значит?

Черт! Я сойду с ума! Что мне делать? Я не готова к последствиям, я не смогу! Что я ей скажу? Как вообще посмотрю в глаза?!

Серёжа, мать твою, прервись хоть на минуточку! – чуть ли не рычу, в который раз истерично тыкая на кнопку вызова, зная, впрочем, что это бесполезно. Долгову ещё с утра начали обрывать телефон и теперь дозвонится до него в течении часа вряд ли будет возможно. Да и смысл? Что он мне скажет? Не ездить?

Глупо это, трусливо и мерзко. В конце концов, правда так или иначе все равно бы вскрылась. Может, и к лучшему, что сейчас. Больше не будет лжи, лицемерия, встреч украдкой. Правда, и подруги у меня тоже больше не будет. Но я сама сделала этот выбор. И кажется, пришла пора встретиться с его последствиями.

Пытаюсь представить их, но перед мысленным взором только разъяренная Олька, замахивающаяся, чтобы влепить мне пощёчину.

 Наверное, так оно и будет, если не хуже. Но пусть. Я заслужила, хоть и ни о чем не жалею. Точнее, жалею я обо всем, но что толку в сослагательных наклонениях?! Ведь я снова и снова выбирала бы Долгова, и согласилась бы на что угодно, чтобы быть с ним.

Такая вот тварь.

Влюблённая, одержимая, готовая на все тварь.

Пожалуй, самое время с этим смириться, может, тогда не будет так мучительно больно и стыдно, когда Олька бросит мне это в лицо.

Втягиваю судорожно воздух и, сцепив дрожащие руки в замок, прошу водителя отвезти меня к Долговым.

 Пусть уже этот кошмар закончится. Жить как на пороховой бочке, боятся каждого косого взгляда, снова лгать и прятаться после того трепетного и нежного, что мы пережили в Париже, невыносимо.  И хотя я до ужаса боюсь осуждения, и вполне заслуженных пощечин, точно знаю, что теперь смогу их вынести. Мне есть ради чего. Во всяком случае я верю, что есть: верю, что Серёжа любит меня, что я нужна ему, что все не зря, и где – то там нас ждёт дом с видом на океан, полный любви, счастья, а главное – на законных правах.

 Все ведь однажды наладится. И возможно, Оля простит меня, а пока…

Боже, дай мне сил пережить её гнев и разочарование. Дай, пожалуйста, мне сил! – повторяю словно мантру, подходя к парадной двери Долговского дома. И не успеваю нажать на звонок, как дверь передо мной распахивается, и я с размаху натыкаюсь на холодный, полный злости и даже ненависти взгляд Ларисы, от которого будто раскаленной кислотой обжигает внутренности, сворачивая их в тугой узел.

Сглатываю тяжело, сжимаю свою новенькую, купленную Серёжей, «биркин» и с ужасом жду первых слов.

– О, Настён, это ты! – внезапно оттаивает Лариса, сменяя гнев на милость. Взгляд её тут же теплеет, а на губах расцветает хоть и натянутая, но все же улыбка. – Проходи.

Меня берет оторопь. Смотрю на улыбающееся лицо и несколько секунд не могу сдвинуться с места. Лариса, как и всегда, выглядит безупречно: уложенное волосок к волоску удлиненное каре, сдержанный макияж с акцентом на глаза, белая блузка, заправленная в широкие, бежевые брюки со стрелками, на руке массивные, золотые ролексы – все это безусловно стильно и статусно, но как по мне, до невозможности скучно и предсказуемо. Кажется, так сейчас одевается каждая вторая жена олигарха, пересмотревшая Санта-Барбару. Поймав себя на этой желчной мысли, становится не по себе.

Господи, о чем я думаю?! Да какая к черту разница, как она одевается! Мне ли в лосинах да оверсайз бомбере с разноцветными нашивками рассуждать о стиле? Да и причем здесь стиль? Она – его жена и пока этот факт не изменится, как бы она ни выглядела, что бы ни надела, все равно на шаг… Да что там?! На целую жизнь впереди.

Однако я все равно продолжаю смотреть и сравнивать, чувствуя, как откуда-то из самых потаенных глубин поднимается что-то такое болезненное, едкое.

Меня бесит ее приветливая улыбка, бесит этот покровительственный взгляд взрослой, опытной женщины, бесит ее… Да все меня в ней бесит!  Абсолютно все. Потому что стыдно. Так, черт ее раздери, стыдно, что хочется убежать, спрятаться, исчезнуть. Только сейчас я впервые по-настоящему осознаю, что сплю с чужим мужем. С ее, будь все проклято, мужем!

Эта вроде бы давно принятая мной истина накрывает меня с головой, и я чувствую, что задыхаюсь от чего-то такого до слез мучительного, что сложно объяснить. Будто потеряла нечто очень – очень важное, и теперь уже никогда не обрету вновь.

Впрочем, не нечто, а часть себя. Ту девочку, что когда-то смотрела фильмы про любовные треугольники и безоговорочно представляла себя на месте обманутой жены или девушки, которую предали. Ту, что неизменно была положительной, честно – преодолевающей все невзгоды, героиней, но никак не той, цинично-взирающей на еще ничего не подозревающую соперницу, стервой. Как и всякой женщине, мне было милее видеть себя простоватой Надюхой, нежели утонченной Раисой Захаровной.

Но вот я стою в роли «сучки крашеной» и чисто по-женски жалею «Надюху», а заодно и себя, что оказалась по ту сторону баррикад, которой никто никогда не будет сочувствовать и сопереживать. Даже я сама.

– Настён, ты чего застыла? Давай, заходи, – берет меня Лариса за руку и заводит в дом. – Это что, розовый бриллиант? – сжав мои пальцы, восхищенно уточняет она, заметив кольцо.

У меня же от прикосновения ее холодных рук, внутри все переворачивается. Сердце начинает колотиться, как дикое, а кожа гореть. Задрожав, спешу отнять руку.

– Да, мама дала поносить, – натянуто улыбнувшись, отвожу взгляд, коря себя за невнимательность.

Господи, как я могла забыть про кольцо? Ведь знала, что будет куча вопросов. Не заметить чистейший фантазийный бриллиант в одиннадцать карат сложно, как и принять его за фианит. Даже не разбирающийся в драгоценностях человек, поймет, что у меня на пальчике целое состояние, а уж про людей нашего круга и говорить нечего. Наверняка кто-то участвовал в торгах в Женеве и, раз взглянув, все поймет. А дальше дело пяти минут прежде, чем это станет главной темой для обсуждения.

Представив, какая грязь польется изо всех завистливых щелей, морщусь и мысленно обещаю себе, сразу же по возвращению домой спрятать кольцо от греха подальше. Это чересчур по любым меркам. А уж юным девчонкам и подавно такие подарки не дарят. Во всяком случае, нормальные люди. Но это же Долгов, ему море по колено, и плевать он хотел, что там и как делают нормальные люди. Норма – это вообще не его случай. У Сереженьки только крайности, только хардкор. И если уж он дарит своей любимой девочке подарок, то это будет такой подарок, от которого обомлеют все без исключения. По –другому он просто не умеет и его вообще ни разу не волнует, что я могу только любоваться на кольцо. У Долгова ведь все просто.

– Х*й забей на всех и носи! Глотки я особо разговорчивым заткну, – вот и весь разговор. И я знаю, что заткнет. Всем и каждому, кто посмеет открыть рот. В этом весь Серёжа: он сделает невозможное. Вот только даже ему не под силу заткнуть глотку моей совести. И сейчас она вопит во всю мощь, пока Лариса восторженно расспрашивает меня о кольце: сколько карат, где прошли торги, за сколько было продано, и как вообще мама доверила мне такую дорогую вещь…

Она всё говорит и говорит, а меня ломает. Наизнанку выворачивает. Я не могу дышать одним воздухом с женой Долгова. Смотреть ей в глаза и наигранно улыбаться – это выше моих сил. Тошнит от самой себя и всей этой ситуации. Захлестывает гадкими чувствами. С одной стороны, мне до безумия жаль женщину, что сейчас так нелепо и глупо восхищается подарком собственного мужа, но с другой – я ее просто ненавижу. Меня рвет на части от понимания, что мой мужчина – это и ее мужчина тоже. И она знает про него все: его запах, его вкус, его привычки, мечты, переживания… А главное -имеет на все это право. Меня это с ума сводит.

 Я так ревную. Боже, как же я его ревную! Отчаянно, до сводящей нутро адской боли. Ведь сколько бы Долгов не шептал мне о том, как сильно любит, а все равно мне никогда не стать для него хоть в чем-то единственной, одной такой: ни женой, ни матерью его детей, ни просто любимой женщиной. Все это уже было в его жизни. И было вот с ней, что сейчас смотрит на меня с теплотой, уничтожая меня своим гостеприимством и радушием.

Это невыносимо. Настолько мерзко, что меня лихорадит, как припадочную, а желудок сводит от тошноты. Держусь из последних сил, чтобы не сбежать. Если бы не Оля, никогда бы не посмела приехать в этот дом, в эту чужую, ненавистную вселенную, которую я так подло и методично разрушаю все эти месяцы. Но что самое страшное – ничуть не жалею об этом, более того, темная часть меня желает начисто стереть ее, выжечь из мыслей Долгова, из его сердца и памяти, чтобы только я и он. Навсегда.

Такие мысли крутятся у меня в голове, пока Лариса расспрашивает меня об отдыхе с родителями в Лейкербаде.

– А вы как провели Новогоднюю неделю? Что-то случилось? Оля написала мне. Потребовала срочно приехать, я так испугалась, что сразу же примчалась из аэропорта, – тараторю, все ещё не веря, что тревога ложная и, кажется, я напрасно готовила себя к выходу из шкафа.

– Ой, Насть, у нас все пошло по одному месту из-за нашего папы, – тяжело вздыхает Лариса, я же, не успев облегчённо выдохнуть, вновь напрягаюсь, когда она продолжает. – Оля, наверное, тебе говорила, мы обычно встречаем Новый год здесь всей семьёй, а на следующий день летим в Куршавель кататься на лыжах. Но… в общем, не получилось, и я разрешила Оле сделать Ване сюрприз. Позавчера она полетела к нему в Детройт, а сегодня уже вернулась, закрылась в своей комнате, и я не могу до неё достучаться. Как попугай повторяет мне: «Все нормально, мам, не переживай!». Но я-то знаю, что ничего нормального в этом нет. Из нее как будто все краски ушли, и вот как мне не переживать?!

Лариса сокрушенно качает головой, а у меня внутри все сжимается от понимания, что на самом деле произошло.

И когда Олька пускает меня к себе в комнату, окончательно убеждаюсь, что она все знает про Молодых и Шумилину.

На полу стоит огромная коробка, а в ней разорванные фотографии, какие-то сломанные диски, игрушки, книги, украшения, разбитые сувениры, изрезанные ножницами Ванькины футболки и кофты – в общем, целая история длиною в десять, а то и больше лет.

Олька смотрит на нее воспаленным, злым взглядом, а я не знаю, что сказать и как вообще себя вести. Стоит ли признаться, что мне давно все известно или лучше промолчать?

 Но прежде, чем успеваю принять какое-то решение, Прохода вдруг заявляет:

– Слушай, я вот все думаю, как тебе не противно трахаться с мужиком, который постоянно тебе изменяет?

Сказать, что я в шоке – не сказать ничего. В груди что-то съеживается в острый, режущий ком и становится трудно дышать. Застываю и растерянно хлопаю ресницами, как дура, лихорадочно пытаясь понять, к чему сейчас был этот выпад.

– Или ты свято веришь, что твой женатик не спит со своей женой? – не позволяя мне опомнится, с холодной усмешкой продолжает Олька бить по-больному, глядя с таким снисхождением, что меня бросает в холодный пот.

Господи, неужели она все-таки что-то знает?

– Это сейчас к чему вопрос? – осторожно выдавливаю из себя и сажусь на пуфик возле туалетного столика.

– Да просто, любопытно, – отзывается она, как ни в чем не бывало и, бросив в коробку тоненький, золотой браслет с подвеской в виде кометы, пошатываясь, подходит к прикроватной банкетке.

Только сейчас замечаю стоящую на полу бутылку начатого бурбона и пепельницу.

Похоже, дело – совсем дрянь, если Прохода настолько на все забила, что начала курить дома.

– Оль, там твоя мама места себе не находит. Переживает очень, – пытаюсь воззвать к ее разуму, когда она делает несколько жадных глотков прямо из бутылки.

– Пусть. Отвлечется хоть немного, а то крыша скоро поедет: столько думать, где там наш папуля и с кем, – отмахнувшись, делает она еще один глоток  и, поморщившись, со злой иронией признается. – А ведь я, знаешь, всегда считала, что никогда не окажусь на мамином месте. Что уж мне-то изменять не будут. Не посмеют! Ибо Олечка Прохода – одна такая на свете, – издевательски провозглашает она, салютуя бутылкой и, покачав головой, начинает смеяться.  Горько так смеяться, зло, отчего внутри у меня все болезненно вибрирует. Видеть ее такой невыносимо.

– Как ты узнала? – спрашиваю тихо, отводя взгляд от неприглядной картины.

– А вот так. Увидела Шумилину в аэропорту Детройда, решила проследить, че она там забыла. Оказалось, к Молодых прилетела. Ну, я все и поняла.

– Может, неправильно поняла? – уточняю прежде, чем успеваю что-то обдумать.

– А я вижу, тебя совсем не удивляет такой поворот событий, – прищурившись, прожигает меня пытливым взглядом, под которым я тушуюсь, не в силах сделать вид, что ничего не знаю. – Заеб*сь подруга! – резюмирует она. – И давно ты в курсе, что из меня дуру делают?

– Оль, все не так. Если бы там что-то было, я бы сразу…

– О, ну давай еще ты мне спой эту песню, что трахались они до меня, а теперь бедный Ванечка не знает, как отделаться от липучки – Шумилиной. История на миллион!

– Так он объяснился с тобой? – удивляюсь. Мне почему-то казалось, что, когда Молодых все честно расскажет, Олька поймет. Но, кажется, он все-таки был прав в своих опасениях.

– Конечно, объяснился, – прикуривает Олька сигарету и, сделав глубокую затяжку, с ухмылкой выдыхает. – Чуть ли не на коленях полз до самого отеля, а потом еще всю ночь написывал простыни да караулил у двери. Хорошо, что со мной была охрана, выпроводили его утром, хотя он все равно приперся в аэропорт и орал там, как полудурок «прости- люблю», завтра наверняка во всех газетах будет.

– Оль, но ведь это действительно было в прошлом. Я же все узнала, подслушав их разговор, а из него было понятно, что Шумилина в самом деле навязывается и…

– И что? – обрывает меня Олька.  – Что это меняет?

– В смысле «что меняет»? – не понимаю, к чему она клонит.

– В прямом, Насть. Она была от него беременна, сделала аборт! И все это время они за моей спиной переглядывались, вели какие-то разборки, а может и трахались по старой памяти.

– Ну, не накручивай, Оль, это было в прошлом, – пытаюсь до нее достучаться.

– Да насрать мне, когда это было! – повысив голос, чеканит она, яростно затушив сигарету о дно пепельницы. – Ты что, не понимаешь? Мне противно от одной мысли, что он трахал и меня, и ее, и она знала о нем такие интимные вещи, которые должна была знать только я! И это, не считая всего остального.

– Оль, я понимаю, что это мерзко…

– Да ни хрена ты, Вознесенская, не понимаешь! – грубо отрезает она, а потом просто-напросто размазывает. – Понимала бы, не согласилась быть второй скрипкой у какого-то сорокалетнего козла.

Выплюнув все это мне в лицо, она снова прикладывается к бутылке, а я каменею. Глаза обжигает, а в груди начинает нестерпимо гореть от унижения и обиды. Такой жестокости и высокомерия я не ожидала от Проходы.

Понимаю, конечно, что она не со зла, а просто пьяна и очень сильно расстроена, но разве это дает ей право срываться на мне?

Пытаюсь сдержать эмоции и все, что рвётся наружу, но это сильнее меня. Слишком больно.

– Да, Оль, я согласилась быть второй скрипкой, – кивнув, усмехаюсь сквозь слезы. – Но не потому что ни черта не понимаю. Уж поверь, каково это делить мужчину с другой женщиной, я знаю, как никто. И все, что ты сейчас чувствуешь, понимаю без слов. Просто… я люблю, Оль. Так сильно его люблю, что готова на все, только бы быть с ним. А ты… ты любишь только себя. В этом разница.

– О, ну, конечно, я люблю только себя, – наигранно засмеявшись, язвит Олька и тут же оборвав смех, выплевывает. – И буду, Насть! Как бы ни корежило, как бы ни ломало, буду! Потому что на вот такую самоотверженную, готовую на все, лишь бы рядом был, насмотрелась вдоль и поперёк! И именно в этом разница. Я в отличие от тебя каждый день вижу, во что превращается женщина и как «ценит» мужчина, когда его прощают, а ты, как и многие, летаешь в облаках и свято веришь, что тебе за это воздастся. Только знаешь, как оно воздается? Я тебе расскажу: тебя просто – напросто однажды в открытую посылают и, не таясь, едут праздновать Новый год с какой-нибудь шлюшкой на Мальдивы, а ты сидишь, наматываешь сопли на кулак и выглядишь половой тряпкой в глазах родных и собственных детей. Вот к чему приводит твое сраное «так сильно его люблю». Если готова, Насть, к такому фидбэку, продолжай в том же духе, а я лучше сдохну от боли, чем поддамся чувствам и позволю размазать меня во имя большой и светлой. Глотание измен и вранья – это не любовь, Вознесенская, а слабость. Простить проще. Гораздо проще! И, знаешь, мне тоже хочется, но я смотрю на маму и понимаю, что это того не стоит, а жизнь – она одна и прожить её имеет смысл только с высоко поднятой головой. Поэтому, да, я, прежде всего, буду любить себя!

Сказав все это, она встает с банкетки и подходит к окну. Я смотрю на ее подрагивающие плечи и тоже не могу сдержать слез, не в силах выдавить ни слова.

Да и что тут скажешь?

Слишком горько и невыносимо стыдно, ибо я теперь тоже причастна к этой боли. Но если бы могла. Если бы я только могла, я бы забрала эту боль себе. Я бы оградила мою Ольку от всего плохого в этом мире, а главное – от такой подруги, как я. Но я не могу, у меня не хватает сил бороться со своими чувствами к Долгову или хотя бы признаться в них. И это бессилье рвет на куски.

– Прости меня, пожалуйста!  – обняв Ольку со спины, шепчу, уткнувшись носом в ее рыжие кудри, зная, что, когда она все узнает, попросить прощение я уже не смогу.

– Почему ты ничего не рассказала? Почему позволила этой твари врать мне в лицо? – всхлипнув, упрекает она меня, но не отталкивает, напротив – сжимает мои руки, откинув голову мне на плечо.  Это придает сил и я, поцеловав ее в висок, сбивчиво рассказываю все с самого начала: как узнала правду; как мучилась, не зная, как поступить. Почему в итоге приняла решение ничего не рассказывать. Поделилась, какой придумала план, чтобы оградить ее от Шумилиной и посетовала, что из-за сложных отношений с Ильей пришлось с этим повременить.

Олька только хмыкала и качала головой. А когда я закончила, вздохнула тяжело и серьезно предупредила, переворачивая все у меня внутри:

– Больше не скрывай от меня ничего, иначе я не смогу тебе доверять. Не надо лжи во благо и всякой такой замаскированной туфты. Все и так кругом врут, если еще и в дружбе нет правды, то зачем тогда она нужна?

– Прости, – сглотнув колючий ком, признаю ее правоту, ненавидя себя в это мгновение особенно остро. Оля пожимает мою руку в знак того, что у нас все в порядке и с шумом втягивает воздух. Несколько минут мы стоим и просто смотрим в окно, думая каждая о своем, пока Олька вновь не начинает плакать.

– Коть, может, все-таки поговоришь с Ванькой? Он ведь тебя любит. Просто, как и я не хотел, чтобы ты разочаровалась. Да и боялся, что ты не поймёшь, что…

– Не надо, Насть, – мягко прерывает она, стирая слезы. – Я пока не в состоянии об этом спокойно думать. Противно. До сих пор поверить не могу, что столько лет считала лучшей подругой эту крысу. У меня вообще в голове не укладывается, как такой можно быть: улыбаться, шутить, находиться двадцать четыре на семь со мной и при этом тихо ненавидеть! Это же п*здец какой – то, Насть! Что блин, с ней не так? Что это вообще за человек такой?

Оля продолжает негодовать, а у меня от каждого ее слова сердце останавливается, ибо все эти вопросы точно так же однажды она будет задавать мне. И, наверное, можно что-то попытаться объяснить и даже очень убедительно. Однако, как где-то было написано, даже самая изощренная философия не способна оправдать человека, истерзавшего сердце, которое его любило.

–О, явился! – отрывает меня Олька от моих невеселых размышлений. Мне даже не надо смотреть в окно, чтобы понять, кого она имеет в виду. Диафрагму тут же скручивает от волнения и страха.

Только вот встречи с Долговым на глазах его семьи не хватало для полного комплекта!

– Ты смотри, светится-то как, – продолжает Олька зубоскалить, наблюдая за отцом с нескрываемой злостью.

– Оль, я, наверное, домой поеду, а то уже темно, мама будет ругаться, – чувствуя, что приближается буря, спешу дать дёру.

Стать свидетелем скандала мне совсем не улыбалось. А то, что он непременно будет – к гадалке не ходи. Достаточно взглянуть на боевой, решительный вид Ольки.

– Пойдем, провожу тебя, заодно встречу папулю после долгих, жарких скитаний. Подпорчу малину, а то он прямо помолодел, –  подтверждает она мои опасения и делает несколько глотков бурбона, судя по всему, для храбрости.

– Только, пожалуйста, Оль, давай, я сначала уйду, – прошу, подхватывая сумочку. Но Прохода, будто не слыша меня, выходит из комнаты прямо с бутылкой и, пошатываясь, спешит на первый этаж. А я даже представить не могу, что сейчас будет. Сережа точно озвереет, увидев эту чертову бутылку.

– Оль, не сходи с ума, – догнав ее в пролёте между первым и вторым этажом, хватаю за руку и пытаюсь забрать потенциальное «яблоко раздора».

– Вознесенская, не лезь не в свое дело, – уворачивается Олька.

– Я тебе щас дам «не свое дело»! – разворачиваю её к себе.

У нас завязывается борьба. Ольку, видимо, окончательно развозит, поэтому справится с ней не составляет особого труда. Однако она все равно успевает сделать несколько вороватых глотков прежде, чем я выхватываю у неё треклятую бутылку Джим Бима, разлив добрую его часть на кремовый ковролин.

– Супер, мама меня грохнет, – заливается Прохода пьяным хохотом, плавно перетекающим в какую-то истерику.  Это выглядит дико, и мои нервы натягиваются так, что меня пробивает озноб, особенно, когда слышу суету в холле и весёлый голос Долгова, подшучивающего над экономкой.

– Котюнь, пойдём, я отведу тебя в комнату. Потом поговоришь с папой, – предлагаю ласково и беру Ольку за руку, но она раздраженно отмахивается от меня.

– Вот ещё! Он потом выкрутится, задобрит. Нет, надо сейчас! – бормочет она, будто самой себе и решительно устремляется на первый этаж, откуда доносятся радостные крики Дениски.

Это какой-то кошмар наяву!

Едва сдерживаю страдальческий стон и иду следом, не зная, то ли сбежать, пока ничего не началось, то ли попытаться как-то сгладить углы.

Вот только как?

Вопрос уходит куда – то на задворки сознания, стоит только ступить на лестничной пролёт, ведущий в холл. Открывшаяся картина заставляет замереть на верхних ступенях.

Серёжа, присев на корточки перед сыном, что-то заговорчески шепчет ему, на что Дениска с энтузиазмом кивает, а после бросается отцу на шею. Серёжа смеётся и трепет сына по волосам.

– Все-таки жалко, что на лыжах не покатались, – отстранившись, вздыхает Дениска.

– Покатаемся ещё, сына, дела разгребу и съездим на пару деньков, – обещает Серёжа. У Ольки вырывается смешок.

– Как мило, прямо отец года! – язвит она, заставляя Долгова и стоящую у подножия лестницы Ларису повернуться в нашу сторону.

Серёжа сразу же замечает меня и меняется в лице. Словно в замедленной съёмке встаёт в полный рост и настороженно вскидывает бровь, зная, что без веской причины я бы ни за что не переступила порог его дома.

Умоляюще складываю руки и едва заметно киваю в Олькину сторону, надеясь, что Долгов правильно оценит мой сигнал и не станет пороть горячку. Но судя по побледневшему от гнева лицу, напрасные чаяния. И следующая фраза это только подтверждает.

– Не понял. Это что за предъявы? – прищурившись, вглядывается он в Ольку холодным, цепким взглядом.

– Да ну ты что, какие предъявы?! – наигранно возмущается она. – Наоборот, хвалю тебя. Везде успеваешь. И направо, и налево. Браво!

Она взмахивает руками, чтобы похлопать в ладоши, но пошатнувшись, хватается за перила. Мы с Ларисой ахаем в один голос и рефлекторно дёргаемся к ней.

– Ты что, пьяная что ли? – взрывается Долгов, становясь бледнее смерти. И тут же переводит взбешенный взгляд на схватившуюся за сердце Ларису. – Что у тебя здесь происходит? Что это вообще такое? – указывает он на Олю.

– Это, папуль, психологическая травма, – нагло заявляет она, не давая матери и рта раскрыть. – Такое бывает, когда папа гуляет, а мама делает вид, что все в порядке и…

– Оля, прекрати себя так вести! – обрывает её Лариса.

– Ты совсем обнаглела?!  – вторит ей Долгов.

– А что такое? Не нравится правда? – ядовито уточняет Олька.

– У тебя гости, не забывай! – холодно напоминает Лариса, я же не знаю, куда себя деть. Хочется провалиться сквозь землю. Наверное, надо и в самом деле уйти, но меня будто парализовало, не могу сделать ни вдох, ни выдох, ни пошевелиться.

– Ой, простите, – продолжает меж тем Олька. –  Я совсем забыла, это же самое главное – создавать видимость счастливой жены и матери.

– Угомонись сейчас же, здесь твой брат! – рявкает Сережа.

– И что? – кричит она в ответ, окончательно слетая с катушек. – Думаете, он ничего не понимает, не видит и не слышит ваших скандалов? Да я с семи лет знаю, что вы из себя представляете, и вы мне омерзительны оба! Разведитесь уже, наконец, и прекратите это уродство! Смотреть на вас тошно!

– Рот свой закрой немедленно! – цедит Лариса дрожащим голосом.

– Сама закрой! Это ведь как раз по твоей части.

– Ты охерела что ли? Ты как с матерью разговариваешь?  – взвивается Долгов

– Точно так же, как и ты. Дурной пример, знаешь ли.

– Я тебе, бл*дь, щас такой пример покажу! – орет он не своим голосом и в мгновение ока преодолевает разделяющие их ступени.

– Серёжа! – кричит Лариса ему в след, а я сама не понимаю, как срываюсь с места и закрыв собой Ольку, хватаю его сжатые в кулаки руки.

– Успокойся, – выдыхаю одними губами, ловя его полыхающий взгляд. Меня трясет, как в лихорадке от нервного напряжения. Я даже не в полной мере осознаю происходящее. Поэтому, когда Сережа красноречиво смотрит на мои сжимающие его предплечья руки, едва не отскакиваю в ужасе от собственной вольности.

Благо, Лариса отвернулась к перепуганному Дениске.

– Пошла в свою комнату, живо, пока ты не получила у меня! – цедит Сережа сквозь зубы, глядя мне за спину. – Будет она тут нас жизни учить!

– Да вы необуча…. – хочет Прохода в очередной раз огрызнуться, но я не выдерживаю и рявкаю:

– Оля, замолчи!

На короткое мгновение повисает давящая тишина.

– Настя, думаю, тебе пора домой, – наконец, вспоминает обо мне Лариса. И почему она не могла сказать этого раньше?

– Да… конечно, – смутившись, соглашаюсь торопливо и взглядом прошу Долгова уйти. Он, как ни странно, на сей раз понимает мои позывные. Втягивает с шумом воздух и, не сказав больше ни слова, уходит на второй этаж. У меня же едва ноги не подкашиваются от облегчения.

Господи, неужели все обошлось?!

Словно сомнамбула спускаюсь в холл и, стараясь не смотреть на заплаканного Дениску и Ларису, беру протянутую экономкой куртку и прошу принести мою сумку.

– Подожди, я с тобой поеду. Поживу у тети, – объявляет вдруг Олька.

Естественно, Лариса встает в позу, и у них начинается новый раунд, но я уже не слушаю.

Я настолько морально измотана, что сил хватает только на то, чтобы добраться до машины. Вскоре ко мне присоединяется Прохода, но я даже не реагирую, впрочем, она тоже не горит желанием что-то обсуждать. Всю дорогу до моего поселка, мы молчим, глядя на пролетающий за окном город, утопающий в гирляндах и неоновых вывесках «С Новым годом!». Атмосфера праздника навевает еще большую тоску. Перед мысленным взором стоит плачущий Дениска и Лариса, и хочется волком выть.

Ну, почему? Почему я должна была это увидеть?

Следующая неделя каникул проходит в режиме меланхолии и размышлений. Я раз за разом прокручивала в мыслях произошедший скандал и, меня охватывали противоречивые чувства. С одной стороны, становилось легче от того, что проблемы в семье Долгова начались задолго до меня и, собственно, семьи в правильном смысле этого слова, давно нет. А с другой – понимание, что я далеко не первая и, Серёженька всю жизнь так кобелирует, коробило, сея в душе сомнения и страх.

Что, если я – просто очередная? Вдруг он каждой обещает развод, а, наигравшись и утратив новизну ощущений, возвращается в свою тихую гавань? Что, если я вновь нарисовала мужчину не с натуры, а идя на поводу у своих желаний и фантазий?

Эти бесконечные «что, если…?» сводили с ума. Я старалась гнать их от себя. Пересматривала по ночам наши фото, любовалась кольцом, и как мантру повторяла: «Он любит меня! Ради «очередной» не расстраивают собственных детей.» Однако Серёжа всю неделю ограничивался лишь короткими звонками, а то и просто сообщениями, и мне было тяжело держать на поводке свою паранойю.

Конечно, я понимала, что после нашего мини-отпуска у него куча дел, плюс накаленная обстановка в доме, да и мой отказ рассказать, что произошло между Олькой и Ваней, тоже вносил свою лепту, и все же на душе было неспокойно. Наверное, если бы не Оля, я бы мысленно сожрала себя.

Переживания подруги не позволяли погрузиться в собственные. Каждое утро, как и в июле, я бежала к нашему с Долговым озеру, только на сей раз, чтобы встретиться с Олькой. Она не хотела никуда выезжать за пределы тетиного дома. Молодых был в городе и почти постоянно караулил ее у главных ворот.  Мне ничего не оставалось, кроме как быть посредником между ним и Олькой, и изо дня в день встречаться с недовольным взглядом сестры Долгова. К счастью, морозы стояли несильные, и в доме мы не задерживались надолго. Катались по нескольку часов на коньках, иногда гоняли по лесу на снегоходе с Жорой наперегонки, чаще просто гуляли под ручку и вели тихие разговоры. Точнее, говорила в основном Оля. Выплескивала все, что накипело, а я отчаянно пыталась найти доводы, чтобы она смогла простить Ваньку, и ей, наконец, стало легче, но Прохода была непреклонна.

«Обманул раз – обманет снова.» – такая у нее была позиция. И сколько бы я не билась, объясняя причины, мотивы и страхи Молодых, сколько он не просил прощения, не писал писем, не обрывал телефон, она продолжала стоять на своем.  Не спала ночами, рыдала в подушку, изводила себя, но ни на миллиметр не сдвинулась.

Честно, меня это начало бесить. Не дать ни единого шанса любимому человеку, когда он так отчаянно борется за тебя – это было за гранью моего понимания, и в то же время я все чаще задумывалась, а не размылись ли из-за Долгова мои границы допустимого? Что по итогу важнее: быть верной своим принципам или своим чувствам? Чем стоит пожертвовать, чтобы быть счастливой?

Знаю, на эти вопросы вряд ли есть однозначные ответы. Возможно, однажды жизнь покажет, на ту ли лошадь нужно было ставить. Но пока я считала, что каждый человек имеет право на ошибку, Олька же была непоколебимо уверена в своей правоте и своем черно – белом взгляде на жизнь. Единственный, на кого он не распространялся – был её обожаемый, неповторимый папа.

То, с какой легкостью Прохода оправдывала и прощала его косяки, поразило меня. Уже на следующий день после скандала она сожалела, что высказала ему свои претензии и ужасно переживала из-за ссоры с ним, при этом она совершенно не делала скидок матери и не собиралась перед ней извиняться.

Несмотря на моё далёкое от объективности отношение к Ларисе, я была возмущена такой несправедливостью, о чем не преминула высказаться. В ответ получила довольно пространные объяснение.

Олька вроде как все понимала и не снимала с отца ответственности, но злиться на него не могла. Для неё он с детства был неким ярким праздником, с которым допустимы вольности и нарушения правил, тогда, как мать – монохромная обыденность со всеми её строгими порядками и нудной дисциплиной.

Пожалуй, это был самый буквальный пример поговорки: «Что посеял – то и пожал!». Но, черт побери, до чего же возмутительный!

– Я – папина дочка. Всегда была и буду, – разводила Олька руками, признавая свою предвзятость, вызывая у меня негодование.

 Вот только бесилась я не столько из-за Ларисы, сколько в целом из-за того, что Прохода на мужские проступки смотрела, как оказалось, проще, чем на женские.

– Что с них взять?! – говорила она про отца и Ваньку, в то время, как матери и Шумилиной прилетало от неё по-полной программе. После такого разноса я не сомневалась, что меня ждёт та же участь: на Олькином суде главной подсудимой буду, прежде всего, я, а Долгов наверняка получит оправдательный приговор.

Естественно, меня это злило, и я спорила с Проходой, но это было столь же эффективно, как пытаться что-то объяснить слепому на пальцах.

Вообще неделя у нас получилась очень насыщенной в плане общения. Мы и ругались, и мирились, и плакали, и смеялись…

Такой откровенной, честной и до боли обнаженной я никогда не видела Ольку. Уверена, этого она мне тоже не простит, когда вскроется правда. Но я не могла остаться в стороне, не могла не поддержать.

Пусть на чаше моих внутренних весов любовь к Долгову перевесила, но она не вытеснила любовь к Ольке, не уничтожила ее. Я все так же любила и знала, что буду любить даже, когда она возненавидит меня.

От этих размышлений привычно что-то сжимается внутри и начинает поднывать.

– О чем задумалась? – спрашивает подруга, грея ладони о кружку с глинтвейном.

Мы сидим на закрытой террасе в нашей любимой кофейне. Молодых улетел обратно в Детройт, так что теперь можно было вздохнуть свободно и начать выходить «в свет», что мы и сделали. Однако радости по этому поводу совершенно не испытывали. Олька, конечно же, старалась казаться бодрой, но я -то все видела. Больше не было той смешливой, полной энергии и жизнелюбия девчонки, заряжающей все вокруг. Передо мной была совершенно другая Олька, словно вместе со слезами она выплакала какую-то неуловимую часть себя: что-то беззаботное, кипучее, легкое… Из нее и в самом деле, будто ушли все краски, отчего становится невыносимо горько.

– Не жалеешь? – кивнув на часы, спрашиваю прямо, зная, что Прохода поймет. Ванька в это время должен был долететь.

Олька усмехается сквозь слезы и достает сигареты.

– Ты ведь еще можешь ему позвонить, – предпринимаю последнюю попытку достучаться до нее.

– Зачем? – закурив, спрашивает она с напускным безразличием. – Я верила ему, когда он врал мне, глядя прямо в глаза. Теперь он за тысячи километров, а я больше не верю. Что на этом можно построить, кроме ссор, истерик и подозрений?

Я не знала, что ответить на ее вопрос. Не было у меня контраргументов. Без доверия, да еще на расстоянии построить что-то действительно невозможно, только доломать, но я все равно, вопреки логики и разума, считала, что для настоящей любви нет ничего невозможного. Однако, понимая, что Олька для себя все окончательно решила, оставляю свое мнение при себе.

– Что будешь делать с Шумилиной?

– А что с ней можно сделать? Тварь она и в Африке тварь, – вздыхает Олька тяжело и, устремив задумчивый взгляд в окно, добавляет. – Но натравить тусовку, конечно, придется.

– Так говоришь, как будто тебе в тягость, – удивляюсь я. После всего, что было сказано ей в адрес Шумилиной, месть казалась мне вполне закономерной, но ответ обескураживает.

– А ты, как думаешь, Насть? Я с ней с семи лет.

– Не знаю, что думать, Оль. Иногда я тебя не понимаю.

«Как и твоего отца, и вашу странную любовь.» – добавляю про себя. Олька со смешком разводит руками. Хочу спросить, не помирились ли они с отцом, но тут у меня начинает звонить телефон.

В надежде, что это Долгов, торопливо лезу в сумку, хоть и знаю, что все равно скину звонок. Но я так сильно соскучилась, что мне сейчас достаточно увидеть любимые инициалы на дисплее.

Увы. Это мама.

– Да, мам, – не скрывая своего разочарования, отвечаю недовольно.

– Немедленно приезжай домой! – обрушивается на меня дрожащий, на грани истерики голос.

– Что…  случилось?  – сразу же поняв, что это не типичный припадок, выдавливаю еле слышно.

– Домой! Живо! – орет она не своим голосом, отчего у меня сердце обрывается и начинает грохотать, как сумасшедшее.

– Может, ты сначала объяснишь, что происходит?

– Это ты мне сейчас объяснишь, откуда у тебя кольцо за несколько миллионов долларов!

Если существовала какая-то фраза, способная остановить время и разделить его на «до» и «после», то это была именно она.

Словно лавиной меня накрывает паникой. Перед глазами темнеет и становится нечем дышать. Мама продолжает сыпать угрозами, Олька что-то обеспокоено спрашивает, а я не могу пошевелиться и выдавить из себя хоть какой-то звук. Мысли лихорадочно мечутся, подстегивая, прямо сейчас сбежать куда – нибудь подальше.

Не знаю, как прощаюсь с Олей; как оказываюсь в машине и что говорю водителю. Всё на автомате, на адреналине. Сердце стучит так, что отдаётся в ушах.

Пытаюсь успокоится, вспомнить дыхательную практику, но ни черта не получается. На языке крутится сотня матов и я крою себя на чем свет.

Дура! Идиотка! Безмозглая курица!

Ведь знала, что нужно увести кольцо в снятый Долговым дом, положить в сейф к другим украшениям и забыть, пока ситуация не разрешится. Но нет, я опять включила сантименты. Мне необходимо было каждую ночь напоминать себе, что поездка в Париж – это не плод моей фантазии.

Что ж, теперь мама сделает её настолько реальной, что мне и не снилось.

Представив перспективы, у меня вырывается нервный смешок. Боже, как же я буду объяснять, откуда у меня такая дорогая вещь?! С моим талантом врать, проще сразу сигануть с моста.

Так, успокойся! У-С-П-О-К-О-Й-С-Я!

Выдыхаю потихонечку, преодолевая внутреннюю дрожь, и начинаю прикидывать подходящие варианты. Как ни странно, они находятся и вполне логичные. Не зря говорят, у страха глаза велики.

Всю дорогу до дома я репетирую и шлифую свой рассказ. Получается очень даже складно, что хоть немного, но придаёт смелости.

В дом вхожу готовая врать до победного. Меня по-прежнему трясёт, однако, внутри поселяется какая – никакая уверенность, что все в очередной раз обойдётся. Вот только она мгновенно тает, как снег под палящим солнцем, стоит только войти в свою комнату, перевернутую вверх дном.

С ужасом оглядываю валяющиеся повсюду вещи, выдвинутые шкафы, брошенные на середину комнаты вывернутые сумки, и молюсь только об одном – чтобы главная улика не была обнаружена. Но, когда мама подходит почти вплотную и закрывает дверь на замок, обжигая меня бешеным взглядом, понимаю, что поздно искать помощи у высших сил. Прилетающая мне, хлесткая пощечина это только подтверждает.

– Тварь! – выплевывает мать и тут же хватает меня за волосы. Я вскрикиваю и пытаюсь оттолкнуть ее. Но лицо снова опаляет резкой болью.

– Ты с ума сошла?! Не трогай меня!

– Да я убью тебя, сволочь такая! Ты что творишь?! – орёт она и тащит меня за волосы в гардеробную, чтобы, как нашкодившего котенка, ткнуть носом в наши с Долговым фото. – Что ты, сучонка, творишь, я тебя спрашиваю? Ты вообще понимаешь, во что впуталась?! Понимаешь ты или нет?

На меня обрушивается град беспорядочных ударов. Пытаюсь закрыть голову, но в итоге мне прилетает по рукам да с такой силой, что не могу сдержать слез.

– Прекрати! – кричу, растирая ударенные места, но мать стервенеет еще больше и отвешивает мне подзатыльник, отчего я теряю равновесие, и падаю на колени. В ушах начинает звенеть, а удары вместе с ругательствами и матом все сыпятся, и сыпятся.

– Дрянь! Шалава безмозглая! А я -то думаю, чего этот мудак вечно так ухмыляется при встрече, а он, оказывается, мою дочь во все дыры дерет! Ну, я тебе покажу, как врать, скотина!

 Я захлебываюсь истерикой, кричу что-то в ответ, пытаюсь убежать. Кровь кипит, и я уже не замечаю боли, пока мать в запале не хватает ремень с толстенной пряжкой от Гуччи и не врезает мне прямо ей по лопатке. От шока и разрывающей боли темнеет в глазах. На мгновение теряюсь, чувствуя, как по спине струится что-то горячее.

Господи, неужели кровь? – проносится мимолетом, но следующий обжигающий удар по ребрам обрывает всякую мысль, оставляя одни инстинкты и бешеную ярость. Втянув судорожно воздух, вскакиваю на ноги, перехватываю занесенный для очередного удара ремень и через несколько секунд ожесточенной борьбы, вырываю его у матери из рук.

– Не смей меня трогать, сука! – ору не своим голосом, отбрасывая его куда-то в угол гардеробной.

– Ах, ты мразь! Ты на кого голос повышаешь?! – кидается мать снова, но я перехватываю ее руки, а потом отталкиваю с такой силой, что она пролетает вдоль рядов обуви, снося по пути вазу с цветами и падая в отсек с платьями. Треск ткани, стук осыпающихся вешалок и мамины вскрики отрезвляют.

С ужасом смотрю на красные подошвы ее туфель и едва дышу. Сердце грохочет, как ненормальное, кажется, будто еще чуть – чуть и выпрыгнет из груди. Меня колотит, как припадочную, лицо и спина горят от ударов. Мне отчаянно хочется убежать, но я не могу сделать ни шагу. Стою на месте, словно парализованная, и сквозь слезы смотрю, как моя мать, растрепанная и красная, медленно поднимается из вороха платьев.

Держась за ушибленный затылок, она, пошатываясь, подходит к пуфику. На меня не смотрит. Сев, втягивает с шумом воздух и несколько долгих минут тяжело дышит, глядя в одну точку перед собой. Ее, как и меня, трясет, и это по-настоящему пугает.

– Ты хоть знаешь, что у папы Гриши с ним серьезные проблемы? – переводит она на меня усталый взгляд.

– Знаю, – хриплю еле слышно, кое – как разлепив разбитые губы. У мамы вырывается ошеломленный смешок.

– Тогда о чем ты думаешь?

– Ну, уж точно об этом в последнюю очередь.

– Ты совсем идиотка? Ты вообще понимаешь, на каких деньгах там все завязано?

– И что? – повышаю голос, хотя внутри все дрожит от напряжения и страха.

– Что значит «и что»? – моментально вскипает она снова. – Хочешь, чтоб тебя в расход пустили, дура? Это же зверьё беспредельное! Ты… Господи, у меня слов нет!

Она подскакивает с пуфика, я рефлекторно шарахаюсь к двери.

– Как ты в это вляпалась? Что он сделал? Как заставил? – надвигается она, загоняя меня в угол. – Он угрожал тебе? Шантажировал? Что просил делать? Следить? Поставить прослушки?

У меня невольно вырывается истерический смешок.

– Ты реально думаешь, что ему нужны такие риски и возня со мной ради сомнительной инфы?

– А нет ты ему нужна! – издевательски парирует она, задевая за живое.

– Представь себе! – огрызаюсь, проглатывая колючий ком слез. – Или по-твоему, просто так дарят кольца за несколько миллионов долларов?

– Да ему это кольцо ничего не стоит, идиотка ты безмозглая! Он такими деньжищами ворочает, что тебе и не снилось! Ты что там себе напридумывала? На что рассчитываешь? Что с тобой, черт возьми, происходит?! Он же женат, в конце-то концов!

– Тебя же это не остановило, – возражаю на свой страх и риск.

– Что? – задохнувшись, впивается она ногтями мне в плечо и, встряхнув, словно куклу, цедит. – Даже не смей! Не смей сравнивать и думать, что он бросит семью!

– Ради тебя же бросили.

– Ты не я! – отрезает она, сжимая мою руку с ещё большей силой.

– А чем я хуже? – бросаю с вызовом, глядя в такие же зелёные, как и у меня, глаза. Мы прожигаем друг друга полыхающими взглядами, а потом она вдруг усмехается сквозь промелькнувшие слёзы.

– В том и дело, что ты лучше, Настя. Всегда была лучше. У тебя были принципы! А что сейчас? В кого ты превратилась? Позволяешь использовать себя какому-то козлу, старше тебя вдвое! Где твоя гордость, где достоинство? Куда это все делось? Где, черт тебя раздери, моя дочь? Разве она позволила бы прикоснуться к себе женатому мужику, отцу своей подруги? Разве она бы позволила?

– Хватит! – обрываю я её, заходясь в слезах. Слишком стыдно и невыносимо больно, потому что да, я бы не позволила. Я бы ни за что не позволила, если бы он не обманул меня при встрече, не окружил вниманием и не дал почувствовать себя настолько нужной. Я бы не позволила… Но моей ли матери об этом говорить? Ей ли бросать в меня камни? – Знаешь, мама, когда девочку не ласкают родители, её «ласкает» чужой дядя. Поэтому не смей мне читать нотации! Не смей говорить про достоинство и гордость! Свое достоинство. Свою гордость. Себя! Всю себя я обменяла на ласку и любовь, которыми обделила меня ты, – шепчу, задыхаясь от подступающих рыданий.  Мама силится что-то сказать дрожащими губами, но ничего у нее не получается.

Да и что она может?

Слезы текут по ее щекам, однако, она не пытается их скрыть. Так мы и стоим, глядя друг другу в глаза, впервые открыто выражая свои чувства.

– Ты покончишь с этим, ясно! – выдавливает она, наконец. – Сегодня же, с этой минуты покончишь!

– Иначе что?

– Иначе я тебя своими собственными руками придушу, сучонка! Если папа Гриша узнает… Запомни, я не позволю тебе опозорить нас и испортить репутацию. Этому -то простят, мужикам такое всегда прощают, а вот ты останешься крайней!

– Мне плевать.

– Зато мне не плевать! Дура! –  орет она и влепляет мне очередную пощечину. -Ты чего добиваешься, идиотка? Тебе жить надоело? Неужели не понимаешь, куда лезешь?

– Не смей меня трогать, иначе я не посмотрю, что ты – моя мать! – истерично кричу, зажав рукой разбитый нос.

– Ах, не посмотришь! – свирепеет она и снова бросается на меня, но тут раздается громкий стук в дверь.

– Жанна, что происходит? Сейчас же открой! – требует папа Гриша разъяренным голосом.

Мы с мамой замираем. Быстро переглядываемся, словно воры, застуканные на месте преступления, и не сговариваясь, бросаемся к разбросанным фотографиям.

– Немедленно открой, пока я не вышиб эту дверь! – продолжает тарабанить Можайский.

– Спрячь быстро! И не смей рот открывать! – шипит мама, всовывая мне в руку кольцо и, втянув судорожно воздух, направляется к двери.

– Что за ерунда? Чего вы орете на весь дом? – врывается папа Гриша в мою комнату и замирает, как вкопанный при виде меня. – Ты что, совсем озверела? – переводит он ошарашенный взгляд на маму.

Не знаю, как выгляжу, но если уж Можайского проняло, а он ни раз видел, как мама меня била, то, наверное, крайне живописно. Впрочем, ощущения соответствующие: будто по мне проехался танк. Жанна Борисовна и раньше лютовала знатно, но никогда еще не теряла контроль настолько, чтобы доводить дело до крови и шрамов. А судя по тому, как щипет и ноет рана на спине, без шрама не обойдется.

– Гриша, не лезь, пожалуйста. Я сама знаю, как мне воспитывать мою дочь, – холодно чеканит мама, с нажимом выделяя «мою» и пытаясь как бы между прочим пригладить выбившееся из прически волосы.

– Ты вот это называешь «воспитанием»? – обличающе ткнув в меня пальцем, прожигает ее грозным взглядом, под которым мама тушуется, хоть и старается не подавать виду.

– Гриша… – пытается она что-то возразить, но Можайский не позволяет.

– Что «Гриша»? Ты думаешь вообще, что делаешь? – повышает он голос. – Она как у тебя завтра на учебу пойдёт с разбитым лицом? Опять пропускать начнёт с первого дня? Мало жалоб было на неё в прошлом семестре?

– Никаких пропусков не будет. Замажет и пойдёт.

– Да конечно! Ещё не хватало, чтобы кто-нибудь увидел, и начались разговоры, что у губернатора в доме процветает насилие. Совсем сдурела?!

Когда он это произносит, у меня едва не вырывается смешок. Я-то уж грешным делом подумала, что он о моем здоровье печется, а оно вон что.

– Завязывай с этим, Жан. – продолжает он отчитывать маму. Я уже хочу выдохнуть, однако следующая фраза повергает в шок. – Если на то пошло, и она не понимает человеческого языка, скажи мне, и её отлупят без следов.

Ни хрена себе заявочки!

Смотрю на отчима во все глаза и едва сдерживаю дрожь. Мама бледнеет, особенно, когда он проходит вглубь комнаты и, сев на стул, спокойным, но безапелляционным тоном требует:

– А теперь рассказывай, что на сей раз вытворила твоя дочь? Мне подключать людей или…

– Господи, нет, конечно! Ничего такого, что может бросить на тебя тень, – торопливо заверяет мама, нервно поглядывая в мою сторону. У меня же все обмирает от страха.

 Если Можайский узнает правду… Я даже боюсь представить реакцию. Наверное, Серёжа прав, нужно переезжать. Делать, наконец, выбор. Всё заходит слишком далеко, и мне дико страшно.

– То есть ты её из-за ничего избила? – не поверив ни слову, вкрадчиво уточняет папа Гриша, скользя по мне холодным, пронизывающим до костей, генеральским взглядом.

– Нет, но… – запинается мама и пытается сгладить заминку натянутой гримасой. Мне даже кажется, что я слышу, как лихорадочно крутятся шестерёнки в её голове в поиске ответа. Мои нервы натягиваются, как струны, и в ушах начинает шуметь кровь.

Чувствую, с такими каруселями я не в Хемптонсе окажусь, а в дурничке.

– Гриш, это женские дела, – находится – таки мама с ответом и очень талантливо изображает неловкость. Правда, на Можайского она оказывает совершенно обратный эффект.

– Что ещё за женские дела? Она что, залетела? – взбеленившись ещё больше, хищно прищуривается он, оглядывая нас с подозрением.

– Ну, что ты? Нет, просто…

– Что «просто»? – нетерпеливо рявкнув, подскакивает он со стула. Мы с мамой одновременно вздрагиваем и обмениваемся паникующими взглядами. Пожалуй, впервые в жизни проявляя такое единодушие.

– Прекрати орать на меня! – взяв себя в руки, надменно вскидывает мама подбородок и, помедлив, уклончиво поясняет. – Ничего непоправимого не случилось. Просто подцепила небольшую болячку, но уже завтра мы начнём решать этот вопрос.

До меня, как и до Можайского, не сразу доходит, что она имеет в виду. А потом я мысленно взвываю, словно стая оборотней в полнолуние, сложив «небольшую болячку» и «женские дела».

Вот только дурой, подцепившей ЗППП, не хватало быть. Честно говоря, я даже не уверена, что это меньшее из зол, и разразившаяся следом буря это только подтверждает.

Папа Гриша орёт так, что окна сотрясаются, а внутри все обмирает от ужаса. Достаётся нам обеим: мне за то, что дура и связалась не пойми с кем, маме – что не вдолбила в мою бестолковую голову, что нужно предохраняться.

Так стыдно мне ещё никогда не было. Мама зыркает на меня с бешеной злостью, но тем не менее, вместе со мной, молча, терпит разнос от папы Гриши.

– Значит так, – резюмирует он, исчерпав, наверное, весь запас ругательств. – Завтра полетите в Москву, там найдете какого-нибудь неразговорчивого врачишку…

– Я могу и здесь найти того, кто будет держать язык за зубами, – осторожно предлагает мама.

– Нет уж, не хватало ещё, чтобы кто-то узнал, что твоя дочь… – у меня обрывается сердце, почему-то ужасно страшно услышать от Можайского в свой адрес какое-то грязное оскорбление, но к счастью, он сдерживается. – В общем, собирайте чемоданы, завтра вечером организую вам частный самолет.

– Хорошо, – покладисто кивает мама.

– Дальше: скажи домработнице, чтобы провели генеральную уборку и все тут с хлоркой отдраили. А ты, – поворачивается он ко мне, окатив брезгливым взглядом, – не смей подходить к сестре, пока не получишь справку о том, что здорова. Поняла меня?

Я киваю на автомате, хотя хочется провалиться сквозь землю. Обидно и унизительно до слез, хоть я и понимаю, что папа Гриша по-своему прав.

– И забудь теперь о гульках, и ночёвках вне дома! Все! Закончилась лафа. Твои выходки мне осточертели! С этих пор учеба – дом, дом – учеба! И попробуй только ослушаться, я тебе такое устрою, мамкины побои лаской покажутся. Не зли меня, Тася, ты уже перешла черту! – предупреждает он и бросает напоследок маме. – Следи за своей дочерью.

Когда за ним закрывается дверь, мы с мамой облегченно выдыхаем, но встретившись взглядами, возвращаемся на исходные позиции.

– Что ж, ты слышала, – подводит она итог и спокойно требует, протягивая руку. – Телефон.

Представив, что позвонит Долгов, а мама возьмет трубку, качаю головой.

– Настя, не испытывай мое терпение. Оно и так уже ушло в минус. Эти отношения закончились здесь и сейчас! Я не позволю тебе испортить ни мой брак, ни свою жизнь.

– Я совершеннолетняя и сама решаю, как мне жить, – чеканю дрожащим голосом. Слишком тяжело дается мне это сопротивление.

– Ты ничего не будешь решать, пока не получишь образование и не будешь твердо стоять на ногах, а не сидеть на члене женатого олигарха.

– Не замечала раньше за тобой такой избирательности в том, как сытно устроить жизнь. Не ты ли учила меня, что «за своё, чего бы это ни касалось, нужно бороться, зубами вырывать, по головам идти и шеи сворачивать.». Разве это не твои слова?

Мама усмехается, подходит к брошенной у порога сумке и достав телефон, демонстративно машет им передо мной.

– Ну, давай, дочь, поборемся. Ты за свое, я – за свое, – бросает она насмешливо и начинает просматривать мой телефон.

– Просто дай мне уйти, и я больше не появлюсь в вашем доме. Будете спокойно жить дальше, – цежу, едва сдерживаясь, чтобы не броситься к ней и не вырвать из ее рук сотовый. Хоть там и нет никаких сообщений от Долгова, мне все равно не по себе.

– К этому козлу ты уйдешь только через мой труп! – отрезает мама и, набрав наверняка номер Сережи, прикладывает телефон к уху.

Я холодею.

– Не надо, – прошу ее слабым голосом, понимая всю бессмысленность дальнейшего сопротивления. Нет у меня ни сил, ни смелости, ни каких – либо шансов.

– Надо, Настя, надо, – хищно оскалившись, провозглашает мама и, забрав из шкатулки ключ от моей комнаты, направляется к двери.

– Да, маленькая… – раздается из динамика любимый голос, а следом щелчок замка, отрезающего меня от всего мира и доводящего до состояния какой-то невыносимой обреченности.

Наверное, так выглядит персональный апокалипсис каждого из нас: когда твоя привычная жизнь крошится в порошок и неумолимо, подобно песку, утекает сквозь пальцы, а ты ничего, абсолютно ничего не можешь сделать, как ни стараешься сжимать кулаки.

Никогда ещё я так остро не ощущала свою беспомощность и бессилие. Словно я никто и ничто.

Смотрю на разруху в комнате: на разбросанные повсюду вещи, перевернутые вверх дном шкафы и чувство, будто внутрь себя заглядываю.

Там точно так же. Полнейший бардак и раздрай.

Одна мысль, что мама сейчас говорит с Долговым, приводит в дрожь. А уж если представить, в каком тоне проходит разговор… Ох!

Меня передергивает, а диафрагму скручивает в пружину до тошноты.

Что теперь будет? Как Серёжа отреагирует на мамины наезды и требования? И отреагирует ли вообще? Честно говоря, я даже не знаю, что хуже. С одной стороны, до ужаса боюсь скандала и разборок, а с другой – знаю, что, если Серёжа не предпримет никаких шагов, чтобы вытащить меня отсюда, вновь почувствую себя ненужной, второстепенной.

 Разумом, конечно, понимаю, что это практически невозможно. В конце концов, не приедет же он с толпой бойцов, отбивать меня у родителей. Да и смысл какой? Папа Гриша усилил охрану, повсюду камеры и сигнализация. С какой стороны не посмотри, везде тупик. Вот только, сколько не твержу себе это, а мое глупое сердце упрямо верит, что, если Долгов захочет, если я действительно для него важна, он найдет выход. Украдет, заберет, отвоюет, да черт возьми, дом этот обрушит на голову маме и отчиму, но заберет меня отсюда!

Однако, идут часы, а ничего не происходит. Стою у окна, смотрю сквозь слёзы, как охрана делает обход, и уже ничего не жду.

Впрочем, изначально глупая была затея. Это только в сказках принцы посылают к чертям свое королевство и, рискуя всем, вызволяют из темных башен своих принцесс. В жизни все с точностью да наоборот. Может, поэтому не осталось ни принцесс, ни принцев. И вроде бы это все понятно, логично и даже чем-то оправдано, но до чего же обидно.

 Кто бы что ни говорил, а все мы хотим, чтобы нас любили такой любовью, которая затмевала бы все. Ради которой не страшно сигануть со второго этажа и будь что будет. И если бы Долгов дал хоть какой-то знак, что пытается, что не оставил меня одну разбираться с мамой и навалившимися проблемами, я бы ноги переломала, но сбежала к нему. А так… смотришь на пустынную дорогу за воротами и понимаешь, что нет никакого смысла. Нет ради чего.

Вздыхаю тяжело и покидаю свой многочасовой пост. Застываю посреди комнаты и не знаю, что дальше делать. Надо бы обработать лицо и спину. Края ран стянуло и невыносимо печет. Да и в комнате прибрать не мешало бы. Жизнь ведь не заканчивается. Возможно, уже завтра все решится, Сережа что-то придумает.  Вероятней всего, так оно и будет, и я зря себя накручиваю, но сейчас мне ничего не хочется. А особенно, подходить к зеркалу и видеть мамину жестокость. Как-то на эмоциях, на адреналине, оно все не так остро ощущалось, теперь же невыносимо свербит внутри.

Пусть Жанна Борисовна тысячу раз права, пусть таким образом пытается уберечь меня от чего-то гораздо более страшного, однако миллионы «пусть» и самые благие намерения не оправдывают мать, готовую с остервенением затравить, а то и искалечить собственного ребенка. Если материнство допускает подобное зверство, то пусть я лучше буду сиротой.

Всхлипнув, все же подхожу к зеркалу и судорожно втягиваю воздух при виде своего лица. Это ужасно. Губы разбиты, щека припухла, на ней начинает проступать синяк, нос похож на сливу, глаза заплыли от слез. Если однажды стану алкашкой, то, наверное, буду выглядеть как-то так. Эта мысль вызывает невольный смешок, но уже в следующее мгновение начинаю дрожать от накатывающей волнами обиды и горечи. Повернувшись спиной, медленно спускаю кофту с плеча, и слезы душат, стоит взглянуть в зеркало. Вся спина исполосована малиновыми гематомами, но в области лопатки – сплошной кошмар: вспухший, с уродливыми рваными краями поврежденной кожи и потеками крови.

Перед глазами темнеет и я, будто снова чувствую ту разрывающую боль от удара.

Господи, за что она меня так ненавидит? Ну, за что?

Меня скручивает от подступивших рыданий. Сползаю на пол и, опустив лицо в ладони, плачу навзрыд.

Такой меня и застает наша домработница Тамара Павловна.

– Ох, Настя! -поставив поднос с ужином на комод, шокировано прикрывает она рот.  Я же, несмотря на свое состояние, пытаюсь понять, как это мама допустила, чтобы кто-то увидел меня в таком виде.

– Что вы здесь делаете? – поднявшись на ноги, спрашиваю настороженно. Ужин почти в два часа ночи – это что-то новенькое.

– Собирайтесь, возьмите самые необходимые вещи и уходим, – посерьезнев, огорошивает вдруг она.

– То есть? – выдыхаю еле слышно, замирая в надежде на тот самый ответ. И предчувствие меня не подводит.

– Я работаю на Сергея Эльдаровича, – переворачивает эта неприметная женщина весь мой мир. – Машина ждет вас в привычном месте. Поторопитесь, скоро у охраны пересменка, надо успеть проскочить, пока они будут сдавать пост.

Она еще что-то торопливо говорит, и я вроде слушаю, но не слышу. Ощущение, будто меня по голове шарахнули: кровь бурлит в ушах, меня потряхивает от волнения и страха, а внутри расцветает что-то настолько упоительное, что хочется смеяться. В это мгновение все отходит на второй план, кроме моей нечаянной радости. Страхи, сомнения – все уходит, даже маячащая где-то на задворках мысль, сколько еще Долговских шпионов притаилось в доме.

А ведь с виду и не скажешь про Тамару Павловну: такая милая тетенька. Улыбалась всегда, готовила чудесно, была неизменно вежливой, а теперь вот твердой рукой и безапелляционным тоном руководит моим побегом.

Наверное, если бы ни захлестнувшая меня с головой эйфория, я бы ни за что не решилась на такой шаг. Но вот, прихватив кольцо и фотографии, с выпрыгивающим из груди сердцем я крадусь следом за Тамарой Павловной по «слепым зонам» на кухню, где женщина закутывает меня с головы до ног в какой-то полиэтилен, а после ведет к черному входу, требуя, чтобы я села в мусорный бак на колесиках. Наверное, выражение моего лица само за себя говорящее.

–Настя, у нас нет времени, – нетерпеливо произносит она, нервно оглядываясь. Ее нервозность передается и мне, поэтому, зажав нос рукой и преодолевая дрожь отвращения, залезаю в мусорный бак, Тамара Павловна накидывает поверх меня еще пару мешков, а после накрывает бак крышкой. Хоть мусор и запакован, запах стоит такой, что я едва сдерживаю рвотный позыв. Дальнейшее проходит, как в тумане. Все мои силы уходят на борьбу с тошнотой. Если бы не сдавливающий, будто клещами страх, меня бы стопроцентно вырвало. Но, как говорится, нет худа без добра.

 Некоторое время ничего не происходит, меня просто везут, судя по стуку колес, по тропинке, ведущей к домику для прислуги.  Пару минут мы просто стоим и ждем, а после Тамара Павловна шепотом предупреждает быть начеку и, когда меня вывезут за ворота, подождать минут десять, тогда только бежать к остановке.

– Мальчишки, доброй ночи! – обращается она к охране, отчего у меня внутри все сводит леденящим ужасом. Молюсь, чтобы этот кошмар поскорее закончился, Тамара Павловна же продолжает. –  Мусор забыли вывезти с вечера, а в четыре утра вставать совсем не хочется. Откроете ворота?

– Да не вопрос, Тамар Пална.  – отзывается кто-то и доводя меня до состояния близкого к обмороку, любезно предлагает. – Давайте, я сам.

– Прям, руки еще будешь марать, я быстренько, – непринужденно отмахивается наша домработница, поражая меня актерским мастерством. Надо же, какая выдержка! Я, сидя в баке, едва не верещу от напряжения, а она еще улыбаться умудряется. Где их такому учат?

От идиотских мыслей отвлекает очередная поездка. Слышу, как разъезжаются ворота, и чуть ли не плачу от облегчения. Правда, следующие десять минут ожидания, пока охрана сменится, сводят с ума. Страх потихонечку отпускает, а тошнота становится сильнее. Не выдержав, слегка приподнимаю крышку и сканирую пустынную улицу. Наконец, джип со сменщиками въезжает на территорию нашего дома и у меня есть где-то пять минут, пока охрана будет занята: кто сборами, кто-подготовкой к смене.

Как ни странно, покинуть бак, оказывается, до невозможности страшно. Но поскольку время поджимает, беру себя в руки и, преодолевая мандраж, быстро вылезаю, в который раз благодаря боженьку за длинные ноги, уносящие меня с каждой минутой все дальше и дальше.

Я бегу с такой скоростью, что к концу пути мои легкие начинают гореть. Завидев у остановки джип и какой-то премиальный седан, от облегчения подкашиваются колени, а из груди рвется истеричный смех.

Срываю с себя вонючий полиэтилен и, вдохнув всю эту вонь, таки не выдерживаю. Забегаю за остановку, и меня выворачивает наизнанку. Когда взбесившийся желудок успокаивается, и я кое-как разгибаюсь, ко мне подходит невозмутимый Лёха с бутылкой воды и салфетками наготове.

– Его нет? – спрашиваю хрипло, умывшись и прополоскав горло.

– Нет, Сергей Эльдарович, уехал по делам в соседний город, вернется завтра. Но просил, чтобы вы сразу позвонили, как только я вас заберу. Пойдемте в машину, а то мороз, простынете еще, – берет он меня под руку и ведет к седану, я же впервые радуюсь, что Долгова не в городе. Не хочу, чтобы он видел меня в таком состоянии.

– Позвони, сам, Лёш, не могу пока говорить – горло горит, – прошу, когда мы трогаемся с места. – И подними, пожалуйста, перегородку.

Мужчина кивает и без лишних слов выполняет мои требования. Когда салонная перегородка отрезает меня от водителя, откидываюсь на кожаную спинку сидения, и закрыв глаза, пытаюсь понять, что натворила.

Боже, неужели я только что разорвала все отношения с семьей?

Верится с трудом, но, когда по утру мама не обнаружит меня в комнате… Не знаю, расскажет ли она папе Грише правду или соврет что-то, в любом случае дорога обратно мне будет закрыта.

От этой мысли снова становится дурно. Немного опускаю стекло и жадно глотаю морозный воздух. Голова страшно гудит, а тело пробивает озноб.  В который раз сетую, что я не безбашенная оторва, которой ничего не стоит махнуть на все рукой и наслаждаться жизнью.

 Нет у меня в крови рок-н-ролла, чтоб без сожалений и лишних думок пускать свою жизнь под откос.

Вот и сейчас всю дорогу до нашего с Долговым убежища, съедаю себя заживо.

Как отреагирует мама? Что скажет папе Грише? Что за этим последует? Куда я убежала? К кому? Чему? Смогу ли теперь закончить колледж? Как это вообще все будет?

Чем больше я задаю себе вопросов и не нахожу на них ответов, тем сильнее разрастается мой страх. Неопределенность и предчувствие беды душат.

Лучше бы Сережа в самом деле был простым газосварщиком. Никаких тебе конкурентов, врагов, опасности, стратегий. Развелся бы тихо-мирно, и никому бы до нас не было дела. Париж из президентского люкса и розовый бриллиант на пальце, конечно, кружат голову даже таким сытым девочкам, как я, но от поездки к Петру Михайловичу и всей этой сельской романтики с медом, баней и скрипучей кроватью, она кружилась не меньше.

Представив нас с Долговым на сеновале под палящим солнцем и стрекотание кузнечиков, становится смешно. Правда, веселье мое быстро сменяется тяжелым вздохом, и меня снова придавливает чувством безысходности.

Может, все – таки вернуться? Но опять же, что меня ждет дома, если про мою связь с Долговым узнает папа Гриша? Мама никогда не защищала меня от него и его семьи, разве станет теперь?

 Всю поездку я мечусь от одной крайности в другую, но так ничего и не решив, по приезду иду сразу в душ. К счастью, боль и необходимость быть осторожной, чтобы нечаянно не задеть рассечение, не позволяет грузиться.

Едва сдерживая слезы и посекундно морщась от того, что тут и там щипит, кое-как смываю с себя ужас последних пяти часов. Из душа выхожу с намерением лечь и, как можно скорее, заснуть, а уже завтра на свежую голову решить, что делать дальше.

Однако не успеваю взять полотенце, как дверь в ванную открывается. У меня все переворачивается внутри. Рефлекторно прикрываю грудь и застываю истуканом при виде Сережи. То, как у него бледнеет лицо и меняется взгляд по мере того, как он скользит им по мне, приводит в смятение. Хочется заскочить обратно в душевую кабину или на крайний случай завернуться в полотенце.

Меньше всего мне нужно было, чтобы Сережа видел, что меня, как скотину отхлестали ремнем.  Я надеялась утром скрыть побои под тональником и одеждой.

Увы. Сама не знаю, почему, но мне невыносимо стыдно за то, что со мной сделала мать, да и реакция Долгова пугает. Особенно, когда он сжимает челюсти так, что на щеках начинают ходить желваки, и смотрит застывшим взглядом мне за спину. Только сейчас вспоминаю, что там зеркало.

Скукожившись, обхватываю плечи руками и не могу сдержать слез.

– Сука недолеченная! – выплевывает Сережа, видимо, в адрес Жанны Борисовны и в два шага преодолевает разделяющее нас расстояние. Не выдержав, бросаюсь ему на шею, втягиваю родной до дрожи запах, и меня прорывает, стоит только почувствовать крепкие объятия и эту исходящую, мощнейшую энергетику, дарящую невероятное чувство защищенности, а также уверенность, что этому мужчине под силу все. Абсолютно все! И с ним можно быть просто маленькой, глупой Настькой.

– Девочка моя, – покрывая короткими поцелуями, выдыхает Сережа мне в висок с таким чувством, что я плачу навзрыд. – Шш, все закончилось. Больше никто тебя не тронет, даже близко не подойдет. Не плачь, маленькая, только не плачь.

Он еще что-то говорит, пытаясь успокоить меня. Аккуратно вытирает полотенцем мое дрожащее тело, гладит, целует нежно, трепетно, а я не могу остановиться: плачу и плачу, все сильнее и сильнее, пока он осторожно обрабатывает мои раны перекисью.

– П*здец какой-то! – припечатывает он, видимо, не в силах больше сдерживаться, когда я вскрикиваю от боли, стоит ему только коснуться рассечения на спине. – Дую, Настюш, дую, потерпи немного, – торопливо приговаривает он, обдувая меня. –  Вот ведь тварина озверевшая! Это она чем? Пряжкой что ли херачила?

Я силюсь выдавить из себя ответ, но ничего не получается. Горло снова, будто удавкой стягивает, а глаза печет. Качаю головой и пытаюсь натянуть халат на обнаженное плечо, но Сережа не позволяет.

– Всё, маленькая, молчу. Давай заклеим, чтобы не воспалилась, – осторожно, но настойчиво заставляет он меня разжать пальцы и спускает халат обратно. – Надо будет врача сейчас вызвать, чтобы осмотрел все. У тебя что -то внутри болит? Она только ремнем била?

– Только спина болит. Не надо врача, – отзываюсь еле слышно и, заметив, что Сережа собирается возразить, прошу, вновь заходясь в слезах. -Пожалуйста, Сереж, я не хочу никого не видеть, ни слышать. Она ничего мне не отбила.

Долгов втягивает с шумом воздух. Вижу, что весь кипит и едва держит себя в руках, но держит, за что я ему очень благодарна. Его гнев и возмущение моя психика вряд ли бы выдержала. И он, будто, чувствуя это, ничего не говорит, молча приклеивает пластырь-повязку, а после отводит меня в спальню, где, словно маленькую девочку укутывает в одеяло и, поцеловав в лоб, уходит в гостиную.

– Выпей, немного расслабит и обезболит, – вернувшись, заставляет он меня приподняться на подушках и подносит ко рту бокал с чем -то очень крепким.

Морщусь от резкого запаха и отворачиваюсь.

– Давай, Настюш, тебе надо поспать, – ласково настаивает он.

Не в силах спорить и сопротивляться, все же делаю обжигающий глоток, и едва не отдаю боженьке душу. Мало того, что продирает до самой задницы, так еще и разбитые губы так щипит, что я едва не обссыкаюсь от боли.

Открываю рот в немом крике и истерично машу рукой. К счастью, Сережа тут же приходит на помощь и снова обдувает меня. А я возвращаюсь в раннее детство, когда мама так же дула мне в рот, если я закатывалась плачем. До пяти лет мне предположительно ставили эпилепсию и с меня в буквальном смысле сдували пылинки, боясь очередного приступа, если я вдруг заплачу. Со мной тогда носились, словно с принцессой. После пяти приступы исчезли, а вместе с ними родительская забота и любовь.

Эти воспоминания вновь вызывают слезы. Наверное, это какой-то нервный срыв. Сережа пытается меня утешить: что -то обещает, шепчет нежности, но мне только хуже, поэтому он просто раздевается, ложится рядом, и прижав к себе, баюкает, давая мне выплакаться у него на груди.  Так и засыпаю: измученная, заплаканная, разбитая.

Утро встречает меня томительным, сладким жаром. Чувство, будто вместо крови по моим венам бежит горячая патока, наполняющая каждую клеточку истомой.

Сережа, уткнувшись мне в макушку, сонно ласкает мою грудь и неспешно потирается эрекцией об мою задницу.

Не открывая глаз и не до конца понимая, что происходит, прогибаюсь навстречу и от соприкосновения уже влажной промежности с твердым членом, по телу пробегает дрожь удовольствия и нетерпения.

Завожу руку за спину, и нырнув под резинку боксеров, провожу ладонью вниз по горячему стволу. У Сережи вырывается едва слышный стон, и это так заводит, что я становлюсь отчаянно мокрой. Прогибаюсь еще сильнее, словно кошка, и Сережа, зная, что мне нужно, приспускает трусы, проводит головкой по моим губам, лаская клитор, а после медленно входит в меня, позволяя мне ощутить каждый сантиметр члена. Всхлипнув от наслаждения, судорожно втягиваю воздух и покрываюсь мурашками.

– Не больно, Настюш? – шепчет он, осторожно касаясь губами моей шеи. Качаю головой и сжав его крепкую ягодицу, подталкиваю продолжать.

 Сережа плавно, не спеша, начинает двигаться во мне, нежно лаская и что-то чувственно нашептывая, высекая сладкие искры какого-то совершенно нового удовольствия: тягучего, такого же неспешного, накатывающего теплыми, нежными волнами. Пожалуй, я впервые почувствовала разницу между «трахаться» и «заниматься любовью». Долгов меня сейчас именно любил, а не просто трахал, и я любила его в ответ. Чисто, без примесей ревности, похоти и горечи. Это было щемяще, до мурашек нежно. Каждое его проникновение, каждый поцелуй и слово. Мне было непередаваемо хорошо, и я тихо, протяжно стонала, тая от этой нежности. Буквально. Там внизу звучали не самые красивые, влажные звуки, но они ничуть не портили того необъяснимого, прекрасного, что звучало где-то глубоко внутри.

Оргазм накрыл меня той же мягкой, ласковой волной. И когда Сережа кончил следом, я почувствовала себя такой удовлетворенной, какой не чувствовала никогда. Даже, когда, словно в припадке содрогалась всем телом на его члене от кайфа; даже, когда рыдала от облегчения и орала, как дикая, захлебываясь наслаждением – все это разительно отличалось от этого заполнившего меня изнутри умиротворения, счастья и приятного бессилия.

– Доброе утро, маленькая, – шепчет Сережа, целуя меня в плечо и осторожно выходит из меня.

– Доброе, – отзываюсь с блаженной улыбкой, потихонечку засыпая.

– В душ пойдем?

– Мм…давай еще немножечко поспим.

– Не выспалась? – не столько уточняет он, сколько просто поддерживает разговор и ласково проводит по моим волосам своей широкой ладонью. Я чувствую его теплый взгляд, и меня так пробирает от этого простого в сущности, незамысловатого жеста.

Наверное, когда мужчина любуется тобой спящей – это его тихое признание в любви.

– Что хочешь на завтрак? – спрашивает он, когда я уже почти засыпаю.

– Тебя, -шепчу, прижимаясь к его горячему, словно печка, сильному телу.

– Это само собой, – посмеивается он. – Ну, а кроме?

– Оладушки с вареньем, бекон и… чего-нибудь кисленького, – неимоверным усилием воли прислушиваюсь к своим гастрономическим желаниям.

– Да уж, Анастасия Андреевна, тебе только дай палец – откусишь руку по локоть.

– Ну, сам же напросился, я тебя за язык не тянула.

– Да я как-то не думал, что ты пойдешь в разнос, – сетует он, поднимаясь с кровати.

– Ой, иди уже жарь оладушки, – подкалываю его, когда он направляется в душ.

– Я щас твой оладушек отжарю.

– Угу, только постарайся не разбудить.

– Паскуда, ты Настька, – последнее, что слышу, проваливаясь в сон.

Второй раз просыпаюсь от восхитительного аромата фирменных Долговских оладушек.

Умывшись, спешу на кухню, стараясь не думать, как кошмарно выглядит мое отекшее лицо.

Сережа, как всегда, с сигаретой в зубах и телефоном в руке, расхаживает взад -вперед, слушая кого-то и поглядывая краем глаза в какие -то документы.

На кухонном острове перед ним стоит одна тарелка с воздушными, только приготовленными оладьями, другая с золотистым, хрустящим беконом. Глядя на всю эту красоту, рот наполняется слюной.

Улыбнувшись, перегибаюсь через остров и стащив оладушек, откусываю половину. Вкусно безумно и не только потому, что я не ела почти сутки. Сережа действительно хорошо готовит и за это я люблю его особенно сильно.

– Я тебе айран купил, возьми в холодильнике, – прикрыв рукой динамик, сообщает он, я же просто млею.

– Ты – лучший, – посылаю ему воздушный поцелуй. Долгов хмыкает с таким самодовольным видом, что хочется его расцеловать, но разбитые губы, черт бы их подрал!

Мысли о маме и прошедшей ночи смывают мою радость от долгожданной встречи и прекрасного утра.

Чисто из благодарности съедаю завтрак и делаю вид, что все в порядке. Но как только допиваем кофе, с тяжелым сердцем произношу:

– Думаю, пора все обсудить. О чем вы вчера говорили с мамой? Что она тебе сказала?

– А что она может сказать? – откинувшись на спинку стула, невозмутимо пожимает он плечами.

– Ну, как что? – растерянно смотрю, не понимая его спокойствия.

– Насть, – поморщившись от необходимости объяснять что-то, вздыхает он тяжело. – О своей дебильной мамаше даже не думай. С ней вопрос решен: больше она к тебе и близко не подойдет, и язык будет держать за зубами.

– Может, ты не будешь при мне так отзываться о ней, все-таки она – моя мать.

– Ну, если она – мать, я тогда примерный семьянин.

– Сережа!

– Насть, не неси херню, пожалуйста. Ты знаешь, я не люблю все эти реверансы, – отрезает он, начиная заводиться. Я же в который раз поражаюсь, до чего переменчивый человек: одно неверное слово, и Мурчалкин превращается в Рычалкина.

 От собственных аллегорий становится смешно и вместо того, чтобы дать волю возмущению, прикусываю язык. В конце концов, сорокалетнего мужика, привыкшего говорить без обиняков, вряд ли уже переделаешь, да и мама в самом деле слегка дебильновата, если не сказать хуже.

– И все -таки о чем был разговор? –  настойчиво гну свою линию. – Это ведь и меня, касается, Сереж, я должна быть в курсе ситуации. Не надо от меня ничего скрывать.

Долгов недовольно поджимает губы, но все же нехотя отвечает:

– Там и рассказывать нечего. Разговор пяти минут: она попыталась напугать меня угрозой, что все расскажет моей жене, но у меня на нее оказались более интересные компроматы. Прошлое твоей матери хоть и окутано густым паром провинциальных саун, но при большом желании можно много, чего нарыть. Уж не знаю, плохая ли это работа людей Можайского или твоей мамаше как-то удалось его провести, и он ни сном, ни духом, но ее до усрачки напугало, что это может быть обнародовано, поэтому она согласилась на все мои условия.

– Ты хочешь сказать, что она занималась проституцией? – уточняю пораженно, не в силах принять, что мои давнишние догадки оказались верны. Мне всегда казалось, что мама слишком ценит себя, чтобы опуститься до подобного.

– К сожалению, Настюш, такова жизнь, – разводит Сережа руками в попытке примирить меня с мыслью, что маме пришлось пройти такой путь, – подняться до нашего уровня и не подставить одно из отверстий, можно только, если это сделали за тебя родители. Так что мать есть за что поблагодарить.

– Ты говоришь в точности, как она. И, если честно, вы во многом схожи.

– Мы с ней всего лишь из одной акульей породы – вот и вся схожесть, – не слишком польщенный сравнением, возражает он. Я не спорю, убитая открывшейся правдой, просто пожимаю неопределенно плечами.

– И что в итоге? – спрашиваю спустя несколько минут задумчивой тишины.

– А что в итоге? Будет молчать, – закурив, коротко отвечает он. – И даже не сомневайся, придумает убедительную причину, почему ты теперь будешь жить отдельно. Не в ее интересах, чтобы Можайский узнал о нашей связи, да и все вокруг тоже.

– Ты не знаешь Жанну Борисовну, – усмехнувшись, качаю головой. – Она так просто не сдастся.

– Я- то, как раз, знаю, таких, как твоя мать, -хмыкает Сережа и, сделав глубокую затяжку, выдыхает. – Именно поэтому ты будешь под усиленной охраной, пока делаются документы, а после переедешь в Америку.

– То есть как перееду? – пропустив удар, смотрю на него во все глаза.

– Очень просто. Куплю тебе дом, начнешь обустраиваться, к универу готовиться – в общем, заняться будет чем.

Все это он говорит таким тоном, словно речь не о моей жизни, а о погоде. Обалдев, только и могу выдавить:

– А учеба?

– Нашла, о чем переживать, – закатывает он глаза, словно услышал несусветную глупость. –  Да хоть завтра будет тебе красный диплом.

– Ты серьезно? – все еще не могу поверить, что он действительно настроен отправить меня заграницу в ближайшие дни. Однако ответ просто обескураживает.

– Конечно, серьезно, Насть. Я не могу разрываться между тобой, семьей, твоим папкой Гришей и еще кучей всяких мудаков, которые спят и видят, как перегрызть мне глотку. Я должен быть спокойным хотя бы за тебя.

– Но, я… я не готова все бросить!  – выпаливаю на одном дыхании. Мне вдруг становится страшно, и меня накрывает паникой, стоит только представить себя совершенно одну в чужой стране без возможности кому-то позвонить и куда-то вернуться.

– Что значит, ты не готова? – повышает голос Долгов. – Ты, когда сбегала из дома, о чем думала? По-твоему, это шутки какие-то, и я тут просто с тобой в похищение играю или что, бл*дь?!

– Не ори на меня!

– Тогда прекращай придуриваться! Че у тебя за херня в голове, я понять не могу?

– Ничего я не думала, просто хотела уйти оттуда, – огрызаюсь сквозь подступившие слезы.

– Так пора думать! Всё! Детство закончилось, это тебе не игрушки! – отрезает он, раздраженно затушив сигарету, буквально вдавив ее в пепельницу. Я же, опустив голову, пытаюсь незаметно стереть влажные дорожки на щеках, но Долгов все равно замечает, что плачу. Втягивает с шумом воздух и, взяв меня за руку, уже спокойней и мягче произносит. – Настюш, я понимаю, это тяжело разорвать все отношения с родными и полностью поменять свою жизнь, но есть вещи гораздо страшнее скандалов с мамой, и я не хочу, чтобы ты с ними столкнулась, а это более, чем вероятно в нынешней ситуации. Я очень богатый человек и, если хоть кто-то узнает, что ты для меня значишь, с тобой сделают такие вещи, чтобы прогнуть меня, что потом жить не захочется. Я не могу так рисковать. Поэтому сейчас, пока есть такая возможность, сделай так, как я прошу. У тебя будет все: шикарный дом, лучшее образование, деньги на любые твои мечты, глупости и целую жизнь вперед! Только прислушайся ко мне, и позволь сделать все так, как я задумал.

– Мне страшно, Сережа, – всхлипнув, поднимаю на него взгляд. Внутри меня идет жесточайшая борьба сомнений, страхов и Сережиных доводов, и я не знаю, кому, и чему довериться: маме, готовой остервенело бить меня за любой проступок и ошибку или мужчине, который любит, но продолжает делать из этой любви грязный секрет. Третий вариант – уйти и жить самостоятельно почему-то кажется совсем нереальным. Ни мама, ни тем более, Сережа не позволят.

– Знаю, Настюш, – отзывается он ласково, – но если ты сейчас меня послушаешься, то бояться будет нечего. Завтра тебе начнут делать документы на новое имя, после я открою на него счет. Ты ни в чем не будешь нуждаться и даже, если что-то случится….

– Что случится?

– Не суть. Главное, что у тебя будут свои деньги. Ты в любом случае получишь образование и тот уровень жизни, к которому привыкла. В конце концов, я ведь ничего нового тебе не предлагаю, всего лишь сдвигаю твои планы на пять месяцев. Но это все тот же Нью Йорк, факультет искусств, домик у побережья. Разве ты не этого хотела?

– Этого, – усмехаюсь невесело и, опустив взгляд на наши сплетенные руки, и сверкающее на солнце кольцо, добавляю тихо. – Но прежде всего, чтобы все было правильно.

Сережа с шумом втягивает воздух и поднимается из-за стола. Подходит к панорамному окну, устремляя взгляд вдаль, а мне хочется откусить себе язык.

Ну, зачем я это сказала? Обещала ведь, что не буду поднимать эту тему до апреля.  Опять все испортила…

– Когда будут готовы документы? – пересилив себя, спрашиваю, зная, что рано или поздно все равно соглашусь, да и сейчас очень хочется сгладить ситуацию.

– Через недели две, – оборачивается Сережа и, внимательно посмотрев на меня, уточняет. -Точно решила? Или завтра начнется семь пятниц на неделе?

– А у меня есть выбор?

– Выбор есть всегда, Насть, главное – его сделать. Ты сделала?

Он давит проницательным, все понимающим взглядом, поэтому отвожу свой и торопливо киваю, отрезая себе пути назад.

– Хорошо, – резюмирует он.

– И чем мне заниматься эти две недели? – спрашиваю чуть позже, когда мы едем в ближайший магазин за продуктами и всякой необходимой мелочью.

– Не знаю, дома повыбирай, – пожимает Сережа плечами, ведя машину. – Скажу завтра своему человеку, чтобы подготовил фото, какие там в продаже. Подумай над дизайном и интерьером, чтобы тебе было комфортно жить. Только сразу предупреждаю, никакой классики, хай-тека и серо-бежевых тонов! Не люблю всю эту бесцветную херь.

– Хорошо, как скажите, Сергей Эльдарович, – соглашаюсь со смешком. Почему -то, представив все эти хлопоты, на душе становится чуть-чуть полегче, хотя я все еще полна сомнений и страха. И то, что со мной будет охрана, личный помощник и Сережа раз в две недели ничуть не успокаивает.

– Еще можешь поработать над подарком мне на память, чтобы я мог смотреть на него, когда сильно соскучусь, – подмигнув, продолжает он, я недоуменно хмурюсь. – Только не говори, что ты до сих пор помнишь те глупости, что я наговорил по осени? – расценив по-своему мое выражение лица, помрачнел он. До меня же только доходит, что имеется в виду. И да, из потаенных глубин поднимается так и незабытая, глубоко ранившая меня обида.  Однако, стараясь не показать ее, как можно невозмутимей отзываюсь:

– Не думаю, что это хорошая идея. Рисовать на бумаге у меня не очень получается.

– Все у тебя получается, Настюш, это я просто вспыльчивый придурок, – как всегда все поняв, заверяет он, отчего у меня в горле встает ком. –   Прости, что обидел тогда, я был на нервах. На самом деле тот портрет – единственная картина, которая мне по-настоящему понравилась за всю жизнь.

– Наверное, просто потому, что на ней был ты, – шучу, чтобы не расклеиться. Мы смеёмся. – Я подумаю, – уклончиво подытоживаю, хотя знаю, что обязательно что-то нарисую. Мне еще на Новый год хотелось сделать ему какой-то такой подарок, но я так и не решилась.

– Подумай, – кивает Сережа и, насмешливо сверкнув своими белющими зубами, добавляет. – Но я бы не отказался от автопортрета, желательно в стиле ню.

– Да что вы говорите, – язвлю и наигранно возмущаюсь потом всю дорогу до магазина.

Но, тем не менее, купив все необходимое, на следующий день, когда Сережа уезжает, выбираю перед зеркалом позу и пытаюсь продумать композицию, чтобы четко выразить свой замысел, но не скатиться в пошлость.

Как и в старые – добрые, меня по-настоящему захватывает идея, и я с головой погружаюсь в нее, спасаясь от бесконечного потока мыслей и переживаний: ищет ли меня мама, что сказала Можайскому, что вообще происходит?

Сережа, конечно же, заверяет, что все в порядке, и мне не стоит так грузиться, якобы сейчас маме и папе Грише не до меня. Это сразу же настораживает, но Долгов лишь отмахивается.

Так проходит четыре дня. Я почти заканчиваю картину и в перерыве, устав от тишины и одиночества, включаю телевизор. Под голос диктора новостей готовлю себе незамысловатый обед – спагетти с соусом болоньезе, и даже с аппетитом уплетаю, пока вдруг не слышу фамилию отчима. Подскочив, подбегаю к телевизору и с колотящимся сердцем прибавляю звук.

– Авария произошла на участке трассы М2 в три часа десять минут по Московскому времени в пятнадцати километрах от Щербинского кладбища, откуда глава региона N с супругой возвращались с похорон сына Григория Алексеевича от первого брака. В результате ДТП водитель, мужчина двадцати девяти лет скончался на месте. Григорий Алексеевич Можайский с супругой доставлены в медучреждение. Водитель встречного автомобиля скрылся с места аварии. Есть подозрение, что на губернатора было совершено покушение…

– О, господи! Мама! – оседаю я на пол, с ужасом глядя на врезавшийся в дерево Мерседес.