Глава 6

«Прежде одиночество было безликим, и он никогда не думал, что хоть один человек, войдя в его жизнь, мог бы принести ему исцеление. Теперь у одиночества было имя: Мэгги, Мэгги, Мэгги …»

            К. Макколоу «Поющие в терновнике»

– Что значит «нигде нет»? А ты куда смотрел? – ору не своим голосом, охреневая с тупости охраны и Настькиной… я даже не знаю, как это назвать. Тоже, наверное, тупости.

Услышать звон, накрутить в своей голове черт знает, что и помчаться туда, где тебя избили, как собаку, и вообще неизвестно, что ждет.

Ну, не дура ли?

– Сергей Эльдарович, я же заходил, проверял, – продолжает Лёха оправдываться. – Она сказала, спать будет ложиться. Вы не говорили, что дёру может дать, вот мы только на периметре и сконцентрировали внимание.

– А вам, бл*дь, все надо говорить! Сами ни хера не можете своей башкой додумать.

– Сергей Эльдарович….

– Да че ты мне теперь Эльдаркаешь, как еб*ный попугай?! Скажи спасибо матери, иначе бы всю неделю ссал кровью. Вас, дебилоидов, только так можно чему -то обучить.

– Ну, мы же…

– Всё, отбой! Бери своих тупоголовых спортсменюг, и шуруйте на лесопилку, там пока тусуйтесь, чтоб глаза мои вас не видели, а то не посмотрю на мать, прибью тебя – придурка!

Лёха пытается что-то еще сказать, но я сбрасываю вызов. Внутри кипит так, что кажется разорвет к чертям собачьим.

Я, конечно, знал, что ни хрена Настька не определилась; что ее по-прежнему безбожно штормит, и ей дико страшно, но то, что она возьмет и без объяснений смоется – такого я от нее не ожидал. Понятно, что в силу возраста ей свойственны импульсивность и глупые выходки, плюс ситуация такая, что у любого мозги набекрень съедут, но в целом и общем Настька – рассудительная девчонка, она бы обязательно позвонила и спросила прямо прежде, чем пороть горячку. И то, что она этого не сделала, даже ни на минуту не усомнившись в моей причастности к аварии, цепляло.

Так, сука, сильно цепляло что-то там внутри, что я, как ни старался, не мог справиться со своим гневом и злостью. Особенно, когда сестра с уже набившим оскомину, всезнающим видом ехидно выдает:

– А я говорила, как только запахнет жареным, твоя ласточка упорхнет под мамино крылышко. Говорила ведь? Не удивлюсь, если еще накинет дерьмца на венти…

– Ты лучше вот, что скажи, – обрываю ее прежде, чем она разовьет очередную теорию заговора, – твоих рук дело?

– Что? – вырывается у нее возмущенный смешок, я же пристально вглядываюсь, пытаясь понять, лукавит паразитка или же правда не при чем. – Совсем с ума сошел? Думаешь, я стала бы проворачивать такие дела за твоей спиной?

– А какие бы стала? – продолжаю давить, отчего сестра, хоть и старается казаться невозмутимой, а все же заметно нервничает, разжигая еще сильнее мои подозрения.

За последние полгода наши отношения с ней изменились, и отнюдь не в лучшую сторону. Слишком много разногласий, слишком много претензий, своеволия и недовольства. Зойка отдалялась с каждым днем все сильнее и сильнее, а в последнее время и вовсе стала тянуть одеяло на себя. По мелочи, конечно, и вроде бы совсем незаметно, но я замечал. Все замечал, чувствовал, видел и мне это не просто не нравилось, это ложилось тяжелым грузом. Я с горечью осознавал, что больше не доверяю ей, как раньше; нет у меня больше уверенности, что она действует исключительно в наших общих интересах.

Видимо, прочитав все это по моему лицу, Зойка бледнеет, глаза негодующе начинают блестеть, а накрашенные темно-бордовой помадой губы сжимаются в тонкую полоску.

– Ты совсем сдурел? За кого ты меня принимаешь?

– Пока за сестру, – закурив, недвусмысленно смотрю на нее, – но если продолжишь обстряпывать делишки в обход меня и моих решений…

– Какие еще делишки? – взвивается она, заставляя меня поморщиться.

– Зойка! То, что я тебе ничего не сказал про твои переговоры с Назарчуками насчет сотрудничества с ТрансСибом – не значит, что я ничего не знаю.

– Я не вела…

– Вела и ведешь! С какого -то х*я возомнив, что ты больше всех знаешь и понимаешь. Только этот завод процветает за счет моих решений. Ты эти решения просто выполняешь, поэтому сними уже свою еб*ную корону и не суй свой нос туда, куда тебя не просят! – повышаю я голос. Зойка тяжело сглатывает и, зло раздувая ноздри, отводит взгляд. – И так, –  продолжаю уже спокойнее, – еще раз спрашиваю: авария – твоих рук дело?

– Еще раз повторяю – нет! – цедит она сквозь зубы и с ядовитой усмешкой добавляет. – Иначе от Можайского одни перья бы остались. Ты меня знаешь.

Хмыкнув, поднимаюсь с кресла и подхожу к окну. Жора беспечно носится по сугробам, радуется чему-то, а после с любопытством наблюдает за медленно опускающимися ему на нос хлопьями снега, что невольно вызывает у меня улыбку. Хотел бы я сейчас оказаться на его месте. Подальше от всего этого п*здеца.

Тяжело вздохнув, оборачиваюсь к сестре.

– Ты ведь понимаешь, что первым делом они попытаются воспользоваться ситуацией и спихнуть все на меня? Если что-то вскроется…

– Ничего не вскроется, прекрати уже!  – раздраженно перебивает она.

– Хорошо, если так, – соглашаюсь, закрывая вопрос, хотя заверениям сестры не верю ни на грош. Надо будет все досконально проверить. Вслух же прибавляю. – Тогда будем искать, кто причастен. Не исключено, что они сами все подстроили. Им же надо как-то меня посадить.

– Брось. Думаешь, стали бы они так рисковать? Там ведь и водитель умер, и жена сильно пострадала. Да и сам Можайский вряд ли был в том состоянии после смерти сынка, чтобы продумывать ловушки.

– Ты забываешь, что у Елисеева пакет акций ОРТ, так что выдумать и показать они могут все, что угодно. Звони своим журналюгам, будем пробивать, как там на самом деле обстоят дела. И хорошо бы именно сейчас, прежде, чем Можайский откроет рот и начнет переводить стрелки, пустить слух, что он метит в президентское кресло. Во-первых, это отведет от нас подозрения, а, во-вторых, вызовет массу вопросов и, соответственно, даст нам время, чтобы во всем разобраться.

– А если это все -таки не они? – резонно замечает сестра, сразу же принимаясь за дело: ища номера своих прикормышей с разных каналов и газет.

– Нам же лучше, – сделав затяжку, выпускаю густое кольцо дыма, наблюдая, как оно медленно расползается по стеклу. -Стравим их, и пусть грызутся. В крайнем случае, если не найдем, перекинем все на Назарчуков.

– Не раскатывай слишком губу, Сережа, – назидательно замечает сестра, полностью оправившись от моих наездов. – Назарчуки тоже не пальцем деланные. И возможно, это они пытаются нас убрать.

– Ну, это было бы хорошо, если они. Выдумывать ничего не придется – двух зайцев разом.

– Да, хорошо бы. Хуже будет, если это от Измайловских или Ореховских ответка за твой осенний вояж. Тогда отвертеться будет кра-а-айне сложно, – тянет сестра, всем свои видом заявляя: «А ведь я говорила тебе!».

И я не могу с ней не согласиться. Если это привет от братвы, доказать, что я не имею к покушению никакого отношения будет не просто сложно, а п*здец, как сложно, учитывая, что я был с ними замечен и вел дела. Однозначно, это раздуют, и в ход пойдёт всё и вся.

– Им невыгодно сейчас привлекать к себе внимание властей, – задумчиво привожу не слишком убедительный аргумент, наблюдая, как дочь выходит из машины.

– Невыгодно, – кивает Зойка и не в силах удержаться, чтобы не подкинуть масла в огонь, добавляет.  – Если, конечно, они не в сговоре с этими властями.

– Ладно, ты занимайся новостями, а я пошлю людей в Москву, пусть рыщут в этих направлениях, – заключаю, встречаясь с Олькой взглядом. Дочь на мгновение застывает и неуверенно растягивает губы в виноватой улыбке, подобно лучику солнца разгоняя сгустившиеся вокруг меня тучи. Подмигнув, улыбаюсь в ответ, чувствуя облегчение и радость. Эти десять дней отчуждения хоть и пролетели в делах, да заботах, а все же дались не так уж легко. Нам с Ларкой не хватало нашей звездочки: ее улыбки, смеха, ее неиссякаемой энергии. Дом без нее, будто опустел и стал совершенно чужим. Однако, если жена каждый день встречалась с дочерью, я себя пересилить не мог. Поначалу злился, а потом просто стало стыдно. Ведь по сути Олька права.  Правда, я не считал, что она имеет право что-то нам высказывать, тем более, в такой форме.

Впрочем, меня больше беспокоили причины ее поведения, о которых все упорно молчали. Может, Настька и была права, прося не вмешиваться и не давить, но глядя сейчас на осунувшуюся Ольку, у меня внутри что-то сжимается, и я жалею, что не прибил этого гаденыша, обидевшего мою дочь.

Махнув ей, что сейчас спущусь вниз, отдаю Зойке последние распоряжения и направляюсь на выход из кабинета.

– Кстати, что насчет дома в Бронксе? Отменяю сделку? – бросает она мне вслед. Я замираю возле двери и сжимаю со всей силы ручку. Собственное бессилие и Настькино наплевательское отношение вновь разжигают во мне бешеную злость.

Столько суеты, денег, приготовлений и все коту под хвост. Послать бы эту сопливую бестолочь по известному маршруту. Как говорится, ушла и до свидания. Но нет, не могу выкинуть из головы, как она, что с ней, где, с кем…

Поэтому вместо того, чтобы дать сестре добро, выставляю себя сказочным долбо*бом и прошу подождать.

– Чего, Серёжа? – снисходительно интересуется Зойка, а я и сам не знаю. Понимаю, что время упущено, Можайский сейчас включит военный режим, и борьба с Настькиными тараканами будет стоить мне очень-очень дорого, но не могу я вот так просто отпустить её.

Следующие две недели проходят под грифом «Работа и еще раз работа!», Бесконечные командировки, переговоры, терки с налоговой, суды по мелочам и, конечно же, вспыхивающие тут и там слухи о моей причастности к аварии.

Можайский прямых заявлений в мою сторону, естественно, не делал. На фоне разразившегося скандала о разбазаривании регионального бюджета на его амбициозные планы, беспочвенные обвинения не добавляли ему плюсов, однако, гадливые статейки про мое беспредельное прошлое и нечистоплотность в делах выходили регулярно, как бы навевая на мысль, что от меня можно ожидать, чего угодно.

В другое время я бы, наверное, не парился. Институт репутации в нашей стране – вещь крайне эфемерная, поэтому моя позиция на сей счет не отличалась оригинальностью. Как говорится, собаки лают, караван идет. Но сейчас нервы были взвинчены настолько, что каждая мелочь выводила из себя.

А все Настька – дурочка наивная. Так ведь ни разу и не вышла на связь, даже с Олькой. Я подозреваю, что ей просто-напросто не дают. Самое хреновое – пока она в Москве, у меня тоже руки и ноги связаны. Максимум, что могут мои люди – это наблюдать издалека, да вынюхивать аккуратненько, чтоб мое имя никоим образом не всплыло рядом с этим делом.

Само собой, я не находил себе места. По сообщению моих людей Настькину мамашу выписали уже на следующий день. Отделалась она небольшим сотрясением да парочкой царапин. Можайский с младшей дочерью и вовсе сразу же вернулись в наш город. Я рассчитывал, что и Настька с матерью в скором времени последуют их примеру, ан нет. Вот уже третью неделю практически безвылазно они сидели в своем московском доме, а если и выезжали куда-то, то с такой толпой охраны, что сам цезарь со своими преторианцами отдыхал.

Понятно, что мамаша делала все для того, чтобы оградить Настьку от меня. И, пожалуй, я бы доверил ей безопасность моей девочки, если бы был уверен, что Жанна Можайская сможет также защитить ее от собственного мужа, который не то, что родную маму, а собственную жопу готов продать ради лишнего куска. Но уверенности не было, как и покоя. Хотя, надо признать, варясь в этом дурдоме и не получая от Настьки никакой отдачи, иногда проскальзывала шальная мысль – а может, оно и к лучшему? Может, на этом надо остановиться, пока никто ничего не знает? Не разрушать свой привычный уклад жизни, свою семью, отношения с детьми, да и ей не портить беззаботную юность своими проблемами. Ведь по сути, что нас ждет лет так через двадцать? Это я в свои сорок точно знаю, что нашел ту самую, подходящую мне на все двести, с которой действительно могу быть счастливым. А она? Что она в девятнадцать лет может знать о жизни, о мужиках, об отношениях? Нужен ли я ей буду по итогу, если она уже сегодня готова дать заднюю?

Такие сомнения обуревали меня. Подавить их становилось все сложнее, особенно, в моменты, когда, как сейчас, по приезде домой обнаруживаю, что дети отправлены к бабушке, а в столовой ужин на двоих с вином и неловко улыбающейся Ларкой в каком-то сексуальном, шелковом платье, больше похожем на ночную сорочку, с разрезом от бедра.

– Привет, – прижавшись ко мне всем телом, выдыхает жена куда-то мне в шею и мимолетно касается губами моей щеки.

Понятно, что на перемирие настроена конкретно. Видимо, решив, что раз я теперь ночую дома, то загул закончился, и можно возобновить супружеские отношения.

Раньше это всегда срабатывало, мы как будто перезагружались и начинали с чистого листа. Но теперь… Я впервые не знал, как быть.

Лариса суетилась вокруг стола, спрашивала про работу, рассказывала про успехи детей, про последние новости. Я на автомате открывал вино, слушал, смотрел и задавал себе вопрос: зачем мне соплюха, у которой семь пятниц на неделе? Зачем весь этот головняк, когда вот она – женщина, которой не надо ничего объяснять, чтобы быть уверенным в ее выборе? Которая пусть давно уже не любит, впрочем, как и я ее, но надежная, своя, родная. Знает меня вдоль и поперек: все мои отбитые привычки, поэтому кладет мне ложку вместо вилки для салата, зная, что мне так больше нравится, и плевать на этикет, ставит передо мной маринованные огурцы, потому что я так с детства привык.

Да. Она всё знает, всё понимает. Прекрасная мать, примерная жена, да и человек неплохой. И тем не менее, перед мысленным взором стоит Настька, и я снова спрашиваю себя: «Зачем она мне?».

Наверное, не будь я такой циничной сволочью, ответил бы «Люблю!». Но меня на хромой кобыле не объедешь, я в мистику и единение сердец не верю, эта сентиментальная шелуха ни о чем мне по сути не говорит.

А суть в том, что мне с Настькой ох*енно. Несмотря на все непонятки, сложности, истерики, а может и благодаря им, мне с ней хорошо, весело, на одной волне. Я, будто снова полный сил и энергии восемнадцатилетний пацан. Мои вечные спутники последних десяти, а то и пятнадцати лет: скука, пресыщенность и усталость исчезли. Все заиграло новыми, яркими красками. Я почувствовал себя по-настоящему живым, будто открылось второе дыхание. И это не какая-то новизна ощущений. Баб у меня было много всяких разных: и молодухи безбашенные, и скромные лани, и роковухи за тридцать, и умницы-разумницы, но только с Настькой я совпал по всем фронтам, вновь ощутил вкус жизни.

Она меня вдохновляла, держала в тонусе. Все с ней было по-особенному, даже секс. Хотя, казалось бы, чем там еще можно меня удивить? А она и не удивляла, просто отдавалась мне так, что я безоговорочно признавал – это лучший секс в моей жизни. Такого порева у меня даже во времена комсомола не было.

Настька, пожалуй, единственная женщина, которая хотела именно меня. Ни просто секса, ни каких-то ништяков, ни олигарха Долгова, а меня. Это большая редкость.

И нет, я не страдаю комплексом неполноценности. Боже упаси. Просто остальных баб ослепляют мои капиталы, и они начинают видеть машины, яхты, самолеты, меха, драгоценности. Где уж им за подобной горой радостей жизни разглядеть меня? А Настька ничего этого не видит, ей просто Серёжу подавай. Она знает, что мои капиталы – есть следствие моей личности. И эта личность ей нравится, она ее возбуждает, будоражит, манит, а я на эту наивную, бескорыстную дурь, называемую «любовью» тупо и самодовольно (экий я ох*енный) подсел, как на чистый колумбийский. И сейчас, как никогда понимаю, что соскакивать не хочу.

Не хочу я больше этих натужных ужинов, лицемерия, безуспешных попыток залатать разорванное одеяло. Ни ради детей, ни из благодарности к Ларке, ни потому что так положено – укреплять многолетний брак любым сподручным клеем.

Жизнь одна и это всегда поиск счастья. Кто-то находит его в тихой гавани, кто-то – в стакане воды на старости лет, кто-то в карьере, успехе и прочей шизе… я свое нашел в Настьке.

И пусть однажды она бросит меня старого самодура, пусть растопчет своими обалденными ногами, переступит и уйдет к другому: молодому и полному сил. Пусть. Но пока жизнь даёт мне возможность быть счастливым, я, черт возьми, выжму из этой возможности максимум.

Поэтому, когда по окончанию ужина Ларка подходит ко мне со спины и, обняв за шею, начинает медленно целовать, аккуратно убираю ее, скользнувшие по моей груди, руки. Поднимаюсь из-за стола и отхожу к окну, собираясь с силами для тяжелого разговора.

– Долгов, ты издеваешься? – ожидаемо взрывается Лариса. – Я по-твоему, железная что ли или ты меня уже мысленно в монастырь сослал? Может, мне тогда тоже завести себе кого-то на стороне и не…

– Давай разведемся, – спокойно прерываю поток праведного негодования и поворачиваюсь к жене.

– Что? – вырывается у нее ошарашенный смешок. Она смотрит на меня во все глаза и по всей видимости пытается понять, какого лешего происходит.

Предложения подобного толка – исключительно ее прерогатива. Я не имел привычки чуть что подавать на развод. За двадцать лет ни разу даже не произнес это сакральное слово. Если меня что-то не устраивало, я просто посылал Ларку в эротическое пешее и занимался своими делами. Так что ее удивление вполне понятно.

– Ты слышала, – невозмутимо отзываюсь и, подойдя к столу, наливаю полный бокал вина, который тут же осушаю в пару глотков.

– То есть? – все еще не может прийти в себя Лара.

Наверное, нужно было как-то ее подготовить, а не сваливаться, будто снег на голову. В конце концов, это далеко не сиюминутный порыв, навеянный размышлениями о смысле жизни, иначе я развелся бы в тот же день, как понял, что без Настьки мне вилы.

Но подходящий момент с минимальными рисками настал только сейчас. У Можайского, наконец, получилось под благовидным предлогом убрать тестя с должности председателя краевого Законодательного собрания, а Ларкин брат смог взять кредит, чтобы выкупить мою долю лесопилки, так что проблему и ценность они для меня больше не представляли. Оставалось только мирно решить вопрос с Ларисой.

Получится ли? Я, если честно, не уверен. Но пока правда о нас с Настькой не всплыла, меньше вероятности, что жена пойдет на принцип и начнет вставлять мне палки в колеса своими десятью процентами акций. Да и я все же рассчитываю, что она, в первую очередь, будет думать о благополучии и безопасности наших детей, нежели о своих бабских обидках.

– То есть – оформим брачный договор задним числом и на неделе подашь заявление на развод, – поясняю сухо. – Ситуация накаляется, не знаю, смогу ли избежать суда. Зойка, кажется, что-то намутила. Конечно, мы будем пытаться перекинуть аварию и ряд сделок, оформленных задним числом, на Назарчуков, но сама понимаешь, это писано на воде. Начинается очень грязная возня, в ход пойдёт всё и все. Мне нужно быть уверенным, что ты с детьми в безопасности, как и наши деньги. Все недвижимое имущество оформим дарственной на детей, так мы избежим возможной конфискации, остальное, не считая оффшорных счетов, тебе и детям пополам, считай, это компенсация за двадцать лет и десять процентов акций. Перепишешь их на меня при разводе. Никакой связи с заводом у тебя быть не должно. Как только подготовят документы, вы уедите. Для всех, даже для родителей, просто, как будто в отпуск на весенние каникулы. И пока все не уляжется, будете переезжать каждые две недели. Думаю, до августа вопрос с заводом будет закрыт, и тогда уже, как и планировали, осядите в Калифорнии под своими именами.

– А ты?

– А что я? Так просто мне не позволят выйти из игры, так же, как и занимать дальше директорское кресло. Буду искать пути. Чем закончится – неизвестно.

– А мне кажется, все тебе давно известно, Долгов, – вдруг заявляет Ларка, глядя на меня в упор. – Это ты перед другими можешь строить из себя простоватого братка, а я тебя хитрожопую сволочь знаю…

– Неужели? – иронизирую, не скрывая удивления. – По-моему, ты меня переоцениваешь.

Ларка усмехается.

– Нет, скорее – я тебя всегда недооценивала. Впрочем, как и ты меня, – улыбается она приторной, акульей улыбкой, и я четко понимаю, что хрен мне, а не мировой развод. И следующая фраза это только подтверждает:

– Неужели ты всерьез думаешь, что я поверю в твои проникновенные речи и соглашусь на огрызки?

– Огрызки? – охреневаю я. – Почти миллиард долларов? Ты еб*нулась?

– Нет, Сереженька, – продолжает она наигранно скалиться. – Ты, конечно, можешь и дальше считать меня дурой, которая спит на ходу, но уж поверь, я примерно представляю, сколько ты поимеешь с завода и своих оффшоров, так что… в жопу твой «почти миллиард»! Пока мои дети и я не получим все, что нам от тебя причитается, никакого развода и акций ты не увидишь, даже не надейся!

То, каким тоном и с каким выражением лица это сказано вызывает у меня лютое бешенство. Все внутри вскипает, и я едва сдерживаю себя, чтоб не прибить эту дуру.

Всякое ожидал, но не такой тупой ненависти и злобы, которой от нее фонило, как от Чернобыля радиацией. А ведь еще трахаться со мной собиралась ночью. Лицемерная тварь.

– Ты вообще соображаешь, что мелешь? Я тебе говорю про безопасность наших детей, а ты про что? – цежу сквозь зубы, хоть и понимаю, что сейчас бесполезно вести диалог. Ларка на эмоциях не в состоянии адекватно оценивать мои слова.

– О, не волнуйся, я соображаю, – парирует она задрожавшим от гнева голосом. – И прекрасно понимаю, что, если бы не твоя шлюшка, никакой бы развод тебе не понадобился. Точно так же отправил бы нас на пару месяцев в тур по Европе и все. Поэтому не надо мне про безопасность детей втирать! Я все вижу, Долгов! Вижу, что с тобой творится и куда тебя несет. Ты совсем от своей шалашовки мозг потерял. Спускаешь на нее миллионы, домой дорогу вообще забыл. Плевать тебе, что дети ждут и скучают. Лишь бы вам с ней было хорошо, а она и рада веревки вить. Наверняка поставила тебе ультиматум: либо развод, либо пошел на х*й, вот ты и мечешься вторую неделю, как придурок.

– За языком своим следи, пока я тебя в чувство не привел!

– А что такое? Не нравится, когда правду говорят?

– Какую правду, дура? – повышаю голос, захлебнувшись злостью. – Если бы я не хотел с тобой разводиться, то хоть ультиматумы, хоть убей!  Но ты у меня уже вот здесь, понимаешь, вот здесь?! – провожу ребром ладони по шее, отчего Ларка бледнеет и поджимает губы в попытке сдержать подступившие слезы, которые меня ничуть не трогают. В конце концов, не я начал этот скандал. – Чего ты добиваешься? Ты кого тут из себя корчишь передо мной? Да я с тобой разведусь, и хер ты у меня вообще, что получишь! Потом сколько хочешь тряси своей правдой, мне вообще по х*ю!

– Ну, давай, – орет она в ответ. – Давай! Как только разведешься, я в тот же день не то, что продам, подарю твои гребанные акции Назарчукам, и ты слетишь с директорского кресла. Вот тогда я посмотрю, как тебе будет «по х*ю», и на любовь твою посмотрю, а то ишь разведется он!

– Ты совсем что ли рехнулась?! Это будущее наших детей. Приди уже, наконец, в себя. Хватит истерить!

– О, я в себе, Долгов! Очень даже в себе! Поэтому, если ты думаешь, что, прикрываясь будущим моих детей, прогнешь меня на свои условия, то хер ты угадал! Мне плевать, что это аж целый «почти миллиард долларов». Еще раз повторяю: мои дети не будут довольствоваться огрызками с твоего барского плеча, в то время, как какая-то пробл*дь получит все то, на что я угробила все свои нервы и молодость. Выбирай: либо твоя шалашовка, либо завод!

У меня вырывается смешок, а потом я и вовсе начинаю хохотать, ибо это какой-то сюр.

– Ты что, в самом деле думаешь, что я чего-то недодам своим детям? – уточняю, не веря, что она на полном серьезе выдала эту ересь.

– Знаешь, я много чего не думала, Долгов, – усмехается Ларка, не скрывая горечи, – но ты каждый раз расширял границы своих «возможностей», поэтому извини, но я не собираюсь больше полагаться ни на тебя, ни на твои отцовские чувства. В Новогоднюю ночь ты с успехом доказал, что такой же, как и все мужики: как только появилась баба, в которую ты действительно влюбился, дети тебе стали по боку.

Я не знаю, что на это ответить. Смысла что-то объяснять и оправдываться не вижу никакого. Разговор глухого со слепым, поэтому устало заключаю:

– Ты бредишь и накручиваешь, Лар. Я понимаю, что это нелегко принять, но я развожусь не с детьми, а с тобой. Так что сама прекращай прикрывать ими свою злость и рвать на себе тельняшку. Ты же понимаешь, что тебе со мной не тягаться. Я все равно получу развод на своих условиях, и даже, если ты продашь акции Назарчукам, вряд ли они сильно пошатнут мое положение. Да, придется нелегко, но я все равно выкарабкаюсь.

– Выкарабкивайся, конечно, Серёж, – улыбнувшись, ехидно парирует она. –  И береги свою зазнобу, потому что, когда я узнаю, кто она, поверь, сделаю тебе очень больно, если, конечно, это не очередной мимолетный порыв твоей жаждущей перемен души.

– Вот только попробуй и останешься сиротой, без брата и, конечно же, без моих детей, – предупреждаю таким же елейным тоном, хотя внутри все клокочет от ярости.

– Даже так? – скалиться Ларка еще шире, на что я отвечаю не менее лучезарным оскалом. – Ну, пожалуй, я рискну. А ты подумай, кем ты будешь в глазах своих детей, если оставишь их без дедушки и бабушки, и чью сторону они в итоге выберут. В конце концов, они уже взрослые, все понимают и могут принимать решения сами. А пока советую появляться дома на ужине и делать вид, что все хорошо, иначе выкарабкиваться тебе придется уже сей…

– На х*й пошла со своими советами! – обрываю ее, чувствуя, что еще чуть-чуть и контролировать себя не смогу. Видимо, поняв, что я на грани, Ларка, больше ничего не говоря, покидает столовую. Втягиваю с шумом воздух и тоже иду на выход.

Наплевав на алкоголь в крови, сажусь за руль и лечу на бешеной скорости в боксерский клуб, где до состояния полнейшего бессилия молочу грушу. Благо, в зале я один и никто не видит моего припадка.

Однако, когда я без сил падаю на лавку у стены, легче мне не становится. Все равно рвет на ошметки, кипит внутри и давит с такой силой, что я задыхаюсь от бешенства и напряжения. Чувство, будто со всех сторон на меня надвигаются стены, и нигде, сука, ни одного гребанного просвета.

Не знаю, куда бы меня понесло на волне подкрадывающегося депресняка, но от упаднических мыслей отвлекает приглушенный бас:

– Серёга, ты что ли?

Поднимаю голову с лавки и вижу двухметрового, косматого амбала с бородищей, как у попа. Прищурившись, вглядываюсь в этого медведя. Рожа вроде знакомая, но не сразу вспоминаю откуда.

– Гридасик, ты? – наконец, узнаю своего товарища по фазанке и боксу. Добрый был пацан, скромный, за что и поплатился, связавшись с курвой, из-за которой посадили на херову тучу лет.

– Я, – кивает он, расплываясь в смущенной улыбке и, не решаясь подойти, неловко топчется на месте, сжимая в своих ручищах-кувалдах шапку.

Эта неуверенность цепляет что-то там у меня внутри.

Оказывается, я еще не очерствел к чужой судьбе, и мне жаль, что отличного парня, у которого был и талант, и перспективы, и хорошее воспитание, сломали обстоятельства.

– Как жизнь, Гридас? Давно вышел? – улыбаюсь в ответ и, поднявшись с лавки, крепко жму протянутую руку.

Этого хватает, чтобы Гридасик приободрился и почувствовал себя уверенней.

– Да давно уже. Год назад.

– А че даже не заглянул?

– Да, как-то, – замялся Гридасик, отводя взгляд, – неудобно было. Мать сказала, ты после того, как я просрал УДО, махнул на меня. Спасибо, кстати, что матери помог в первые годы, да за передачи!

– Дурень – ты, Гридасик, – качаю головой, поражаясь этой то ли скромности, то ли глупости. – Ну, хоть устроился?

– Ну, так… -усмехается он невесело. – Гружу, мету, подсобничаю. А больше нигде и не берут. Хотел в тренера, думал, раз Димка щас тут всем заведует, может, возьмет меня по блату. Все -таки, как никак, я – заслуженный мастер спорта СССР.  Но… отказал, короче.

– Нашел к кому ходить. Диман своей собственной тени боится, а ты хочешь, чтоб тебя с судимостью к детям пустил.

– Да я же в жизни никогда…

– Родителям этого не объяснишь, – обрываю его возмущенный возглас и, хлопнув по плечу, резюмирую. – Ладно, Гридасик, не расстраивайся. Поехали выпьем за встречу, заодно перетрем кое-что. Есть у меня для тебя работенка. Ты вовремя очень, а то я, как раз, не мог надежного человека найти…

– Серёг, не пойми неправильно, но, если что-то незаконное, то сразу говорю, я – пас, своё отсидел, – в миг насторожившись, предупреждает он. Отказ дается ему нелегко – это видно, поэтому спешу успокоить.

– Не кипишуй. Ничего криминального. Мне надо, чтоб тебя к падчерице губернатора в охрану взяли. Они сейчас, как раз, весь штат сотрудников меняют, нужна свежая кровь.

– В смысле, к этому? К генералу? – ошарашенно уточняет Гридасик, видимо, даже не рассчитывая, что я ему что-то серьезное доверю.

– К нему самому, – подтверждаю, едва сдерживая улыбку и в то же время тяжелый вздох. Такой у Гридаса вид, словно я в нем не человека, которому под силу такая работа, увидел, а, как минимум, новую жизнь подарил.

Впрочем, возможно, так оно и есть. И от этого, если честно, холодок пробегает. Я ведь тоже из-за своей дурости мог спокойно загреметь в тюрягу молодняком и все просрать. Спасибо, что фартовый уродился.

Хотя интересно, нагнуло бы меня также? Сжимал бы сейчас шапку, пригибал бы голову перед более успешными товарищами?

Хочется, конечно, блатануть, мол, это чья угодно, но только не моя история. Однако, я достаточно видел в этой жизни и знаю, что она может прогнуть любого. Даже тогда, когда, казалось бы, ты покорил все Олимпы.

Поэтому, глядя на Гридасика, отчетливо понимаю, не время для депрясняков, соплей и уныния. Сейчас собраться надо и зубами рвать шакальё поганое.

Погруженный в свои мысли, переодеваюсь и везу Гридаса к Михалычу. Там никто нас вместе не спалит, а для моих планов это важно, да и нажраться можно от души, что мне позарез этим вечером нужно, иначе разорвет к х*ям.

По дороге обмозговываю идею насчет внедрения Гридасика в Настькину охрану.  Я давно уже собирался приставить к ней своего человека, но все никак удобного случая не представлялось, да и человека надежного, с понятиями не было, а тут прямо двойная удача.

Настькина мамаша, поняв, что кто-то из прислуги помог дочери бежать, распустила весь штат и теперь тщательно подбирала новый. Хорошо, что я в свое время понял, что обслуживающий персонал – это не хухры- мухры, а очень важный винтик в системе безопасности. Практически все у меня были из дальних родственников и чем-то мне признательны. Конечно, это не избавляло от крыс, но все хоть не пальцем в небо, как сейчас приходилось Можайским.

Не скажу, что на все сто уверен в Гридасике. Проверю еще, пробью. Но на первый взгляд кажется очень удачным вариантом: без крысиных замашек, даже в «козлы» на зоне не пошел, а это о многом говорит. К тому же благодарен мне за мать, языком попусту не чешет, да и в форме хорошей. Приодеть, в божеский вид привести, документики подчистить и вуаля.

Так в конечном счете я и поступил, и дело выгорело –  Гридасика взяли. Через неделю он мне позвонил и, наконец, сообщил долгожданную новость:

– Серёг, вернулись. Через полчаса повезу девушку в колледж.

Чем меня накрыло – сложно описать. Чувство, будто двести двадцать шарахнуло: тут тебе и радость, и злость, и возбуждение. В колледж я летел, как угорелый, кое-как дождавшись второго урока. Внутри все кипело, пенилось, словно горная река по весне, наполнившись водой с ледников, безбашенно неслась вперед, не обращая внимания ни на скалы, ни на берега.

Припарковавшись, неимоверным усилием воли взял свои эмоции под контроль и, нацепив на рожу невозмутимое выражение, вышел из машины.

Охрана наших деток торчала тут же – на парковке. В здание колледжа их не пускали. Там была своя служба безопасности, за которую мы платили бешеные деньги.

Первым делом, для приличия, зашел к куратору. Она тут же взяла меня в оборот и начала грузить. Еле отвязался.

Узнав в каком кабинете сейчас группа дочери, поспешил заглянуть к ней, надеясь, что Настька все поймет и выйдет ко мне во время пары. Однако, в аудитории ее не оказалось.

Перекинувшись с дочерью парой слов, обосновал свой визит вызовом куратора. Благо, Ларка состояла в каком -то комитете при этой элитной богадельне.

Когда прозвенел звонок, пошел на поиски моей неуловимой. И как только завернул за угол, увидел ее на лестничном пролете рядом с каким -то пацаненком.

Стоит, слегка прогнувшись, отчего задница едва не выглядывает из-под короткой, клетчатой юбчонки. В одной руке держит журнал, в другой –  телефон, и набирая в нем что-то, кокетливо улыбается паскуда. А пацан пялится на ее ножищи, упакованные в тонюсенький, черный капрон и какие -то бл*дские гетры. Я тоже смотрю на этот наряд аля «студентка из порно» и просто зверею.

Значит, я месяц чуть ли башкой не бьюсь, ища выход. Не сплю, не жру, не трахаюсь, а ей, будто вообще похер: отдохнувшая, цветущая, глазками стреляет, звонит кому-то.

Не знаю, что бы я сделал в следующее мгновение, но тут у меня начинает звонить телефон. Настька резко оборачивается. Встречаемся взглядами и, как два завороженных придурка, смотрим друг на друга под пиликанье моего сотового.

Опомнившись, Настька прекращает звонить. Протараторив что-то пареньку, возвращает ему телефон и спешит ко мне. Правда, не дойдя нескольких шагов, замирает и смотрит. Нет, жрет своими зеленющими, горящими глазищами, разжигая внутри меня пожар похоти и чего-то настолько сильного, что я едва держу себя в руках. Хотя хочется схватить ее, впечатать в себя и никогда больше не отпускать.

– Я тебе сейчас звонила, – нарушает она напряженную тишину, а меня прямо бешенством накрывает. Звонила она…

– Правда что ли? – отзываюсь с издевательским смешком. – А месяц назад ты, бл*дь, до этого додуматься не могла?

Настька тяжело сглатывает и просит тихо:

– Не злись.

– Да я убью тебя паскуду! – обещаю вкрадчиво, чувствуя, как между нами накаляется воздух.

– Убей, – помедлив, вдруг выдыхает она и, облизнув губы, смотрит так, что у меня моментально встает член, и все пробки, нахрен, вышибает. Слышу ее участившееся дыхание, и перестаю соображать, зная, что она уже течет, что хочет не меньше моего.

– В подсобку веди или туалет, – распоряжаюсь хрипло. Но Настька, прикусив нижнюю губу, качает головой.

– Не сейчас.

– Сейчас!

– Мне нужно журнал отнести, препод ждет.

– Мне пох*й, кто там тебя ждет.

Она пытается сбежать, но я перехватываю ее за плечо и дергаю на себя, отчего ее с размаху впечатывает в мой корпус, и это подобно взрыву. Втягиваем с шумом воздух, смотрим друг другу в глаза и плывем, едва сдерживаясь, чтобы не начать трахаться прямо здесь.

– Либо веди, либо я тебя щас вы*бу возле этого окна, – цежу сквозь зубы и наклоняюсь, чтобы поцеловать.

– Ты с ума сошел?! Увидят, – отшатнувшись, шипит она и, словно по заказу, из-за поворота появляется какая-то преподша.

– Настя, ты почему не на уроке? Что происходит? – красноречиво смотрит она на мою руку, сжимающую Настькино плечо.

– Все в порядке, Дарья Вячеславовна, я уже иду, – натянуто улыбается Сластенка и спешит высвободиться из моего захвата.

– Иди, куда я тебе сказал, – требую едва слышно, она осторожно кивает и, что-то протараторив, летит к лестнице. Обернувшись, жестикулирует мне, что будет ждать внизу и скрывается за поворотом.

Я же на несколько минут застреваю с преподавателем литературы. Оказывается, она давно жаждет со мной увидеться и высказать, какую хамку-дочь я воспитал.

В другое время я бы, конечно, вступил в полемику, высказался. Но сейчас у меня было совершенно не то состояние. Молча кивнув, махаю на прощание рукой и под возмущенный взгляд, спешу следом за Настькой.

Правда, спустившись вниз, обнаруживаю пустой коридор. Уже хочу взорваться, но тут открывается какая-то совершенно неприметная дверь, и Настька машет мне.

Как только оказываемся в темной подсобке, словно дикие набрасываемся друг на друга. Прижимаю Настьку к двери и, распластав на ней, целую, как ненормальный, сминая ее губы, вылизывая горячий рот языком, одновременно забираясь руками под ее юбчонку и сжимая с силой упругие ягодицы.

– Падла, шею бы тебе свернуть за твои выходки, – шепчу между поцелуями.

– Сверни, – соглашается она, задыхаясь и будто не слыша. – Я сама себя ненавижу. Не могу без тебя. Так соскучилась… Любимый мой, единственный.... Я так по тебе соскучилась…

Она еще что-то приговаривает, а меня распирает от злости.

Сучка, научилась веревки из меня вить. Влить бы ей по первое число, чтоб на всю жизнь запомнила. Но мне ее тоже настолько не хватало, что теперь трясет, как долбанного наркошу при виде дозы. Хочу. Дико хочу эту чокнутую девчонку.

Словно слыша мои припадочные мысли, она хватается за ремень на моих брюках и лихорадочно пытается расстегнуть. Помогаю ей, она тут же спускает их вместе с боксерами и, не успеваю я среагировать, как опускается передо мной на колени.

– Насть, – пытаюсь поднять ее, но она отталкивает мои руки.

– Хочу в рот, – заявляет непререкаемым тоном и проводит языком по яйцам, а после посасывает их.

У меня же мир перед глазами меркнет от накатившего горячей волной удовольствия. Сжимаю в кулаке ее волосы и закрыв глаза, отдаюсь ощущениям, едва сдерживая стоны от каждого движения ее губ и языка. Правда, надолго меня не хватает. Как только она полностью берет член в рот, и самозабвенно начинает сосать, чувствую, что еще пара секунд и я позорно кончу, как пацан, которому впервые делают минет.

 Поэтому поднимаю ее с колен, впиваюсь в распухшие, пахнущие мной губы, и не спеша целую, давая себе передышку. Однако Настька, сгорая от нетерпения, отталкивает меня, и сама поворачивается лицом к двери. Уперевшись в нее руками, расставляет ноги пошире и прогибается в спине, подставляясь под меня. Всем своим видом крича: «Ну, давай же, трахни меня!»

Когда девочка так сильно хочет – это невозможно игнорировать. Задрав юбчонку, стягиваю с Настьки колготки с трусиками и провожу головкой члена по отчаянно мокрым складочкам.

– Возбуждает тебя, Настюш, сосать член, да? – резюмирую, продолжая ласкать ее, размазывая обильно – текущую смазку.

Настька дрожит и постанывает.

– Пожалуйста, –  чувственно отзывается она, прогибаясь еще сильнее, словно кошка.

– Какая голодная девочка, – приговариваю на автомате и вхожу в нее сильным толчком, отчего Настька всхлипывает и покрывается мурашками, я же, навалившись на нее и придавив к двери, прикусываю ее шею, чтобы не застонать и не начать материться.

То ли за месяц отвык, то ли правда там у баб из-за отсутствия секса сужается, но чувство, будто она снова гребанная девственница: сжимает так, что это какой-то лютый п*здец. Хочу кончить.

Так в ней горячо, влажно, узко. С одного толчка просто уносит. Забравшись руками ей под свитер, ласкаю ее грудь. Мимоходом отмечая, что она у нее немного увеличилась. Да и вообще Сластенка набрала свои потерянные килограммы: округлилась снова, налилась вся. Красивая, сочная. Ласкаю ее, глажу, проникаю в нее как можно глубже и сильнее. У нее там все хлюпает, течет мне на яйца. Она уже не просто хнычет, а стонет в голос. Зажимаю ей рот ладонью и трахаю в быстром, жестком темпе.

– Да. О, боже, да! – чуть ли не рыдает она, подмахивая мне, насаживаясь на член с еще большей силой.

Чувствуя, что скоро кончу, стимулирую клитор и целую Настьку, зная, как ее возбуждает, когда мой язык и член одновременно глубоко в ней.

И да, задрожав, она кончает, а я следую за ней, спуская на ее румяные от моих шлепков ягодицы.

Несколько долгих минут мы стоим, не шевелясь и загнанно дышим, приходя в себя.

– Ну, привет, – обернувшись, легонько касается она моих губ своими. – Отошел или все еще злишься?

– А ты, как думаешь? – отстранившись, уточняю насмешливо, поправляя одежду.

Настька хмыкает

– Думаю, прибаутка про то, что нет проблемы с мужиком, которую нельзя решить минетом, правдива – заявляет она с самодовольным видом и, стерев с задницы мои следы, натягивает трусики с колготками

– Да ты что?! – не могу сдержать смешок и притягиваю ее к себе. – Ну, положим, настроение ты мне подняла, но проблема-то так и осталась.

– Знаю, – вздыхает она тяжело. – Но давай, не сейчас. Меня с журналом ждут. Еще не хватало, чтобы стали искать.

– Ладно, встретимся тогда в нашем доме, – соглашаюсь, признавая, что выяснять отношения в подсобке и уж тем более, заниматься в ней сексом – безумие чистейшей воды.

– Сереж, меня мама пасет днями и ночами. Я первый день куда-то смогла выехать, у меня даже телефона нет…

– Зато у тебя есть охранник, который отвезет тебя туда, куда ты ему скажешь, – заключив ее лицо в ладони, целую в кончик носа.

– Вот как? – понимающе тянет Настька.

– Именно.

– Шустрый ты.

– Ну, так я состарюсь, пока дождусь твоих инициатив.

– Ой, знаешь, что, – закатывает она глаза и тут же напряженно застывает. -Ты слышал?

– Что?

– Какой- то шорох там, – указывает она на неосвещенную часть подсобки.

– Ну, крыса или кошка какая-нибудь, – отмахиваюсь.

– А мне кажется, там кто-то есть.